home

      — Эй!       Обычно спокойный, ровный голос срывается на крик неодобрения, чтобы моментально дать знать о своём недовольстве, вызванном непредвиденно. Элли тянется ладонью до ворота тёплой куртки, комфортное нахождение в которой было разрушено за молниеносное мгновение — кое-чей азарт дал знать о себе именно тогда, когда улицы укрыты рассыпчатым снегом, а каждый выдох формировал в воздухе облака пара.       Дина стоит позади, смеётся, задирает голову к затянувшемуся тучами небу — скорее всего, прогноз сегодня снова окажется не слишком удачным для тех, у кого в обязанности входит следить за порядком улиц их общего небольшого поселения. Звонкий, привлекающий внимание смех отдаётся эхом по проулку и напоминает результат сработавшей проделки хитрого ребёнка.       Рыжеволосая пытается как можно аккуратнее движениями промерзших пальцев стряхнуть с меха крупицы снега, но его большая часть неудачно проваливается за ворот, оказавшись под скрывавшимся под верхней одеждой свитером. Ощущение таящего из-за тепла собственной кожи снега заставляет скривиться, выгнуться в спине, почти издать звук поднимающейся злости, но Элли терпеливо молчит, заодно прислушиваясь к не утихающему веселью за спиной.       Она теперь так редко слышит искренний и заразительный смех Дины, что пытается каждый из выдающихся разов затаивать дыхание, будто вместе с этим приостановится и время. Будто между ними исчезнет нарастающее ежеминутно расстояние — невыносимое, терпкое, тёмное, как зимняя ночь, что уже опускается звёздами и еле виднеющимся из-за облаков месяцем на облачившийся в спокойствие город.       Названные улочки Джексона греют своим видом — маленькие радости держат на плаву, поддерживают стабильность не только в городе, но и в сознании каждого, кто причастен к его благоустройству. С первых дней ноября смеркается довольно рано, к негодованию большинства, и пробившие шесть часов вечера знаменуются уже зашедшим за горизонт солнцем, упавшей за минусовую отметку температурой и яркими, зажигающимися жёлтым гирляндами, развешенными на вывесках заведений и домов.       Из трубопроводов жилых помещений ввысь устремляются витиеватые, впитывающиеся в атмосферу облачки дыма — в этих домах, наверное, так тепло, что уже у входа розовеют щёки, но Элли сейчас греется от радости Дины. Ей этого более чем достаточно — взгляд девушки открыто говорит о том, что она не держит зла на все глупые, совсем непохожие на правду отговорки, придуманные рыжеволосой в процессе пребывания в едком волнении; Дина не обижается, в её глазах — наконец восторжествовавшая отрада, которая лишь подводит стыд к горлу.       Думается, Элли действительно необходимо выразить благодарность, сказать самое искренне «спасибо», произнесённое сердцем, ведь Дина всё ещё сохраняет между ними близость. Она предпринимает попытки находить время для них двоих, и регулярные отталкивания Элли не предотвращают её усилия, а только подначивают стараться усерднее и придумывать хотя бы что-то, что позволит им побыть наедине.       Однажды рыжеволосая набралась храбрости — или, может, так сказался на ней выпитый бочонок отдающего горечью пива,— и открыла секрет: Дине стоит только окликнуть, и Элли сорвётся с места, услышав родной зов.       Но вместо этого тело продолжает парализовать переживание, превращающее бесстрашие, с которым получалось выживать восемнадцать лет своей жизни, в бесполезный пепел.       С Кэт было не так. С Джесси не было так ни на йоту. А с Диной всё правильно и гармонично, словно она умело наводит порядок и в своей, и в чужих головах, вокруг себя,— повсюду. Что бы её ни окружало, она возьмёт всё в свои руки и перестроит каждую деталь в том расположении, что для неё самой кажется более правильным. Дина никогда не прогадает, и именно поэтому она привлекает людей — складной проницательностью, находящей красивый контраст с природной простотой.       Рыжеволосая, всё ещё замершая на месте, терпеливо ждёт, когда девушка приблизится к ней, но не для того, чтобы отплатить ей той же монетой, а для убеждения, что они могут продолжить путь. Джексон маленький — хватит двух часов, чтобы нерасторопно обойти каждый его закоулок, оттого Элли и не знает, чувствовать ли ей облегчение или же давление, когда их с Диной прогулки завершаются слишком быстро.       С Диной нельзя ощущать что-то одно и точно знать, как называется эта эмоция — она вызывает бурю, заставляет кровь кипеть так, как лава в жерле проснувшегося вулкана. С ней жизнь не может быть спокойной хотя бы потому, что один взгляд на неё спирает дыхание.       Элли оглядывается через плечо, замечает, что темноволосая девушка завороженно осматривает улочку — жителей, что совместными усилиями возводят ель к приближающемуся празднику; горящие канители гирлянд; резвящихся детей — и рыжеволосая чувствует, будто подглядывает за ней без разрешения. Дина стряхивает с перчаток прилипший снег, подбегает вплотную, ударяясь плечом о спину, снова посмеивается, но уже тише.       