Прекращая войну

Эстрилии два месяца назад исполнилось шестьдесят семь. Она считала, что успела научиться разбираться в людях: отделять врагов от друзей, лицемеров от искренних, безумных от нормальных, преданных от подхалимов. К ней было не так уж и просто подобраться, но те, кого Эстрилия держала рядом с собой, никогда не чувствовали давления ее власти. Она всегда соглашалась выслушать, если имела дело с речами разумных людей. Сейчас, за многие годы своего правления, она была в полном смятении. Конечно же, всему виной этот капитан. Мальчишка. Марк Адель Вайер. Какое-то безумие… Если он перешел на сторону Лайтерана, зачем было возвращаться домой и заявлять об этом? Чтобы попасть под трибунал? Эстрилия знала Марка по нескольким личным встречам, и оба они, как ей показалось, результатом этих встреч остались удовлетворены. В первый раз она приняла его в свою армию, как принимала каждого новобранца, прошедшего с десяток битв, во второй — назначила капитаном, придя к мысли, что он — достойное пополнение для команды ее преданных людей. Во время обеих встреч он показался ей разумным, уравновешенным молодым человеком, способным принимать обдуманные решения. Что же теперь? Марк снискал себе дурную славу из-за экстравагантности своих планов, но они всегда срабатывали, так что Эстрилия закрывала глаза на нарушения и оставляла его в звании, даже если он терял весь отряд. У нее было не так уж много толковых помощников. Иногда она интересовалась делами капитана, но не слишком часто, из чистого любопытства. Около месяца назад он пропал, исполняя свой самый дерзкий замысел — проникновение на Ортонию. Как Марк оказался на стороне Лайтерана? Зачем? Это часть его нового плана? Все эти вопросы интересовали Эстрилию, но у нее не нашлось времени на встречу с капитаном после его странного появления, так что она просто распорядилась отправить его в темницу на нижних уровнях замка. Теперь же, когда трудовой день подошел к концу, и все дела, что требовали ее немедленного рассмотрения, были разрешены, королева задумалась о молодом капитане. Следовало бы поговорить с ним и выведать, что у него на уме. Эстрилия расплела свою сложную прическу, придающую голове дополнительный объем, расчесала темно-каштановые волосы и стянула их в простой хвост. У нее не было слуг. Чем больше вокруг ошивается народу, тем больше возможности для предателей, изменников, сплетников и шпионов. Достаточно охраны, которая дежурит на всех входах и выходах из замка. Не может же кто-то просто возникнуть посреди коридора, из воздуха? Закончив с прической, она переоделась в простой брючный костюм, обычно используемый ей в выходные дни, когда никакие важные дела не отвлекали ее официально, но могли потребовать присутствия в любой момент — тут деловой стиль в одежде никогда не выглядел лишним. Взглянув на себя в зеркало последний раз, Эстрилия пришла к выводу, что выглядит неплохо для уставшей женщины шестидесяти семи лет. Она сохранила горделивую прямую осадку с самого студенчества, и всегда была одного роста со многими мужчинами, если они не выглядели, как великаны. Талия у нее тоже была, не такая, как сорок лет назад, но вполне неплохая для женщины ее возраста. Морщины Эстрилия особенно не прятала, разве что капелькой косметики. Все отлично знали, сколько ей лет, обманывать было некого. Но при встрече многие оказывались приятно удивлены ее живости и острому уму. В последнее время, правда, ей постоянно казалось, что она принимает неверные решения. Иного пути, однако, не удавалось разглядеть, как королева не пыталась. Утомительно стоять у власти, тем более, в их-то непростые времена. Иногда Эстрилия просто мечтала о минутке спокойствия, но чаще всего сознавала, что не может себе ее позволить: хрупкое равновесие, в котором они находились, могло быть разрушено в любую секунду. Война шла с переменным успехом, но в основном удача оказывалась на стороне ящеров, а не людей. Земляне, как могли, компенсировали свое физическое несовершенство технологиями, новыми видами оружия и превосходящей численностью; ресурсы, однако, исчерпывались слишком быстро. Необходимость заключения мира вырисовывалась достаточно определенно еще с прошлого года, сейчас же, однако, почти не оставалось выбора — или это, или полное поражение в войне. Достаточно головной боли для того, чтобы потерять всяких сон и покой, а тут еще этот Марк… Сейчас каждый преданный человек был на счету, и оттого странное предательство капитана внушало Эстрилии большое недоверие. Лайтеран не мог предложить ему того, что предлагала она. Король Генрих Унтэль — просто самодовольный болван и клоун. Марку было незачем переходить на его сторону. Значит, есть что-то другое… Эстрилия вышла из комнаты, плотно закрыв дверь своего кабинета. Она могла бы позвать охрану и приказать им притащить мятежного капитана, чтобы расспросить его, но многолетний опыт подсказывал, что мальчишка не станет говорить при подчиненных. Что бы он ни задумал, лучше всего будет побеседовать с ним наедине, тем более, сейчас он надежно связан и сидит за решеткой. Все камеры звукоизолировали и отделяли непроницаемыми стенами от других, чтобы заключенные даже не могли видеть друг друга и тем более не были способны договориться и устроить переполох, а значит, поговорить с капитаном с глазу на глаз не составит труда. Королева прошла несколько пустых коридоров и лестничных пролетов, прислушиваясь к тишине, завладевшей замком. Охрана рассредоточилась, в основном, на внешних позициях, а потому она могла не опасаться того, что встретит кого-нибудь на пути. Если бы она по неосторожно натолкнулась на собственных людей, ее, разумеется, остановили, начали бы возражать против необходимости одиночного путешествия и навязали бы какую-нибудь компанию. Эстрилии удалось благополучно проскочить мимо всех постов и оказаться около дверей на тюремный этаж без попутчиков и сопровождающих. Эти двери не требовали физической охраны: они запирались на специальные электронные замки, защищенные от взлома, а внутри из отверстий в стенах выглядывали пулеметы, реагирующие на любую движущуюся цель, если она покидала клетку без ввода специального пароля. Эстрилия открыла двери тюремного отсека и вышла