а loser or a lucky one after all?

— Ты клянешься, что никогда не предашь? — мальчик кивает. — Даже если я скажу что-то очень ценное? — Клянусь, — в чужих глазах играют искорки радости, на лице расплывается легкая, наивная улыбка. На душе неимоверно легко. — Я вообще-то не совсем люблю говорить об этом, но мой папа какой-то злодей, — мальчик поджимает подрагивающие губы и смахивает слезу. Сердце почему-то начинает больно колоть, а внутри все словно тускнеет. Улыбка пропадает с его лица, а прежний свет в глазах меркнет. — Он приказывает мне что-то сделать и если я не делаю, то мне очень больно. Мой папа не любит меня? — Ты... ты же понимаешь, что ты... — слов нет, хочется закричать, что его друг является сабмиссивом, но будет ли это честно по отношению к нему? Он ведь пообещал, что не предаст ни под каким предлогом. Бороться с совестью тяжело, он колеблется, не зная что предпринять. — Я кто? Ты хочешь сказать, что я плохой сын? — другой мальчик отрицательно кивает головой, но тот лишь грустно улыбается, а по его щеке катится маленькая слеза, отражающая всю чистоту его души. — Моя мама всегда говорит мне об этом. Думаешь, она права? — Нет, не думаю. Ты хороший, — мальчик пожимает плечами, всхлипывая и вытирая нос рукавом своей кофты. Он выглядит таким... грустным. Второму мальчику становится грустно, а совесть побеждает и он молчит, позволяя плачущему малышу прижаться к его телу. — Ты правда так думаешь? — он кивает, после чего бедняжка улыбается так ярко, будто он смотрит прямиком на ослепляющее солнце. И в ответ ему расцветает такая же светлая улыбка. — Я рад. Правда рад. Меня никто не понимает. Я хочу дружить с тобой. — Мы уже друзья, — он держит его за руку, ведет за собой и прикрывает своей спиной, когда дворовые ребята вновь хотят избить его. Они отхватывают вдвоем, но упрямо улыбаются, потому что они вместе. Они друзья.

***

Отец как всегда настойчиво стучит в дверь, мать пытается его успокоить, спокойным тоном просит сына выйти из своей комнаты и пройти к ужину. Отец грозится выломать дверь уже в пятнадцатый раз за эту неделю, но все же отправляется на кухню. Мать тихо шепчет за дверью что-то по типу «я была бы счастлива, поужинай ты с нами» и Антон полностью игнорирует это. В комнате полный бардак и сущий хаос, аналогичный тому, который творится у него в голове. Всюду лежат наброски, черновики, различные диски, плакаты, скомканные бумаги, ручки, карандаши и прочие канцтовары. На столе стоят две кружки — одна для воды, другая для теплого ягодного чая или крепкого кофе, смотря на его состояние. Стопка книг, неаккуратно разложенные рядом тетради, поломанные простые карандаши и небольшая коллекция фигурок из какой-то игры занимают относительно маленькую часть его компьютерного стола. Антон крутится в кресле, продумывая свой план более детально, и в глазах резко темнеет, голова начинает сильно кружится. Старается не обращать на это внимание, думает, что все пройдет само, и продолжает размышлять, но ничего не утихает. Пытается встать, дойти до тумбочки, где лежат таблетки от головной боли, которую он уже давно игнорирует и практически не ощущает из-за гребанного привыкания к этой боли, но оступается и падает. Свернувшись калачиком, парень лежит на холодном полу, прикрывает глаза и вздыхает. Это не первый раз, когда ему резко становится плохо. Теперь, видимо, придется носить с собой таблетки и не забывать принимать их регулярно. К врачу не ходил и не будет. Смысла не видит. Подохнет — ну и слава Богу, главное, что своей смертью умер, а не просто сдался. На секунду в его голову проскальзывает мысль, что, быть может, кому-то, кому он важен, будет больно из-за его смерти. На секунду ему кажется, что в его жизни появляется хоть какой-то смысл, помимо