Затруднительное путешествие по стране даже не оставляло место в мыслях о том, что можно испытывать что-то светлое и такое греющее к определённому человеку. Всё, до чего доходили думы все те месяцы перебежек и нескончаемых шагов по цветущей и вновь увядающей траве несколько лет назад — это страх и переживания из-за того, что начатое может оказаться напрасным; что Элли не осилит возможность стать той версией себя, которой могла бы гордиться её мать.       Вслед за боязнью появились терзания, когда единственный, кто составлял ей компанию, попал в подоплеку и лишился сил продолжать путь. Тот момент ознаменовался полным осознанием, что Джоэл — теперь не просто незнакомец, с которым рано или поздно у них разошлись бы пути, а друг, возникновение взаимопонимания с которым просто нуждалось во времени.       Но она лишилась его ровно в тот момент, когда, не подумав, выплеснула наружу душащую её обиду. Только отчего-то легче совсем не стало. Элли управляла ядовитая смесь из злости и разочарования. Она предоставляла столько возможностей быть честным, но каждый раз встречалась с повторяющейся неоднократно ложью — и либо Элли отчаянно верила в свою правду, либо Джоэл слепо следовал своим принципам.       Дине рассказывать о произошедшем не предоставлялось возможности — велика вероятность, что истину обернут в плохую шутку и забудут, как нелепое оправдание. До сих пор всё держится в тайне.       Темноволосая девушка проскальзывает ладонью в куртку Элли, касаясь её голой руки своей, и новая волна зябкости проходится по телу и встрёпывает его.       — Холодно же!       — Скажу тебе вот что,— у Дины в глазах отражаются падающие медленно на землю снежинки, будто преобразовываясь в поблескивающих светлячков. Элли теряется в них, сразу поддаваясь гипнозу,— сегодня мы проведём вечер у меня. Тебе, должно быть, скучно одной, поэтому можешь даже остаться на ночь.       На ночь. Ночь — тот период суток, те кошмарные часы, когда слова могут ненароком стать причиной погибели; это время, что не щадит и уступает дорогу льющейся из уст честности, пусть та и была под завесой строжайшей секретности слишком долгое время. Элли порой думает, как избежать собственной компании в ночные часы, остаться пустой до утра, чтобы не терзать себя противоречиями. И если она останется с Диной — с её Диной, что ни за что не позлит им спать в разных кроватях,— её относительной тишине придёт конец.       Карие глаза утопают в надежде. В них просьба — «пожалуйста, ответь согласием», но она режет по коже заточенным лезвием, ведь всё это — лишь разыгравшееся воображение Элли, всего-то желающей быть действительно любимой. И не кем-то, а Диной.       Элли уже знает, что за лёгкими улыбками кроются попытки снова быть ближе. Ненавидеть себя — то, что Элли пугающе знакомо, ведь она является причиной чужого отчаяния, дрогнувших в печали губ, хмурости и абсолютного, похожего на яд непонимания.       Сложность кроется в неспособности самой себе признаться в сущности мотива, заставляющего вести себя настолько отвратительно.       Сейчас, в период затяжного молчания и нескончаемого, чуждого холода между ней и Джоэлом, такие моменты придают призрачное, но всё ещё такое нужное чувство важности. Дина смеётся, игриво пихается, поправляет волосы, завязанные в тугой хвост, и, в конце концов, цепляется за чужое предплечье. Её нахождение рядом — как лучи весеннего солнца, что появились раньше задуманного и воскресили всё живое.       Элли снова задумывается, уже в который раз за этот вечер разрешает мыслям увести её от Дины ещё дальше.       Первой причиной их сократившихся взаимодействий и дней, проведённых наедине, стал Джесси. По сей день нельзя винить его в том, что имело место быть в силу сложившихся обстоятельств — он беседовал с рыжеволосой, доверяя ей, как лучшему другу, и встречал лишь поддерживающие слова напутствия; он вверял ей силу той симпатии, что чувствовал к Дине, и вместо того, чтобы взаимно открыть собственную душу, оголить ту ношу, что не давала спать по ночам, Элли трусливо молчала.       Она не считала нужным препятствовать настоящей любви. Совсем ни к чему встревать между двумя подходящими друг другу людьми с чувствами, что никто не поймёт. Может, так было бы легче — рассказать и уйти, чтобы окончательно закрыть гештальт и позволить сердцу залечить появившиеся на нём трещины, но.       Джесси сказал однажды, что ничего не заставит его усомниться в Элли; что он всегда будет на её стороне, что бы ни произошло. Но сдержал бы он своё слово, узнав, как хладнокровно и осознанно рыжеволосая причиняет боль тянущимся к ней с искренностью людям? Остался бы он ей другом, если бы кто-то тайком рассказал ему, что та самая Элли, которой он верит, влюблена в его Дину?       