к закрытым камерам, протянутым около стен бесконечным рядом. Немногие из них были заняты: приговоры выносились быстро, не тратя времени на предателей или солдат Лайтерана, если те не подлежали обмену на своих пленных. У королевы оставалось не так уж много времени, чтобы поговорить с Марком. Когда она вошла, наверху зажглись сильные галогенные лампы, ярко осветившие все черные кубы запечатанных клеток. Женщина остановилась у самых дверей. Последний раз ей пришлось посетить тюремный отсек всего два дня назад, выслушивая хвастливые россказни командующего охранным подразделением, рассказывающего ей о том, как усовершенствовали тюремные камеры за последний год. Королева, несмотря на очевидную скуку его отчета, прошлась по всему этажу и все посмотрела. Она завела для себя правилом обязательную проверку каждой из своих служб, хотя бы раз в полгода. Все было в порядке. Но теперь… Эстрилия прищурилась, разглядывая пол. При ее росте следовало бы наклониться, но она сохранила неплохое зрение и без всякого приближения к каменным плитам понимала, что их разбили пулеметные выстрелы. Если бы кто-то из заключенных пытался сбежать, ей бы, несомненно, сообщили об этом. Или подобное случилось совсем недавно? Эстрилия прошлась вдоль осколков камня, оставшихся от плиты, закрывающей бетонный пол. Крови она не нашла. Подняв взгляд на стену, королева обнаружила оба пулемета, безжизненно высунувшиеся из своих щелей, поникшие так, будто в них больше не было никакого толку. Наверное, закончились патроны. Неприятное ощущения того, что вокруг происходит что-то, о чем она не имеет никакого понятия, заставило Эстрилию вернуться к двери и небольшой панели управления. Если ввести код, на экране высыпал список имен с указанием камеры: так она могла отыскать, куда посадили Марка, чтобы позднее снять защитные и звукоизоляционные щиты с его клетки и поговорить с ним. Постоянно оглядываясь на пустой проход между закрытыми камерами, она ввела пароль и получила все необходимые данные. Камера пятьсот тридцать четыре. Не слишком далеко от входа. Эстрилия отошла от закрытых дверей и пошла по проходу, напрасно прислушиваясь к окружающей тишине. Заключенные внутри своих клеток могли бы кричать, сколько им вздумается, барабанить по стенам кулаками, царапать их ногтями до крови или биться головой: наружу, в любом случае, не просачивалось ни звука. Небольшой сигнал подавался в главный центр управления лишь в том случае, если камера больше не фиксировала внутри себя жизни, что означало смерть пленника. Тишина пугала больше, чем шум. Эстрилия не оборачивалась, но ей постоянно казалась, что она слышит за собой чьи-то шаги, хотя никаких звуков и не было. В отсутствии реальной опасности мозг принялся выдумывать воображаемую, пытаясь испугать королеву. Возможно, подсознательно она замечала какие-то признаки беды, и бессознательное пыталось достучаться до нее, пугая всякими выдуманными ужастиками, но Эстрилия уже не могла уйти. Она собиралась довести дело до конца. Из проклятых камер невозможно сбежать. В пулеметах, должно быть, произошел сбой системы, только и всего. Они ошиблись и зачем-то начали палить по воздуху — ничего страшного. Невозможно все время поддаваться паранойе. Эстрилия прожила уже достаточно, чтобы не убегать от своих страхов. Она дошла до камеры с серым, едва заметным номером «пятьсот тридцать четыре». Ей потребовалось ввести семизначный цифровой код, необходимый для открытия клетки с помощью разрешения королевы. Преграды, делающие решетку полностью черной, разошлись в сторону, обнажив небольшое внутреннее пространство. Заключенным полагался железный стол, прикрученный к полу, простой стул около него и маленький закрытый угол, выделенный под туалет. Если пленник находился внутри туалета, над дверцей загорался специальный значок. Сейчас он был потушен, но камера отчего-то оказалась пуста. Сперва Эстрилия подумала, что просто ошиблась клеткой, но, введя запрос на сенсорной панели, прикрученной к внешней стороне решетки, получила верное имя заключенного: Марк Адель Вайер. Тогда она решила, что сбой дал центральный компьютер. Сначала пулеметы, а потом еще и это… Ее разум не желал признавать очевидного. Клетка не была взломана или как-то повреждена — она функционировала нормально. Значит, если пленник оказался на свободе, ему помог кто-то извне. Но зачем кому-то делать это? Королева развернулась к проходу, по которому пришла, и вернулась к главному компьютеру. Он показывал оптимальное состояние всех камер, а при запросе истории выдал, что она была единственной, кто пришел после того, как Марка заключили в темницу. Это противоречило здравому смыслу. Эстрилия попыталась добиться у программы всех данных касательно тех, кто заходил на этот этаж если не сегодня вечером, то хотя бы в течении дня, до того, как капитан прилетел и добровольно сдался в плен, заявив, что перешел на сторону Лайтерана. Она уже просмотрела все списки и выделила для себя тех людей, которым меньше всего доверяла, когда кто-то со спины закрыл ее глаза руками, словно хотел поиграть. — Как думаете, кто? — Марк? — они были не настолько хорошо знакомы, чтобы Эстрилия узнала голос капитана, но двери позади нее оставались закрыты, а разум допускал худшие предположения. — Да, моя королева? — спросил он, так, словно она задала вопрос. Эстрилия не пыталась вывернуться или обернуться на него. Как бы капитан не выбрался на свободу и что бы не замыслил, они вряд ли были на одной стороне. Ему ничего не стоило просто убить ее. Женщина запоздало пожалела о том, что не взяла с собой никого из охраны. — Если я спрошу, кто тебя освободил, ты мне ответишь? — спросила она, сохраняя внешнее спокойствие. Ее род деятельности требовал сохранять невозмутимость в любой ситуации, не допуская никаких личных переживаний в профессиональную сферу. Эстрилия считала себя способной на многое, но терпение и невозмутимость являлись ее главными преимуществами, что бы не произошло. — Никто меня не освобождал. — Марк убрал руки от ее лица и развернул к себе, вовсе не грубо, как она опасалась, а достаточно деликатно, без резкости безумца или беспощадности врага. Его кожа выцвела до неестественно-белого, и смотрел он в сторону, будто