бесконечных страданий и бессмысленного пролития слез. Но он не успевает схватиться за эту мысль, потому что секунда пролетает слишком быстро, а сейчас Черемисин реагирует слишком заторможенно. Днем играет сильного парня с характером, старательно скрывает свою сущность и пытается сливаться с серой массой, а вечером снова становится собой. Единственное, что дает ему силы, — этакая вражда с Гавриловым. Споры всегда пробуждали в нем азарт, а азарт в свою очередь прекращал эту непрекращающуюся череду меланхолии и безжизненности. Антон думает, что жить — дерьмо редкостное. Ему хочется взглянуть в глаза тех, кто жалуется на жизнь, не ценит то, что имеет, кто жалуется, что девушка у него не совсем подходит под всеобщие стандарты красоты, и плюнуть им в лицо. Люди неблагодарные. Эгоистичные. Люди — конченные мрази. Люди делают больно другим людям. Из века в век меняется многое, но не людские качества. Кто-то с легкостью выплевывает едкие оскорбления своей возлюбленной, ломает ей этим сердце, а вместе с сердцем и жизнь, но не чувствует себя виноватым в этом. Позже, когда кто-то проделывает такое же с ним самим, он будет ненавидеть его всем сердцем, проклинать, но забудет, что сам также поступил. Люди зачастую не понимают, что делают с другими людьми. Антон, если бы не был человеком, то предпочел бы стать ветром. Просто прохладным ветерком, никем неприметным. Раствориться в множестве таких же ветров, чтобы никто его не нашел. Вознесет свои страдания над землей и унесет их далеко-далеко, где нога его никогда не ступала. Быть ветром куда безопаснее, чем быть человеком. Ветер не отдает ничего взамен, он только принимает. Он бы уносил страдания людей, хотел бы помочь хотя бы таким способом. Давно пора привыкнуть, что мир жесток и несправедлив. Что в мире, где существует эгоизм, никогда не будет мира. Что в жизни все не дается просто так, только через страдания и упорный труд. Но сколько придется трудиться ради спокойной, полной умиротворения жизни? Сколько ему еще нужно скрываться, прятаться ото всех? Сколько он еще должен врать, что ему уже не так больно, когда кто-то невзначай отдает ему приказ? Как долго ему нужно врать себе, что эта бескрайняя зима скоро пройдет и весной все расцветет вновь? Антон не знает сколько сил у него осталось, но скоро они иссякнут. И дело не в том, что он настолько слаб. Антон просто устал. Устал быть сильным, невзирая на всю комичность ситуации, в которой он барахтается всю свою жизнь. Устал быть в этом мире, где все кричат о справедливости, упуская из виду столько мелочей, приносящих невыносимую боль. Устал быть собой. Возможно, ему нравятся споры с Гавриловым именно потому, что ему удается отвлечься от топящих ко дну мыслей. Ему дозволено окунуться в эту незамысловатую войну с головой, забыть о причинах своей тревожности и прочих переживаниях. Ему можно в кои-то веки развлечься, может быть, даже немного расслабиться и отдохнуть от душевной тоски, пожирающей его изнутри. Их спор для него словно глоток чистой родниковой воды, словно планирование в безветренную погоду, словно бесцельное путешествие по пушистым облакам. Он позволяет ему хоть немного очиститься от этих ужасающих воспоминаний прошлого, все еще преследующих его. Антон хочет быть как все. Страдать из-за неразделенной любви, переживать по поводу оценок, быть уверенным, что в жизни так сильно не везет только ему одному. Да, тогда он утратит свою индивидуальность, утратит самого себя, но хочет ли он быть собой? Хочет ли терпеть все эти страдания, зная, что свету в кромешной тьме неоткуда взяться? Говорят, что лучше рисковать, чем жалеть об утраченной возможности, и Черемисин частично согласен. Только вот в его ситуации рисковать нельзя вообще. Ни под каким предлогом. Нужно