home

      — А по-моему, это вполне хороший праздник,— Дина складывает руки на груди в попытке закрыться от дальнейших объяснений; она уже довольно многое успела высказать в защиту собственного мнения и теперь ей просто-напросто хочется абстрагироваться, прекратить диалог как можно скорее, чтобы не быть свидетелем того, как Элли в очередной невыносимый раз неподвижно стоит на своём мнении. Она сидит на диване, мягкость которого не остужает разыгрывающиеся словно волны в пасмурный день нервы, накатами охватывающие тело, не способное больше удерживать собственное негодование.       Элли всегда с непреодолимой твёрдостью опирается на собственные взгляды, не учитывая разное мировоззрение людей, окружающих её, и вполне возможные разногласия из-за этого. Она поэтому и редко уступает, и это самый главный враг рыжеволосой девушки, характерный её личности, потому что дальнейшие ссоры провоцирует именно эта особенность; Элли хоть и не отказывается приносить извинения первой, осознанно прося прощения за совершенные оплошности и зря затеянные перебранки, но порой с ней бывает действительно сложно.       Дина не просит в свою сторону хвалу за то, что терпит упрямое поведение рыжеволосой, её возникающую из ниоткуда грубость, которая вовсе временами не скрывается за занавесом потоком льющихся слов; она обдуманно шла на такой большой шаг — начать жить вместе с Элли и вести с ней совместный быт, перекликающийся с вечерним времяпрепровождением наедине друг с другом, с утренними недовольствами из-за непогоды за окном, портящей не только самочувствие, но и настроение, и, конечно, с довольно привычными препирательствами. Но как бы Дина не чаяла своей души в этом человеке, которому косвенно признавалась в своей симпатии несколько ничего не значащих раз, в такие моменты, какой развивается на данный момент, ей хочется воспользоваться физической силой и сжатой в крепкий кулак ладонью прицелиться прямо в чужое предплечье.       — Откуда ты вообще можешь знать, какой это был день?— Элли снова и снова безустанно напирает, будучи недовольной ранними ответами и всеми предоставленными специально для её размышления достоинствами обсуждаемого дня. Она глубоко вздыхает, слыша подле себя настолько же уставший выдох; рыжеволосая вообще не хочет мучить Дину, в её планах нет желания повздорить или зайти в тупик, из которого затем будет сложно выбраться вслепую, но она на самом деле не понимает смысл обсуждаемого.— Ты не думала, что, может, всё преувеличено?       Темноволосая девушка отмеряет пару широких шагов, твердость которых может быть слышна даже за стенами их дома, вдоль просторной комнаты и останавливается около обрамлённого полупрозрачными тюлями окна, выглядывая через чуть помаранное пылью стекло, видя там проходящих мимо жителей поселения, преспокойно ведущих беседы на самые различные темы: возможно, кто-то из них обсуждает последние слухи города, быстро расходящиеся по здешним немногочисленным семьям, а кто-то заглядывает в будущее уже сейчас, планируя что-то значимое или хотя бы не настолько обыденное и привычное для праздника Святого Валентина.       — В городе все об этом говорят,— Дина большим пальцем указывает на стекло, второй рукой злостно отдергивая пробравшуюся сквозь ткань рубашки ниточку, мозолящую глаза,— подойди к любому, кто успел пожить ещё в «старом» мире, и спроси,— она проговаривает практически сквозь зубы, яростно оглядывая рыжеволосую девушку; в них обеих сейчас невообразимая доля распыленности, норовящей вырваться наружу в любой момент и превратить без того накалённый момент в нечто поистине необратимое.       — Чего ты так привязалась к этому?— Элли размахивает руками в стороны, сводя брови к переносице и давая увидеть, что находится на грани самоконтроля.— Какое это имеет значение? У нас нет шквала цветов или конфет, мы живём не в том времени, когда можно быстро сбегать в ближайший торговый центр и купить эти дурацкие надувные шарики, Дина!       Сегодняшнее начало заката за окном, не привычного для зимы розового оттенка, прошло в более плавном темпе: темноволосая девушка закончила очередной рабочий день, выпавший в этот раз на охрану восточных ворот города, и вернулась в свой небольшой домик на одной из многочисленных улиц с книгой в руке, где был аккуратно подогнут уголок той страницы, на которой она остановилась читать; в квартире уже пахло приятно, потому что Элли получила заслуженный отдых после долгого патруля, из-за непогоды затянувшегося на несколько дней.       