там что-то происходило. Королева заметила дрожь в пальцах капитана, такую сильную, что он не смог бы написать ни слова. Пригладив темные волосы, болезненно контрастирующие с белым цветом кистей рук и лица, Марк взглянул на нее прямо. Это случилось на секунду, но ей хватило. Мятный цвет глаз сделался грязно-серым. Зрачок приобрел ромбовидную форму. Эстрилия подумала, что так не выглядят глаза человека. — Что вы так смотрите на меня? — спросил капитан, не смущаясь ее взгляда. Улыбнувшись, практически, как прежде, он резко сделался серьезным. Улыбка исчезла. — Мне нужно ваше небольшое содействие. Понимаете ли, сломать ракетную установку будет намного проще, если мне будет известен код ее запуска. — Ты собираешься вывести из строя установку? Ради победы Лайтерана? Что такого тебе пообещал Генрих, чего не могу дать я? — Эстрилия больше не ощущала страха. Ракетная установка, о которой они говорили, была единственным шансом заключить мир с ящерами, а если что-то пойдет не так — навсегда заткнуть пасть бешеным псам Лайтерана. Лишиться ее значило признать свое поражение. Она могла бы выбросить свою корону на помойку, если бы с установкой что-нибудь случилось. — Не переживайте, моя королева, я не имею ничего общего с Генрихом. Мне пришлось надеть мундир одного из его людей, чтобы меня поймали и привели в эту темницу. Я хочу закончить войну не меньше вашего, и я добьюсь этого договора, чего бы мне это не стоило. Установки лишь затрудняют все дело. Я знаю, у вас нет никаких причин доверять мне, но я прошу вас рискнуть… — Марк опустился на одно колено и склонил голову, приложив руку к груди. — Может быть, я для вас всего лишь один из множества капитанов, которого вам никогда не запомнить, но вы для меня всегда были примером для подражания. Вы стали светом в моей жизни, когда меня уже достало мародерствовать и убивать ящеров за плату. Позволив вступить в армию, вы подарили мне новую жизнь. Вы всегда были для меня идеалом. Я не хочу применять в вашем отношению силу, но, если вы не согласитесь помочь мне, придется. Я бесконечно уважаю вас, моя королева, но сейчас мне нужно пойти против вашей воли, чтобы спасти тех, кто мне дорог. — Ради дорогих людей мы иногда готовы на глупости. — мягко сказала Эстрилия, надеясь найти лазейку в его убеждениях, чтобы получить необходимое время для размышлений. Ей нужно было как-то обмануть этого человека, ускользнуть от него и поднять тревогу. Марк поднял голову, но не стал так сразу подниматься. — Прошу вас, послушайте меня, моя королева. Я клянусь сделать все так, что в выигрыше останется каждая сторона. «Ты же знаешь, я никогда не соглашусь на что-то подобное» — подумала Эстрилия почти что с сожалением. Вслух же, сохраняя спокойствие, она сказала: — Может, ты мог бы рассказать мне больше о своих мотивах? — Очень жаль. — сказал Марк. — Впрочем, я знал, что мы не сможем договориться. — он рывком поднялся и крепко сжал руку Эстрилии. — Вы пойдете со мной, и никаких глупостей. Если не хотите помогать мне, я вас заставлю. Она дернулась от него, но белые пальцы, перестав дрожать, держали ее с такой силой, что в сердце королевы наконец начал закрадываться страх. Марк подошел к дверям тюремного коридора, и они разъехались в стороны перед ним, открывая проход к лестнице наверх. Королева попыталась дотянуться до тревожной кнопки, расположенной на стене, но капитан резко дернул ее за собой и увлек по ступеням на этаж выше. Двери, скрывающие за собой неприступные черные камеры, закрылись сами, оставшись без посетителей. Замок строили из бетонных блоков, впоследствии скрытых под каменными плитами — где-то из белого, где-то из темного мрамора, а где-то под специальными панелями, меняющими свой дизайн согласно командам из сенсоров на стенах. В современных домах все занимали эти самые панели, но Эстрилии больше были приятны материальные вещи. Ей пришлось потратить порядочное количество времени, разыскивая настоящий камень, а не его искусственные заменители, которые сейчас активно предлагали на рынках. Она хотела, чтобы ее резиденция походила на замок не только на словах. Лестницы выложили из белого мрамора, а стены оставили нейтрально-серыми, почти как изменившиеся глаза капитана. Перила казались грубоватыми, но Эстрилии даже нравилось то, что им недоставало изящества: они придавали ощущение дополнительной прочности, защищенности. Она не думала, что должна окружать себя утонченными вещами. Все вещи королевы свидетельствовали о том, что она твердо стоит на ногах и способна выдержать все. Марк протащил ее по лестнице наверх. Ракетной установке выделялось около половины этажа, потому что она была огромна. Другую половину коридора занимал центральный пост охраны, через который неминуемо предстояло пробраться для достижения своей цели. Это успокаивало королеву, но лишь до тех пор, пока Марк не распахнул двери на этаж, не вводя в них никакого кода, словно они просто были открыты, и не вошел в коридор. Он вел Эстрилию мимо ее собственных людей, а они смотрели будто бы мимо нее, даже не думая ничего предпринимать или как-то приходить на помощь. Они с капитаном словно сделались невидимками, что, конечно же, было невозможно. Он даже не смотрел на охранников, устремив взгляд своих странных глаз на последнюю, запретную дверь, после которой, через короткий закрытый отсек, находилось помещение, занятое установкой. Королева дошла с ним почти до самой двери, прежде чем решилась на отчаянный поступок и закричала, обращаясь к своим людям: — Разуйте глаза, болваны! Мы здесь! Ни один даже не вздрогнул. Никто не повернулся. Каждый продолжил заниматься своими делами. Поморщился только Марк: — Прошу вас, моя королева, ваш голос просто бесподобен, но мне бы хотелось провести еще немного времени в тишине. Эстрилия смотрела по сторонам, не веря. Капитан каким-то непонятным образом превратил их в неслышимых невидимок. Какой прибор мог такое сделать? Откуда у него такая невероятная вещь? Марк остановился около перегородки стального цвета, содержащей в себе узкую дверь, предваряющую проход в закрытый отсек. Он ввел код, который, как казалось Эстрилии, знала лишь она и министр безопасности. Ему удалось перетянуть на свою сторону самого