выстраивать план, смотреть всевозможные вариации исхода событий, переосмысливать все в мертвой тишине и бездумно смотреть в стену, потому что предугадать когда все пойдет по наклонной — невозможно. В комнате постепенно становится темно и Антон вспоминает о своем страхе темноты, потому, безумно боясь, что какая-то неведомая тварь захочет схватить его и разодрать на кусочки, он подбегает к своему ночнику и включает его. Комнату озаряет приглушенным светом и ему сразу же становится в разы спокойнее. Держа в руках мягкую игрушку, которой уже десять лет, если не больше, Антон с грустной улыбкой вспоминает, что это его подарок. Больше игрушек у него не было в помине — родители не разрешали покупать и не покупали ему ничего. Только эту позволили держать у себя. Сабмиссив осматривает игрушку, вертит ее в руках и тяжело вздыхает. — Тебя тоже жизнь потрепала... Жаль, что я не смог защитить хотя бы тебя от нее. Ты единственный оставшийся друг, который со мной с самого начала моих страданий, — он прижимает ее к себе, обнимая и трепетно поглаживая, словно эта собачка, к сожалению, оставшаяся без одного глаза и без уха, настоящая. — Ты единственный, кто понимает меня полностью, — он грустно усмехается. — Я говорю с игрушкой. Я, наверное, головой тронулся. «Либо ищу утешения в чем угодно», —додумывает Антон, но отбрасывает эту мысль, потому что гордость все равно берет свое. Антон уверяет себя, что не верит в хороший конец, но отчаянно греет в душе этот маленький росток надежды, что все сможет наладиться. Ему хочется верить, что не все люди плохие. Даже если самый близкий человек хотел подставить его, но не успел это сделать. Антон, наверное, слишком наивный, но лучше уж быть таким, чем тем, кто точит нож на самого себя. В конце-концов, ему тоже хочется отведать этот сладостный плод счастья, все еще неизведанного им.

***

— Как думаешь, стоит ли попробовать загнать Черемисина в тупиковую ситуацию? — Гаврилов смотрит на стоящего поодаль от него парня, толкая локтем своего товарища, едва державшегося на ногах. Говорит, что недоспал. Данил думает, что перебрал. — Антон... Ну.. Не знаю, как хочешь, — Дима колеблется. Стоит ли говорить правду, после которой преимущество будет исключительно у Гаврилова? Готов ли Дима подставить своего бывшего друга, только потому, что сам спровоцировал конфликт, потому, что сам проиграл ему? — Я в любом случае помогу тебе. — Я видел, как вчера ты разговаривал с Черемисиным. О чем беседовали? — Дима резко отводит взгляд, вспоминая грустную улыбку, обнажившую все чувства бывшего друга, и на плечи словно ложится огромный груз. Сердце замирает. Антон все еще не хочет прощать его. — Он манипулирует мной, чтобы я подставил тебя, — Гаврилов раскрывает рот в шоке и хочет что-то сказать, но его перебивают: — Не бойся, я буду подыгрывать ему. Буду своеобразным добытчиком информации. Дима-информатор, хах. Дима прикусывает губу, вновь прокручивает в памяти эту грустную улыбку. Такую искреннюю, такую печальную, словно парень в жизни многое повидал и теперь не может улыбнуться иначе. Вина разрастается в груди, Дима вздыхает. Он подходил несколько десятков раз к Черемисину, просил прощения, надеялся на прощение, но все время натыкался на эту тоскливую улыбку, не меняющуюся с тех пор, как Дима предпочел перейти на сторону противников Черемисина. Именно тогда Антон и произнес ту фразу, которую теперь не получается никак забыть. Дима обещал Антону, что поможет, что подставит Гаврилова, а тот пообещал, что приложит все усилия, чтобы простить его. Но теперь Юрьев ничего не может понять. Помогать бывшему другу или новоиспеченному? Чью сторону ему принять? Дима знает, что он мудак. Дима не может объяснить причину своего поступка, просто потому