Вообще, возвращаться в место, где тебя ждут и где ты можешь дождаться любимого человека, всегда невероятно успокаивающе. Дина никогда не думала, что однажды сможет построить семью, найти кого-то, с кем ей будет комфортно, как с самой собой наедине. Ведь мир вокруг них стал настолько маленьким и беспросветным, что любая надежда может угаснуть из-за нехватки кислорода; девушка по сей день удивляется, как смогла за прошедшие десять лет в Джексоне попробовать выстроить отношения с несколькими людьми. Более того, она не знает, каким чудом жизнь позволила ей встретиться с Элли.       Даже если Элли порой невообразимо щекочет своими словами нервы, это бывает не всегда, и практически всё остальное время с ней — рай на земле, как бы это сравнение саркастично не звучало в условиях той жизни, которой они все живут. С Элли даже обычный день, полностью проведённый на постельных простынях или на диване в гостиной за просмотром старых фильмов, во время которых есть заманчивый шанс задремать, будет чувствоваться, как самый лучший отдых от суеты. И сейчас Дине тоже не нужны никакие особенные презенты и из ряда вон выходящие героические поступки. Она просто искренне желает пробыть послезавтра в руках рыжеволосой девушки.       — Дело не в подарках!       Взгляд Элли неожиданно смягчается из-за услышанного пояснения, но затем загорается с новой силой, потому что теперь она и вовсе не понимает причину заведённого разговора, который давно перешёл черту спокойного диалога.       — А в чём? Какой здесь может быть смысл? Я не понимаю, почему люди вообще помнят об этом.       — Может быть, смысл в том, чтобы просто провести день со своим любимым человеком? Ты не думала об этом?— Дина выдыхает всё раздражение, и её плечи в поражении опускаются. Может быть, сегодня она не найдёт в себе силы отстоять свою точку зрения до конца и просто сдастся на полпути, позволяя Элли почувствовать собственную правоту. А возможно, она изначально была в заблуждении, и рыжеволосая делает правильно, отговаривая её от небольшого празднования такого непримечательного дня.— Мне ничего от тебя не нужно, я просто хотела побыть с тобой в этот день,— голос сходит на нет, и Дина отводит взгляд в сторону, больше не способная смотреть прямо в зелёный океан глаз.— Мне бы и этого хватило. Мне бы и этого было достаточно.       Элли моментально замечает меняющуюся атмосферу, которая дополняется последующим молчанием с обеих сторон: темноволосая девушка складывает руки на груди, поджимая губы, и всё, что хочется Элли — только чтобы она не заплакала, иначе она не простит себе такое эгоистичное поведение. Рыжеволосая знает о своей ужасной привычке сбивать Дину с толку пустыми разногласиями, но не может в определенный момент остановить себя, будто бы весь самоконтроль вдруг приравнивается к нулю.       И она так же близко знает повадки Дины, которые сама темноволосая девушка, в свою очередь, и не замечает по причине автоматизма: она бегло осматривает комнату, непроизвольно касается рукой абсолютно случайно выбранной вещи или поправляет что-то, что выбивается из общей картины их дома. Дина не просто злится — она глубоко обижена тем, как её слова пролетают мимо, словно не имеют никакого значения, и Элли за это даёт мысленно себе пощёчину.       — Дина,— Элли встаёт с места, медленно вышагивая в сторону девушки и тут же раздумывая, что ей предстоит сказать, чтобы успокоить ситуацию. Но Дина ясно даёт понять, что не настроена более на выяснение отношений, когда разворачивается в ином направлении, чтобы пройти к спальне; и рыжеволосая уже знает, что если она последует за ней, то получит лишь закрытую перед носом дверь.       — Я могла бы и заранее понять, что всё это бесполезно.       И после этих слов, произнесённых холодно, Элли остаётся одна посреди гостиной, в которой сейчас даже приевшийся звук треска брёвен в камине кажется надоедающим и громким, буквально просачивающимся в голову и потрошащий все её содержание.       Рыжеволосая отчетливо слышит, как Дина заходит в их совместную спальню, прикрывая дверь; не хлопает ею, но даёт понять, что не хочет находиться некоторое время в её компании. И Элли уважает её желания ровно в такой же степени, как корит себя за то, что не учится на своих же ошибках, всё снова и снова ступая в ту же самую опасную яму.       