министра? Самостоятельно эта дверь могла открыться лишь в одном случае — если бы кто-то нажал на кнопку вызова охраны изнутри, а люди снаружи ввели бы специальный код для аварийных ситуаций, переложив всю ответственность за свои действия на начальника охранного подразделения. Имеет ли капитан, все-таки, сообщника? Не дав ей никакого шанса озвучить этот вопрос, капитан открыл дверь, легко повиновавшуюся его руке, и втащил королеву в закрытый отсек следом за собой. Здесь они оказались в ловушке. Не существовало никакого способа открыть проход, через который они прошли, изнутри — панель для кода появлялась лишь в том случае, если до этого хоть раз открывали дверь, ведущую к ракетной установке. Попытка давалась лишь одна, повторения не предусматривалось. Марк просто поднес руку к приборной панели и ввел нужную последовательность цифр, хотя они и отличались от тех, что пришлось использовать на входе. Королева не знала, что ей делать. Ее присутствие требовалось ему лишь для того, чтобы узнать код для запуска и, таким образом, заполучить управление установкой. Но Марк ведь понимал, что она ни под какими пытками его не скажет? Когда дверь перед ними отъехала в сторону, капитан прошел к бездвижному телу металлического чудовища, занимающего почти все пространство внутри открывшегося помещения. Установка не выглядела красивой: она символизировала ту же прочность и уверенность, что Эстрилия хотела видеть в своих вещах. Панель для управления ей располагалась недалеко от входа. Она позволяла некоторые действия с собой, но ничего серьезного, пока не был введен код запуска. Он позволял не только отправить ракету в полет, но еще и корректировать координаты ее цели, задать таймер времени или запустить режим самоуничтожения, заключающийся в сжигании собственных микросхем и приведении в полную негодность остальных частей изнутри. Марк подошел к панели управления, не трогая Эстрилию, оставив ее просто наблюдать за всем со стороны. Помещение, куда они попали, больше напоминало коробку, чем комнату, а установка — прикованного к постели смертельно больного человека, от тела которого тянутся многочисленные трубки и провода, исчезающие повсюду: в полу, потолке, стенах, устремленные к невидимым источникам своей силы. Постройка установки стоила невероятно дорого, так, что на вторую банально не хватило бы всех государственных денег. В нее вложили множество рабочих часов и материалов, от самых распространенных до редчайших. Ее постройка началась еще до войны, намного раньше, и была завершена лишь сейчас, можно сказать, в рекордные сроки. — Ты же понимаешь, что я не скажу тебе кода? — спросила королева. Марк продолжил щелкать по клавишам, не обратив на ее голос никакого внимания. Он никак не держал Эстрилию, но она не могла уйти, опасаясь все еще оказаться невидимкой. Но, убедившись в том, что он не смотрит на нее, королева отошла к стене и надавила на кнопку сигнализации, маленькую и с первого взгляда совсем незаметную: Марк даже не обернулся на нее и никак не показал, что что-то знает об ее планах. Стрелять в помещении с установкой было безопасно — наружные детали делались из самых прочных материалов и не могли быть повреждены с помощью обычных пуль. Им требовалось что-то посерьезнее. Эстрилия отошла поближе к стене, чтобы ее не задело выстрелами: протокол гласил, что по нарушителям в этой комнате можно было стрелять без предупреждения. Охранники бы, без сомнения, узнали свою королеву, но она все равно оставалась в опасности, стоя рядом с капитаном. Не стоило обрекать своих людей на задержку и сомнения перед тем, как нажать на курок. Марк закончил со своими операциями с приборной панелью и повернулся к королеве. — Благодарю вас за содействие, ваше величество. Когда все будет закончено, вы не пожалеете. — Но я ведь ничего не сделала. — удивилась она, окончательно сознавая, что капитан безумен. — О, нет. Вы сделали все, что надо. — он успел обернуться к открытой двери, когда в помещение перед ним ввалилось несколько человек из охраны. Они явно полагали, что тревога ложная, потому что ни за что не пропустили бы никого мимо себя, но, увидев Марка, мгновенно сориентировались и выстрели по нему все одновременно. Женщина стояла слишком далеко, чтобы понять, что произошло, но ее люди каким-то образом все стреляли и стреляли, а Марк спокойно стоял перед ними, не делая никаких лишних движений и уж тем более не думая падать. Он подождал, пока у них не закончатся патроны, и повернулся к Эстрилии. — Разрешите идти, моя королева? — пули зависли перед ним прямо в воздухе, завязнув в нем, будто в невидимом желе. Стоило Марку слегка моргнуть, как они со звоном посыпались на каменный пол. В помещение за его спиной вбежало подкрепление, гораздо более многочисленное, чем первый отряд. Их пули отскакивали от тела капитана, не причиняя ему никакого вреда, словно он был сделан из какого сверхпрочного материала. — К-как ты делаешь это? — выдавила Эстрилия, признавая, что едва держится на ногах. Подобного фокуса ей никогда не случалось видеть. — Хотите посмотреть еще? — спросил Марк. Улыбка промелькнула и сразу же потухла у него на губах. Не дождавшись от королевы официального подтверждения, он, все же, счел молчание за согласие и щелкнул пальцами. Все пистолеты, сами собой повернувшись в руках охранников, уставились дулами им под подбородок, будто они собирались совершить самоубийство. Капитан щелкнул пальцами еще раз, для эффекта, а не для видимой пользы. Пистолеты в руках охранников внезапно рассыпались красными обжигающими искрами, оставив небольшие ожоги на их коже и одежде. Охрана сделалась безоружна. Но, вместо того, чтобы бежать, мужчины внезапно выстроились вдоль стен, как при почетном карауле, и низко поклонились. — Разрешите идти? — еще раз спросил Марк. Королева снова не ответила. Он счел это за согласие и прошел в центр небольшой комнатки, окруженной охранниками со склоненными головами. На секунду капитан остановился, не оборачиваясь, и поднял левую руку. Щелкнув пальцами последний раз, он просто исчез, испарился в воздухе, не оставив после себя никакого следа. Эстрилия осела на пол, чувствуя, что ее совсем не держат ноги. Похоже, она серьезно недооценила этого