что сам не понимает почему среди всех возможных вариантов он выбрал самый легкий — предать своего лучшего друга в обмен на гарантированное денежное вознаграждение. Юрьев не знает чем он тогда думал, потому что это совершенно не похоже на него. Антон предложил ему спор и Дима, зная все слабости Черемисина, все равно не смог победить. Он знал все тактики своего бывшего друга, знал его лучше, чем его собственные родители, но продул. Антон даже не игрался с ним. Черемисин таким образом хотел сказать, что он безвозвратно разочарован в нем. Хотел сказать, что друзьями им уже не быть. — Я раньше был другом Антона, — Гаврилов удивленно вскидывает бровь, но не перебивает. Дима мысленно благодарит, — но наши пути разошлись. Но если я скажу тебе все, что о нем знаю, то нарушу обещание, которое давал ему. — А какая тебе от этого польза, что ты держишь обещание, когда вы уже не общаетесь? — Данил складывает руки на груди, провожая взглядом удаляющегося Черемисина. Теперь ситуация становится немного яснее, хоть все по-прежнему запутано в огромный клубок. — Понимаешь... Это не он мразь, это я был мразью, — Данил внезапно понимает, что клубок путается еще сильнее, и все теории, которые он строил, оказываются ложными. Дима выдавливает из себя печальную улыбку. — Вот так он улыбался, когда сказал мне, что какую бы сторону я не выбрал, исход будет один. Потом мы перестали быть друзьями. Данил слышит голос Черемисина, который говорит на повышенных тонах, и тащит подавленного Юрьева за собой. Данил аккуратно проходит внутрь, мгновенно попадая в эпицентр событий. Дима предпочитает остаться позади, растворяясь в толпе людей. — Заткнись, Черемисин, — грубо приказывает какой-то доминант и Гаврилов со всей присущей ему внимательностью следит за Антоном, но тот никак не реагирует на это. — Эта шавка не стоит того, чтобы получать по лицу. — Ты, жалкий ублюдок, не стоишь того, чтобы из-за тебя страдать, — Черемисин бьет быстро, незаметно, не слишком сильно, но весьма ощутимо. Парень словно звереет и шипит от боли, грозясь ударить того в ответ, но Черемисин с легкостью уклоняется и делает ему подножку. — Сука... Ты заплатишь за это, запомни это, чмо ебаное, — доминант потирает ушибленный из-за неправильного падения локоть, продолжая плеваться ядом в абсолютно спокойного Черемисина. — Ой, правда что ли? — саркастично спрашивает Антон, делая вид, что боится. — Проблемы будут у тебя, если твой отец узнает как его наследник обходится с девушками. Но, если ты очень хочешь, то я могу прямо сейчас пойти и выпнуть тебя нахуй из этой школы. Доминант молча уходит, подоспевают друзья Антона и Гаврилов отходит подальше. Он следит за тем, как украинец медленно опускается на корточки, садится около плачущей девушки и успокаивает ее, улыбается ей и протягивает салфетки. У девушки разбита губа и из носа течет кровь, а вид ужасно замученный, будто ей отдали сто приказов за раз. Антон ласково гладит ее по волосам и та постепенно приходит в себя, благодаря его. Гаврилов идет за ним следом в столовую, но тот не особо контактирует со своими друзьями. Он более углублен в свои размышления, лишь угукает и односложно отвечает, не особо следя за дорогой. Когда те входят в столовую, они мгновенно теряются в изобилии голодных учеников. Данил проходит к Юрьеву, садится рядом с ним и пытается взглядом выискать Черемисина. — Не пытайся. Антон постоянно прячется. Если я его не нашел, то ты, дядь, тем более не сможешь отыскать, — Дима выглядит гораздо бодрее, чем несколько мгновений назад, что не может не радовать. — Черемисин, как я посмотрю, здесь довольно популярная личность, — Гаврилов все еще не мог понять почему украинец так яро пытается помочь слабым. Тот и ухом не повел на приказ доминанта, значит