Вся жизнь связана с Диной: лучшие её моменты — когда девушка улыбается или чувствует себя действительно комфортно, худшие — когда кто-то заставляет её состояние духа упасть к самой низкой отметке; Элли стыдится, что второй пункт тесно связан с ней и её отвратительным умением превратить нечто обычное в муторно неприятное. Она хочет спасти Дину от самой себя, ведь темноволосая девушка достойна лучшего: чтобы цветы в вазе менялись на свежие каждый день, даже несмотря на зимний сезон за окном, чтобы постоянно ходить на свидания и испытывать самые разные положительные эмоции, не обращая внимания на повсеместную обстановку в мире, чтобы ночью ей прочесывали нежно волосы, заплетая в слабую косу, и обнимали до тех пор, пока она не погрузится в сон. Элли старается, но с треском проваливается каждый чертов раз, не находя сил совладать с собственной злостью. И она без подсказок догадывается, что обычным стуком в дверь и слабым «прости» добиться прощения не получится; возможно, сегодня рыжеволосой придётся переночевать на не настолько мягкой поверхности софы, но так создадутся некоторые минуты от трудности погружения в сон, чтобы обдумать приблизительные способы завоевать заново любовный взгляд Дины в свою сторону.       Впереди ещё та самая остаточная часть вечера, когда люди возвращаются со своих постов в тёплые дома, обогреваясь после рабочего дня, поэтому Элли решает оставить собственный дом в покое, давая темноволосой девушке столько пространства и тишины, сколько ей может потребоваться. Ей не приходится думать о том, в какое место податься, чтобы скоротать хотя бы час; в любой ситуации первое, что приходит на ум — наведаться к Джоэлу, который даже посреди ночи примет с радостью, отражающейся на его лице, но в последнее время он зачастую оставляет собственный домик без присмотра, предпочитая проводить время с Эстер. И Элли именно из-за этого бросает идею, направляясь к тому, кто точно сможет помочь рыжеволосой выйти из положения.       Нужный деревянный дом стоит в другой части города, прогулка до которого в размеренном темпе занимает не меньшим около пятнадцати минут, за которые стоящее у горизонта солнце успевает почти полностью скрыться от людских взглядов, уступая своё место постепенно рассеивающимся по улице сумеркам и небольшому месяцу, пока ещё тускло выглядывающему на небе. Элли вспоминает, как впервые вошла в эту одноместную квартирку в юные шестнадцать, сразу же окунаясь словно в иную вселенную, где совершенно нет законов и правил. В том же возрасте она попробовала здесь свою первую, аккуратно завёрнутую самокрутку, помогшую неожиданно почувствовать невероятную легкость в ногах.       Элли улыбается воспоминанию и собственной глупости, когда стучит во входную дверь, на которой заметно отпадают кусочки старой краски. Рыжеволосая прячет руки в карманы после дополнительных нескольких стуков, отходя в сторону, чтобы её силуэт был отчетливо виден, когда её решат впустить внутрь. Но никто не встречает её у порога, заставляя из-за малой подвижности и холодка начать чувствовать мурашки по коже. Элли вздрагивает, оглядываясь по сторонам — может, хозяин дома до сих пор отсутствует и с минуты на минуту появится тут.       Ожидание — довольно неинтересное занятие, и рыжеволосая приходит к выводу, что в городе страшиться нечего, поэтому никакого вреда она не получит, если тихонько войдёт в дом самостоятельно. Более того, здесь все друг друга знают хотя бы по внешности, поэтому страшное должно остаться позади, если она всё же войдёт в пустой дом.       — Хэй,— она слегка приоткрывает дверь, проговаривает вполголоса, оповещая о своём визите и тут же замечая, что в дальней комнатке горит свет, но слышимый шум воспроизводится далеко не оттуда.— Кэт, ты дома?       — Элли?— повышенный тон голоса девушки доносится откуда-то из глубины помещения, и девушка вовсе бросает попытки понять, где вообще сейчас «прячется» Кэт, что из-за своей занятости не услышала появление гостя.— Я сейчас, подожди немного,— последние слова дополняются минимальным количеством эхо, из-за которого Элли смеет предположить, что подруга сейчас занимает ванную комнату, наверняка желая смыть с себя всю грязь и пыль, налипшие на кожу в процессе трудоёмкого патруля.       Она не стесняется занять место на диване, обивка которого уже была порвана в некоторых местах, а особенно наглые пружины впивались в ноги, стоит принять чуть неправильное положение на нём. В конце концов, приходится довольствоваться тем, что есть, и от таких пустяковых неудобств уют в доме не уменьшается. Элли снимает куртку, чувствуя, как в щеках появляется покалывающие ощущение, вызванное более высокой температурой, чем за пределами стен.       С Кэт её связывает многое, и чего только стоят их пробные отношения, благодаря которым изменению подверглись некоторые важные вещи; например, рыжеволосая девушка замечала, как Дина держит между ними дистанцию, обрезая каждое предложение провести время вместе на корню или сухо поддерживая разговор. Подростковые годы в Джексоне действительно для Элли были насыщенными, в голове сосредотачивались мысли не только о том, чтобы скорее перешагнуть отметку определенного возраста, чтобы стать полноценным членом патрульной команды, но и различные способы, как ей стоит отдалиться от Дины, заставить себя разлюбить её, но при этом не задеть чувства Кэт.       