мальчишку. Оказавшись внутри катера, одолженного ему Лармелем, Марк первым делом выпил около литра воды с горьким вкусом белого порошка, размешанного в нем. Лишь после этого, нервно посмеиваясь над дрожью своих рук, он поднял катер в воздух и включил автопилот, обязанный доставить кораблик на Пьер-Де-Рок без всякого участия с его стороны. Покинув центр управления, он первым делом вытащил из кармана небольшое зеркальце и внимательно посмотрел в него. Зрачки остались ромбовидными, хотя лекарство должно было подействовать почти мгновенно, учитывая его концентрацию. Отлично, лекарство больше не действует. Марк вызвал к жизни невидимый ни для кого, кроме него, счетчик. Сверившись с количеством минут, которое у него осталось, он отправился в комнату капитана с удобной кроватью. Антидот был положен им в стол, чтобы не переживать волнения заключения и последующего отключения установки. Марк вытащил легкую коробочку, открыл ее и достал маленький одноразовый шприц. Он разделил весь полученный им антидот на три порции — первую употребил сразу же, как она попала к нему в руки, вторую отдал на хранение Джеймсу, а последнюю захватил с собой. Он мог бы достать столько, сколько бы захотел, но действие антидота, к несчастью, было сильно ограничено. Эта штука была не так проста. Она смогла бы справится с чем угодно, дай только ей время; даже в спящем состоянии она постепенно боролась с антидотом, отыскивая средство справиться с ним, видоизменяя свою структуру, чтобы стать для него неподвластной. Казалось бы, стоит сказать «спасибо» уроду, который изобрел антидот, но Марк ни под каким предлогом не сказал бы ему этого слова. Будь у него способность поворачивать назад время, он убил бы его еще раз и убивал бы до тех пор, пока вся ненависть в сердце не сгорела, не истлела бы, не обратилась в пепел и не уничтожилась сама собой. Понадобились бы миллиарды попыток. Пуговицы рубашки сами собой выскользнули из петель, а ткань съехала с нужного плеча еще до того, как он потянул ее. Да, в использовании этой штуки были и свои преимущества, но они не стоили цены, которую в итоге пришлось бы заплатить. К счастью, тварь не понимала, кому помогает — ему или себе. У нее не было своей собственной личности, но она, тем не менее, собиралась заменить Марка в его теле, когда окончательно разрастется. Он, в свою очередь, собирался сдерживать ее столько, сколько сможет, а потом просто умереть, не дожидаясь завершения. Какой отличный план. Поднеся шприц к самой середине шрама, Марк задержал дыхание и медленно ввел иглу внутрь. Боль была просто изумительная. Он почти наслаждался ею. Так этой штуке и надо. Для нее плечо, почему-то, являлось самой уязвимой точкой, хотя сама она сидела внутри его головы, напрягая мозг своим соседством. Возможно, потому что именно в плечо он в первый раз вводил антидот, придавивший эту тварь настолько, что она впала в долгий сон на целых восемь лет. После этого она лишь начинала поднимать голову — не больше. Проклятый Джеймс. Выжав внутрь себя все содержимое шприца, до предела, Марк резко отбросил его в сторону. Штука не собиралась сдаваться просто так. Она сполна отомстила ему за свое усыпление головной болью, но капитан уже давно не боялся того, что эта тварь может с ним сделать. Он знал, что сможет победить ее еще, по крайней мере, второй раз, с помощью хранящегося у Джеймса антидота. Потом, надо полагать, все будет кончено. Ну и ладно. Новость о том, что война наконец вошла в свою финальную фазу, в итоге которой две стороны обязаны были пострадать или быть уничтожены, подействовала на Лармеля сильнее, чем кто-нибудь предполагал. Он поклялся, что никогда не прибегнет к тому, чем собирался воспользоваться, но остановить войну, не допустить массового убийства было для него важнее. Если судьба зачем-то сохранила его ничтожную, бесполезную жизнь, то именно для этого случая. Никто не позволил бы ему воплотить свой план, а потому Лармель не стал распространяться о своих идеях. Да, это чистое безумие, он поступает безответственно, отвратительно, предает всех и самого себя в первую очередь, но командующий видел это единственным шансом на спасение. Все, что ему нужно — лишь время. Значит, тянуть больше нет смысла. Устранение монтерианской установки на какое-то время задержит воюющие стороны, после они, надо полагать, что-то решат с Лайтераном, но война никогда не будет окончательно закончена, если для этого не будет веской причины. Он собирался эту причину предоставить. Марк попрощался со всеми достаточно сухо, быстро, не задерживаясь дольше необходимого. Капитана явно что-то мучило, вытягивало из него жизнь, выжимало ее по капле. Лармель поклялся себе, что разберется с этим, когда закончит с собственным делом. Ричард выглядел подавленным, но он не мог рискнуть и посвятить маленького гения в свои планы. Не от того, что не доверял ему, а потому, что не хотел добавлять мальчику волнений. Каким бы талантливым не был его разум, он — всего лишь ребенок, а детям не следует вмешиваться в проблемы взрослых. Когда война будет закончена, стоит позаботиться о том, чтобы у Ричарда наконец сложилось нормальное детство. Они все заслужили спокойных, мирных времен. После прощания капитана все разошлись по комнатам, особенно не говоря друг с другом, и Лармель сразу же заперся у себя, надеясь, что никто не станет искать его, пока все не будет кончено. Повернув рычаг около шкафа, стилизованный под паркетную дощечку, он добился того, что кровать перевернулась, обнажая спрятанное под собой серебристое вещество. Ушло много времени, чтобы сделать его — пятно из «смоляной росы», соединение чистой энергии. Лармель уже давно планировал использовать свою кровь для чего-то подобного. Доставать ее представляло некоторую трудность, потому что она начинала синтезироваться лишь в теле, теряющем форму, но он все же смог извлечь достаточно для портала. Портал требовал создать трещину в пространстве, разрыв, настоящую черную дыру, связующую одно место и другое — лишь в этом случае он работал, как надо, в обе стороны. Вел он, предсказуемо, лишь в одно место. Лармель подошел к озерцу, кажущемуся сделанным из жидкого серебра, и сделал глубокий вдох. Он не бывал там, куда