не является сабмиссивом точно. Этот парень был довольно сильным доминантом, так что тут без вариантов. — Он самый популярный в школе по понятным причинам. Даже директору выгодно держать его здесь — школа благодаря ему славится порядком и уважением к сабмиссивам. Думаю, он многим вправил мозги, — Дима помнит, как сильно плакал Черемисин, когда увидел девушку, лежащую без сознания. Он винил себя, что не помог ей, винил себя в том, что не подоспел вовремя. Эта девушка была симпатична ему, поэтому ему было больнее вдвойне. Антон был зол до такой степени, что собственноручно выкинул из школы мерзавца, издевавшегося над девушкой. Антон слишком непонятный человек. Чем больше Данил о нем узнает, тем больше вопросов у него появляется. И каждый раз, когда ему удается построить теорию, которая возможно хотя бы частично отразит истину, находится неопровержимый факт, что вся его теория — туфта полная. Но все же, один раз увидев его после школы, тот не выглядел привычно самоуверенным или просто уставшим. Он выглядел так, словно все в этой жизни его удручает. Его боль будто витала в воздухе, осколками впиваясь в кожу. Данил смотрит в окно, наблюдает, как колышутся ветки деревьев, и вздыхает. Иногда он жалеет, что согласился на эту вражду. Безусловно, она интересная, несколько загадочная, но все же в плане сил довольно очень затратная. Вместо учебы он занимается разгадыванием секрета Черемисина, который каждый день открывается ему с совершенно новой стороны. — Черемисин планирует подставить тебя, украв твои конспекты. Подсунь ему другую тетрадку, а то этот хитрожопый упырь спиздит и не пожалеет, — Дима пожимает плечами, мол, хочешь — верь, не хочешь — твое дело, а после уходит, направляясь в сторону библиотеки, и Данил догадывается с кем ему предстоит встретиться. Дима идет по заученному маршруту, внутри все сжимается от преследующего чувства вины. Ему все еще жаль и нет оправдания его поступкам, бессмысленным и причинившим боль Антону. Антон ему верил, а тот уже был готов рассказать всем ту сокровенную тайну, которую он скрывал. Был готов нарушить обещание, которое дал будучи ребенком. И все ради чего? Ради денег. Разве друзей меняют на деньги? Нет. Вот и Дима не понимает что с ним тогда приключилось, что он так опрометчиво поступил. Юрьев все время задает себе этот вопрос, постоянно думает об этом, но совершенно не понимает как ему быть. Ему нужно выиграть Антона. Но не собственнолично. Сам он не сможет — не после всего случившегося. И Антон воспримет это все чересчур серьезно, продолжит подкладывать в этот костер обиды новые дрова, чтобы тот сильнее разгорался у него в душе. Обиженный Антон хоть и тихий, пусть и становится неприметным, но по-прежнему хитрый и проворный. В одиночку Дима с ним не сможет справиться. Терять друга еще раз он не хочет (и плевать, что Юрьев его еще не вернул). За одним из книжных стеллажей стоит Антон. Он умело играет роль гордого, заносчивого парня, но для чего он делает это перед ним? Дима знает его другую сторону. Дима знает об Антоне куда больше, чем его друзья. Черемисин, пусть и безоговорочно верит им, но все равно не доверяет большинство своих тайн, потому что боится, что когда-нибудь они поступят так же, как поступил Дима. Антон не хочет верить никому так же сильно, как когда-то верил Диме, потому что не хочет снова оказаться преданным. В кармане джинс Юрьев замечает у того помятую пачку сигарет и тяжело вздыхает, вспоминая, как тот начал курить после непредвиденных событий, перевернувших его жизнь с ног на голову. Это ему не помогает, но теперь это уже просто вредная привычка, от которой ему нет смысла избавляться. Антон слышит его вздох и оборачивается к нему. Голубые глаза не скрывают вновь накрывшую боль, а пелена