Тело дрожью пробирает стыд — столько раз Элли предавалась недостижимым мыслям и ещё никогда не останавливала себя от этого. Как на неё смотрела бы Дина, зная, что даже соприкосновения их ладоней — это что-то сокровенное? Что-то, что, кажется, предотвращает любое зло, творящееся сейчас в мире, и привносит тишину в места, поражённые мёртвыми голосами тех, кто ранее ещё был человеком. Будь то касания к щеке, долгие объятия, поцелуи, оставленные украдкой на лице — Элли думает, что ей несказанно повезло, но в то же время словно занесло в ад северным ветром. Потому что проводить рядом с Диной большую часть своей жизни и безмолвно смотреть на неё, не имея и капли вольности притянуть её ещё ближе к себе, невыносимо.       Темноволосая наваливается сбоку, щекой соприкасается с плечом, чуть слышно вздыхает.       — Идём домой?— и она кивает в ответ.       Дина играет — это чёрным по белому прописано в её натуре, но не с плохими побуждениями; ей нужно импонировать кому-то через игривость, двусмысленные фразы, способные вызвать недоумение — это часть её личности. Элли давно удалость понять это, но никак не получается сопоставить два полюса так, чтобы перестать быть одноимённым, отталкивающимся от противоположного в лице Дины.       Молчание не должно мучать, но Элли оно мешает, оглушает своей звонкостью. Она старается отвлечься, следя за собственными шагами, балансируя с одной ноги на другую, равномерно дыша и наблюдая за паром, исходящим от её тёплого тела. И когда до дома темноволосой девушки остаётся всего ничего, она вновь сбивается с назначенного курса, потому что Дина обгоняет, чтобы открыть дверь, и оглядывается, показывая самую очаровательную улыбку.       Она с нескрываемой усталостью от вечерних шалостей скидывает с плеч зимнюю куртку, бросая ту у порога, и вяло проходит вглубь, не дожидаясь рыжеволосую. У неё в каждой комнате пахнет уютом, домом, царит гостеприимность. Включается свет, и первые секунды Элли щурится с непривычки, но так намного лучше — порой ночной мрак играет с ней плохую шутку, мешая провалиться в сон.       Уже не раз, лёжа на кровати и чувствуя тот холод, которым она пропиталась за время отсутствия, Элли поддавалась воздействию выключенного света. Он срабатывал как спусковой крючок для разнообразных ветвей одной мысли и окутывал своим облаком, будто незаметно заполняющимся удушливым дымом. Даже во рту образовывался прогорклый вкус, но перед глазами возникали десятки надоедливых догадок: «А что, если между нами что-то большее, чем дружба?». Нет. Элли знала, что врёт себе, и всё, что на самом деле развивается — это только беспросветная, деструктивная пропасть.       — Надо будет на днях украсить хотя бы комнату. Поможешь мне?       И возможно ли ей вообще отказать?       Горячий чай прогревает изнутри, позволяет забыть о том, какую температуру показывает термометр. Лицо розовеет, тело обмякает, и из-за жара приходится снять некоторые атрибуты одежды, служащие спасением в условиях уличной стужи. Дина берёт за запястье, чтобы провести их обеих к дивану, и Элли послушно плетётся за ней, не имея ни сил, ни желания сопротивляться.       Соприкасаясь спинами друг с другом и смотря в совершенно разные стороны комнаты, отслеживать изменения эмоций не было возможно. Элли опиралась лишь на собственную интуицию и воображение — как сладко Дина сейчас прикрывает глаза, как уголок её губ приподнимается в удовлетворении от воцарившейся неги.       Элли могла бы поцеловать её под омелой в первые секунды нового года, показать собственную уязвимость перед ней, отдать сердце на сбережение, даже если решением Дины будет разбить его вдребезги. С ней она чувствует себя живой, существующей наяву, всё ещё нужной.       — Я скучаю по тебе,— упавший до едва уловимого шёпота голос становится разрушителем нарастающей тишины. Дина говорит не с целью прекратить безмолвие, она просто-напросто озвучивает ту правду, о которой подумала ровно в этот момент — она не утаивает, никогда и ни за что не скрывается за ложью. От этого по спине проходит дрожь, словно порывистый ветер раскрыл оконную форточку и пробрался мёрзлыми лапами в дом, скребя острыми когтями по половицам и пытаясь добраться до Элли.       — Мы видимся почти каждый день.       Ей приходится сказать что-то в ответ, только чтобы предотвратить выходящее за границы разумного давление. Пусть её эти самые чудовищные лапы зимнего холода утащили бы в неизвестные человеку места, только бы не находиться в ожидании того, что ей придётся услышать дальше.       А ведь Дина обязательно произнесёт что-то, что будет наполнено иглами её душевной боли, которую в пределах собственного дома нет надобности прятать.       — Это ничего не меняет. Я всё ещё продолжаю скучать и любить тебя. Ты должна это знать.       Элли нуждается в смелости, чтобы оправдаться, но даже этого чувства ей не хватит, чтобы разрушить всё и себя заодно. Такое безрассудство сломает их, подведёт к логическому завершению, поэтому она выбирает молчание. Снова.