собирался отправиться, тысячи лет. Это место не было предназначено для людей, и людское тело не выдержало бы перехода; следовало поместить свой разум в какой-нибудь иной носитель или переместиться в нового человека сразу же после возвращения. Специально для этого случая Лармель попросил у Фрейи одну из ее холодильных камер, отлично работающую от разбавленной «смоляной росы». Женщина-ящер не спрашивала, зачем ему резервное человеческое тело. Командующий был ей за это признателен. Их отношения сделались странными, но это нормально, когда узнаешь, что твой партнер — существо инопланетного вида, ранее считавшегося уничтоженным. Они не говорили о том, что подданные Лармеля убили родителей Фрейи и Джеймса. Они не говорили о том, что Джеймс был в числе тех, кто убивал детей Королевы. Ему бы хотелось прояснить эти и некоторые другие вопросы, но сейчас не оставалось времени. Фрейя не отвернулась от него, а пока этого достаточно. Лармель подвинул холодильную камеру поближе к порталу, еще раз убедился, что входная дверь закрыта, и, вознеся короткую молитву богам, в которых не верил, шагнул в озеро серебра, сразу же поглотившее его с головой. Ощущение соответствовало тому, какое испытываешь, попадая в трубу, где скорость падения заживо сдирает кожу и мясо под ней. В конечном пункте путешествия рискует оказаться только скелет. Лармель таких глупостей не боялся. Он никогда не делал порталов, но голоса в голове помогли ему рассчитать вероятности, возможные перегрузки и степень успеха. Повинуясь их указаниям, командующий сделал все так, что всякий шанс на провал испарился и исчез, пропав где-то в воздухе за спиной. Падение ни в коем случае нельзя было назвать приятным, но оно требовалось для того, чтобы он потерял форму. Иначе на планете, куда он собирался попасть, становилось невозможно выжить. Лармель приземлился на землю, когда его выбросило из воронки портала. Она располагалась не в небе, откуда он, вроде бы, должен был падать, судя по ощущениям, а на каменистой поверхности планеты. Его выкинуло на два шага дальше воронки, и Лармель растекся по камням, не имея ничего общего с человеческим силуэтом. «Что мы делаем? — наперебой кричали голоса. — Ты столько лет скрывала это от нас?» «Да. Простите.» Он пополз вперед, плавно перетекая с одного камня на другой. Жалкое существование, надо признаться, но со времени его последнего посещения планета, которой еще не придумали названия, стала еще более безжизненной, чем раньше. Она находилась далеко от Ортонии и той планеты, где Лармель оставил свой покинутый замок. На нее никогда не ступала нога никого живого, кроме него самого — невозможно представить, как же давно это было. Королева не всегда была огромной, неповоротливой тушей, никогда не покидающей свою пещеру. На заре времен перед ней стояло две важных задачи: найти место, где она навсегда осядет и создаст свое вечное гнездо, и создание резерва на случай самых темных времен. Теперь Лармель был уверен, что эти самые темные времена пришли. За тысячи лет рельеф планеты изменился, скрыв под собой пустоту в скальной породе, куда он стремился, но командующий легко преодолел это препятствие, отыскав узкую щель, ведущую вглубь. Став намного более жидким, чем вода, Лармель просочился через трещину вниз, под поверхность, а потом еще дальше. Ему пришлось облазить множество слоев камня, прежде чем он наконец отыскал проход еще ниже, почти к самому ядру планеты. Жар не мог причинить ему никакого вреда в нынешнем состоянии — ничто не могло. За тысячи лет ядро планеты, раньше казавшееся раскаленным шаром жидкого газа, ощутимо похолодело и уплотнилось, уже не грея так, как раньше. Лармель прополз мимо него, стараясь не поддаваться ностальгии, ведя четкий счет. Он помнил, как делал каждую из капсул, таких прочных, что они пережили бы даже конец света: во многом, это они истрепали его тело так, что оно на тысячи лет сделалось неподвижным. Две сотни двадцать одна, как и раньше. Никто не пропал. Как же крепко спали его дети внутри них? Лармель подобрался к первой капсуле и обнял ее своим жидким телом. Для придания плоду определенной формы ему вовсе не нужно было контактировать с ним напрямую, достаточно послать сильный мысленный импульс, способный проникнуть даже через плотную защитную оболочку. Ребенок внутри, неподвижный веками, шевельнулся, подав Лармелю знак легкой вибрацией капсулы. Командующий, задавив в себе желание увидеть рождение немедленно, послал новый мысленный сигнал, приказывающий подданному подождать, пока его не вытащат на поверхность. После этого он приступил к другим капсулам, мягко обнимая их, укачивая внутри своего тела, внушая им, что скоро пора будет проснуться. Все они отвечали ему, кроме одной из последних — двести пятой. Она молчала, как он не пытался обращаться к ней. Лармель оставил ее для чуть более позднего рассмотрения. Он собирался вытащить на поверхность все. Если ребенок внутри двести пятой спал крепче всех прочих, командующий не собирался бросать его. Просто придется постараться чуть больше. Для выполнения плана ему хватит и двести двадцати. Закончив с внушением, Лармель занялся пробиванием прохода наверх. Это отняло у него больше времени, чем все остальное, но капсулы обладали прочной, неизменной структурой, и не могли быть сплющены, чтобы пролезть через игольное ушко. Проделав проход, используя вместо кирки капсулу с двести пятым, Лармель выбрался на поверхность и принялся вытаскивать своих дремлющих детей, сплетя из своего мягкого тела подобие эластичной сети. Двести пятый все время находился рядом с ним, до половины погруженный в подобие спины. Лармель не знал, жив он там внутри или мертв, но не собирался сдаваться, пока не выяснит точнее. Вытащив все капсулы на безжизненную поверхность планеты, он взялся за пробуждение. Его детям не требовался газ для дыхания, особенная температура или что-то еще. После рождения они оставались наиболее уязвимыми, но те, что сейчас лежали перед ним, были особенными. Пролежав внутри своих крепостей сотни лет, эти дети сделались крепкими и готовыми к быстрому развитию: лишь родившись, они могли существовать в любой внешней среде и сразу же приняться за заданное им дело. Его особенные