колкой обиды перекрывает горло. Черемисин не желает верить, что когда-то этот человек был его первым, мать его, другом. Был тем, кто защищал его от кучки неадекватных дебилов. Был тем, кто покупал ему мороженое и давал почитать комиксы, поиграть в игры на дряхлом, стареньком компьютере. Был тем, кто научил его дружбе. И ведь Антон отвечал ему тем же: делился едой, давал читать ему интересные книги, которые они потом вместе обсуждали, тайно выкрадывал диски с фильмами, чтобы посмотреть их вместе, а в более взрослом возрасте помогал с болеющей матерью, покупал лекарства и вытаскивал друга из тяжелых ситуаций. Неужели этого было недостаточно, чтобы и сомнения не возникало, что их дружбу ни в коем случае нельзя променять на деньги? — Данил думает как победить тебя и ломает голову. Не знает как тебя обхитрить. Информации про него пока нет. Друзей помимо меня все еще не нашел, — сглотнув, наконец шепчет Юрьев и не может оторвать взгляда от его глаз. В них он видит отражение его страданий. Видит смутную картину того, как льются слезы с его лица, когда терпеть уже нет сил. Видит то, как тот борется с собой, чтобы не закричать от терзающих болей, которые становятся лишь сильнее из-за того, что он до сих пор не выполнил еще ни одного приказа с тех пор, как ему исполнилось десять лет. Дима не знает что добавить. Ему нужен план, как и всем, кто вступил в эту игру. — Я знаю, что ты хочешь мне сказать. Я готов поспорить с тобой на итоги этой чертовой игры, — Дима ничуть не удивляется, потому что Антон слишком хорошо знает его. Бывший друг улыбается уголками губ и Дима млеет. Антон впервые за долгое время улыбнулся без этой печали, постоянно витавшей вокруг него. Внутри вдруг просыпается слепая надежда, что все получится. — Ставишь на себя, как и всегда? — Дима хмыкает, однако Антон улыбается еще сильнее, теперь смотря в сторону выхода. Там стоит Гаврилов и, очевидно, ждет своего товарища, чтобы отправиться на последний урок. Юрьев еле сдерживается, чтобы не ударить себя по лбу. Догадался же блин встать именно там, где его будет видно отовсюду. — Ставлю на него, — Дмитрий искренне удивляется и теперь конкретно так путается. Антон лишь прикрывает глаза, а потом достает ту самую игрушку, рассматривая ее, — но поддаваться намеренно не буду. У тебя выбора нет, поэтому ставь на меня, — Дима сглатывает, но теперь весь его придуманный план летит к черту. Антон делает это специально. Он предугадывает все его действия. Блять. — Эта игрушка послужит нам судьей. Она была твоим подарком, значит безгрешна. Если я сжульничаю, то я отдам тебе игрушку и ты можешь считать, что ты все равно выиграл. Выиграешь ты — я тебя прощаю, как бы мне не хотелось, выиграю я — Гаврилов покидает школу в тот же день. Диму терзают сомнения, потому что проигрыш слишком жестокий. Если он проиграет, то подставит Гаврилова. Черт, неужели?... Ладно. Попытка не пытка. Дима сумбурно кивает, а Антон тут же прячет собачку обратно в рюкзак. Черемисин всегда действует максимально неординарно, в чем и заключается вся опасность этой игры. Никто не знает под каким углом он повернет игру, что он предпримет дальше, притворяется он или в самом деле сдает позиции. Ничего непонятно. — Ты заинтересовался им, правда ведь? — Антон усмехается, но не отвечает, потому что Дима и без того знает, что прав. — Ты думаешь, что он сможет тебя победить? — Поверь, он лишь притворяется что не знает что делать. Я уверен, что у него есть план, которому он следует еще с первого дня нашей вражды, — Дима окончательно путается и плюет на это дело. Теперь ему нужно незаметно помочь выиграть Антону, но в то же время продолжать помогать Гаврилову. Только вот как сделать это, ведь проигрыш в обоих случаях приведет его к точке невозврата?