малыши. Приблизившись к первому, Лармель шепнул ему, что уже пора просыпаться. Он не мог удержаться от искушения и не понаблюдать за процессом, но всем детям следовало родиться с небольшим временным промежутком, чтобы не отставать друг от друга в развитии. Набрав порядочную скорость, командующий пронесся мимо всех капсул, нашептывая детям, что время для пробуждения пришло. Он сказал это же и двести пятому, но двести пятый молчал. Тогда Лармель просто поглубже спрятал его в свое мягкое тело и взглянул на остальных со стороны. Они уже начали шевелиться, раскачивая свои защитные капсулы, рискуя опрокинуться вниз и покатиться куда-нибудь, подпрыгивая на камнях. Некоторые действительно покатились. Лармель поймал их и вернул к остальным. Рождение прошло чудесно. Убедившись в том, что ребенок внутри готов к пробуждению, защитные капсулы распадались на части, сразу же врастающие в тело рожденного, обеспечивая ему дополнительную защиту. Дети перемещали части капсул, как им было удобно, прикрывая те места, которые, по их мнению, требовали наибольшей защиты. От этого узор «доспехов» у каждого получался разным, подчеркивающим индивидуальность. Покончив с защитой, они подключались ко всеобщей сети. Лармель, как Королева, разделял все их чувства еще раньше, чем рожденные начинали формировать осознанные мысли. В его голове, так же, как и прежде, один за другим загорались огоньки чужого жизненного света, и каждый символизировал определенную жизнь. Место для двести пятого пустовало. Ничего, значит, займет его позже. Дети узнавали в размазанном по камням пятне свою Королеву и махали руками, привлекая ее внимание. Лармель сделал им человеческие лица, все разные, по-своему прекрасные и идеальные. Он разделил всех детей пополам, на «мужчин» и «женщин» и постарался придать им подходящие особенности организма, но не знал, увенчается ли эксперимент успехом. Лармель в любом случае больше не собирался быть Королевой. Пускай его дети, когда все будет кончено, последуют своим путем и распорядятся своими жизнями, как сочтут нужным. Сейчас они походили на маленьких девочек и мальчиков, с тем лишь отличием, что имели четыре пары рук и маленькие собачьи ушки на голове. Все это они могли убрать по своему усмотрению, сделавшись такими же, как обычные люди, но, пока еще не до конца управляли собой, их части тела реагировали, как полагается: ручки махали, привлекая взгляд к себе, а ушки то поникали, то расправлялись, в зависимости от того, смотрел на них Лармель или нет. Командующий попытался вырастить на своем жидком теле как можно больше глаз, чтобы не обидеть никого своим взглядом. Да, ушки… он не удержался. Просто милашки. Когда все отделались от первоначального шока и стали управляться со своими телами куда легче, чем прежде, Лармель сделал свой мысленный голос громким, таким, чтобы он достиг каждого: можно не сомневаться, даже спящий двести пятый слышал его. «– Мои возлюбленные дети, мне нужна ваша помощь, чтобы прекратить ужаснейшую войну. Я доверю вам, что делать. Когда работа будет окончена, вы получите последние инструкции, а после будете свободны. Если же вам потребуется моя поддержка, я всегда готов оказать ее вам. Что скажете?» «– Все будет сделано, Королева.» — синхронно ответили дети. «– Да ладно, не прикидывайтесь. — отмахнулся Лармель. — Что думаете об этом по правде?» «– Покажите мне того, что обижает вас, моя Королева, и я разделаюсь с ним!» — воскликнул семьдесят восьмой. «– Мне так хочется есть, что я плохо соображаю.» — сообщил двести семнадцатый. «– Мама, смотри, как я умею!» — крикнул четвертый, становясь с ног на голову. Иные, подсмотрев за ним, повторили фокус. Голову Лармеля наполнили двести двадцать голосов, каждый из которых твердил о своем. Он не мог улыбаться в своем растекшемся теле, а потому сделал это мысленно, наполнив головы своих детей вполне ощутимым теплом. Тем, кому не хватало энергии, он ее подбросил, посмотрел на других, показывающих ему трюки, успокоил враждебных и ответил на все необходимые вопросы. Молчал только двести пятый, но Лармель остался уверен, что разговорить его — лишь вопрос времени. Когда дети остались удовлетворены прошедшей беседой и выстроились перед ним, как настоящие маленькие солдатики, командующий еще раз осмотрел их. За разговорами прошло всего ничего, но ребята уже ощутимо подросли, превратившись из пятилетних в десятилетних, по крайней мере, по виду. Они развивались гораздо быстрее, чем люди, обмениваясь опытом и мыслями друг с другом, получая необходимые сведения от Лармеля. Командующий знал, что скоро они станут способны к тяжелой физической работе, которой он собирался их обременить. Дети не возражали. Они хотели помочь ему всем, что могли сделать. Это было смыслом их жизни, пока он не отсоединил их от своей сети: он собирался сделать это лишь после того, как все будет кончено. Сейчас новое поколение маленьких хорпех находилось в его полном распоряжении. Лармелю удалось так же незаметно вернуться, как и уйти: никто не заметил отсутствия командующего и не задал никаких вопросов. Марк вернулся через пять дней, потратив на выполнение своего плана сущие часы, учитывая, что полет туда-обратно занимал четыре дня. За все время его отсутствия Лармель сотню раз посещал своих детей мысленно, и несколько раз — физически, расходуя запасные тела из подземелий дома. Он уже не чувствовал такой вины перед людьми, как раньше: сейчас, погубив единицы, Лармель дал залог жизнь миллиардам существующих и еще большему количеству их потомков. Оно того стоило. Детишки успели вырасти и превратиться в молодых мужчин и женщин, крепких, независимо от пола, отлично управляющихся со своими восемью руками, работающими без всякой усталости много часов подряд. Лармель, если не посещал их, пополнял запасы энергии, постоянно утекающей из него в трудящихся существ на другой планете: он ел столько, что вскоре это начало вызывать подозрения, но никто ничего открыто не спрашивал. Харпер предусмотрительно держалась от него подальше, Ричард слишком грустил и волновался о брате, чтобы что-то замечать, а Джеймс пропал в своем кабинете, строя какие-то планы. Фрейя пару раз составляла Лармелю компанию, но они не говорили ни о чем. Он прятал в себя капсулу с двести пятым каждый раз, как переселялся в новое тело, и продолжал согревать спящего малыша своим теплом, надеясь, что однажды ребенок захочет проснуться. Лармель забрался в свои воспоминания так далеко, что вернуться обратно стоило ему усилий, но отыскал в памяти момент, когда создавал капсулу с двести пятым. Он искал ошибку, какую-нибудь неточность, искажение при сооружении защитной оболочки, способной стоить плоду жизни или времени развития. Потратив несколько спокойных часов на тщательное рассмотрение каждого слоя, Лармель все-таки отыскал изъян. Во всем был виноват только он, и, конечно же, никто другой: утомившись созданием предыдущих капсул, он допустил небольшую промашку в формировании одного из средних слоев, сделав его слишком плотным, не способным даже пропускать мысленные волны. Ребенок изнутри просто не слышал голоса, как громко не зови. Он смог бы родиться лишь в том случае, если бы принял об этом самостоятельное решение, а как младенец мог это сделать, если просто спал? Лармель на короткое время впал в отчаяние, но вскоре воспрянул духом. Ребенок не мертв, он просто спит. Могут понадобиться еще сотни, тысячи лет, чтобы он решил проснуться, и форма, принятая им, будет определена самостоятельно, без вмешательства извне. Сколько бы времени это не заняло, Лармель собирался подождать. А если его жизни на такое не хватит, отдать на хранение другим детям. Ричард первым заметил возвращение Марка, постоянно проверяя показание приборов внутри дома и следя за поведением наземной базы. Когда она запросила разрешение на посадку, маленький гений немедленно утвердил его и надел на голову ободок с собачьими ушками. Харпер, носящая такой по просьбе мальчика, получила новость о возвращении Марка и отправилась к отцу, в то время как Ричард побежал за Лармелем и Фрейей. Командующий, слышащий все мысли, если они «произносились» четко во время надетых «ушек», поспешил в холл без всякого предупреждения. К тому времени, как защитный слой над домом восстановился и вернул положенный состав воздуха, в зале появились недостающие жители дома. Джеймс выглядел мрачнее всех, словно прибытие капитана не радовало его, а, наоборот, нагоняло самые худшие мысли. Лармель предусмотрительно пропустил его к двери, доверив место первого встречающего, и быстро связался со своими детьми, проверяя, как у них дела. Все шло просто отлично и не требовало его присутствия. Он запас достаточно энергии с помощью перемещения из тела в тело, уничтожая покинутые вместилища, а потому какое-то время мог не переживать о еде. Джеймс вышел из дома, не став останавливаться на крыльце или пороге, и прошел половину сада, прежде чем Марк выбрался из катера и вывалился на мелкие камешки посадочной площадки. Защитный купол вокруг катера еще не вырос, скрывая черный корпус кораблика, а потому все передвижения капитана рядом не составляли никакой тайны. Марк тяжело поднялся на ноги, опираясь рукой о катер, и сделал пару неуверенных шагов к дому. Джеймс, к этому времени уже оказавшийся около него, поддержал капитана, не дав ему снова свалиться. — Как ты? Марк поднял на него глаза с большими ромбовидными зрачками. — Нормально. Правда. Только… антидот, кажется, действует как-то неправильно… — он вытер кровь, выступившую в уголке рта, и попытался встать прямо, опираясь на генерала. — Тебе нужна новая доза антидота? — спросил ящер, придерживая его обеими руками и не имея никакой возможности дотянуться до коробочки в своем кармане, разве что, лишь хвостом. — Нет. Я уже использовал свою… следующая меня просто убьет. Надо подождать… Нужно что-то другое. — Марк усилием заставил себя посмотреть на мужчину. В ярких голубых глазах с вертикальными зрачками застыло его отражение — согнутое, черное из-за лайтеранского мундира, с белым лицом, как у приведения. Улыбка на таком лице выглядела трещиной бледно-розового цвета — надо сказать, ужасное зрелище. Требовалось соображать, как никогда быстро. — Ты сказал, что эта штука проснулась из-за меня в прошлый раз. — сказал Джеймс. — Из-за чего это случилось? — Когда ты… приблизился к смерти. — пробормотал Марк, с трудом выцарапывая голос из горла. Перед изменившимся зрением все металось и распадалось на сотни копий, будто его глаза внезапно сделались фасеточными. Удерживать себя в сознании становилось все труднее, но отключаться — опаснее. Этой штуке, возможно, только и надо, чтобы он утратил контроль над собой. Тогда она примется расти с удвоенной силой, и ему уже никогда не придется проснуться. — Значит, эта штука за меня испугалась? Сделаем вот что… Со мной все в порядке. С Ричардом тоже. — ящер кивнул на мальчика, остановившегося на некотором расстоянии от них. — Если она хотела спасти меня, то сейчас ей вовсе незачем бодрствовать. Все мы находимся вне опасности. Она может спать. — Джеймс, придерживая Марка левой рукой, правой погладил его по щеке, ощущая под пальцами холодную человеческую кожу. Капитан смотрел на него без всякого понимания, словно даже не осознавал, кого видит перед собой. Генерал осторожно поцеловал его. Марк зажмурился, но посмотрел на него уже через секунду. Зрачки в темных глазах сгладили свои контуры, уменьшились и снова сделались положено круглыми. Мятный цвет понемногу возвращался к радужке, наполняя ее своим светом. — Сработало. — удивленно сказал капитан, разглядывая свое отражение в глазах ящера. — Я же говорил, что тебе вовсе не нужно нести это в одиночестве. — улыбнулся Джеймс, не избавляясь от своей тревоги полностью, но чувствуя себя уже намного лучше. Марк отстранился от него, показывая, что может вполне сносно стоять на ногах, и пошел к дому, по пути коротко взглянув на Ричарда. — Ты видел это? Я смущен. — в его словах не было никакого чувства, но улыбка, появившаяся на губах, выглядела вполне пристойно. — Теперь все в порядке? — спросил Джеймс, нагоняя его. — В полном. — ответил Марк. Глаза мятного цвета ничуть не изменились, и ни одна морщинка не появилась на лице, выдавая его мысль. «Ненадолго.» — подумал капитан. Лармель посмотрел на него так, будто что-то понял. Марк, перехватив его взгляд, позволил себе в новой улыбке легкий оттенок грусти. Времени осталось чертовски мало.