Это был приближённый к нереальности круговорот замкнутых действий. От своей же беспомощности зачастую хотелось на время отстраняться от всех, закрываясь в своём маленьком гараже, отделанном под полноценное жильё, и находиться наедине с музыкальным проигрывателем и пока ещё пустыми полотнами. Будучи слишком раздражённой из-за происходящих недоразумений, Элли и вовсе переставала предпринимать попытки что-то понять, пока Кэт отчетливо и прямо не натолкнула её на истину — она не сможет так просто оттолкнуть от себя Дину, потому что чувствует к ней не обычную влюблённость, а самую настоящую любовь.       Кэт помогла ей тогда, поможет и сейчас.       — По какому поводу пришла?— девушка наконец появляется в гостиной, выпуская коротко и неровно стриженные волосы из влажного полотенца, чтобы позволить им начать просыхать под воздействием прогретого воздуха её маленького домика.— Что-то случилось?       — Я не могу прийти в гости к другу?       Насколько бы нынешний мир ни был пугающим и отталкивающим, отнимающим возможность со спокойной душой создавать семью и растить детей, не волнуясь о их безопасности даже в пределах поселения, есть некоторый шарм в том, что самостоятельности приходится учиться с раннего возраста. Есть ли у тебя родные люди, остался ли ты вовсе один, случайным ли образом оказался прямо у охраняемых ворот Джексона, ещё никто из подрастающего поколения никогда не получал отказ в имении собственного кровного очага.       Взамен ты должен вкладывать относительный максимум собственных сил, помогая ухаживать за улицами, работая во всё ещё нужных всем бакалеях или мясных лавочках, пока неподходящий возраст сдерживает от того, чтобы выбираться на хотя бы непродолжительные патрули.       Физической силы на увеличение территории города вполне хватало: и мужчины, и женщины вызывались выполнять тяжелую работу, иногда совмещая её с дополнительной, чтобы просто быть полезным для оставшегося мирного населения. Это могло бы с легкостью показаться странным для тех, кто был воспитан совсем в другой время — годы, когда по дорогам ещё передвигались автомобили, а люди без опаски гуляли допоздна за пределами дома. Сейчас еда и кров — уже огромная плата, не заменимая никакими деньгами, и желание помочь кому-то, на благо небольшого общества соглашаясь на любую занятость, возникает само собой.       Абсурднее, конечно, казались чуть иные вещи — в таком огромном мире, где теперь остались лишь небольшие общины, собирающиеся вместе ради выживания, люди всё ещё могли встретить того, с кем не страшно провести остаток жизни. И не особо важно, продлится ли этот остаток тридцать лет или же растянется всего на два месяца. Элли всегда была уверена в том, что будет одна — однажды она узнала, что влюблённость губит так же резко и грубо, как заражённые твари, бегающие далеко за пределами Джексона.       И всё равно ничего не смогло её сдержать от того, чтобы не влюбиться в темноволосую девушку, которая познакомилась с ней спустя едва месяц после того, как она стала полноценным жителем города. Дина и так выглядела очень открытой и совершенно ничего не смущающейся, рассказывающей свободно о том, что у неё есть мечты, в чём они заключаются, и как они помогают ей ожидать будущее, чтобы узнать, получится ли воплотить их в жизнь. Элли слушала каждое слово взахлёб, стараясь одергивать себя, но всегда одерживая неудачу и засматриваясь, заслушиваясь, теряясь в чужой манере речи, внешности и надежде. Не было ни малейшего шанса, что Элли удалось бы избежать любви; Дина просто влекла её всем своим естеством.       Ей пришлось закрыться, приструнить себя и отречься от многих вещей, когда более смелым оказался Джесси и получил радостное согласие от темноволосой девушки на то, чтобы вдвоём провести время где-нибудь в отстраненной зоне города. Они тогда ещё не выбирались незаметно через запасные ворота и находили места на безопасных улочках, где можно было попробовать скрыться от постороннего внимания; и это Элли раздражало больше всего — она ненавидела чувство беспокойства, которое держало тело в напряжении, из-за знания того, что где-то неподалёку у её друзей очередное свидание.       Это было неправильно. Она обязана была радоваться за них и их постепенно растущее счастье, вполне возможное будущее в виде полноценной семьи, у которой могут быть дети и домашний кот, который всё равно продолжал бегать в полной свободе по городу. Но собственный эгоизм не позволял ей даже улыбаться чуть дольше обычного, когда рядом стоял Джесси, у которого были все права делать то, на что у неё не было даже ничтожной возможности. Что усложняло её положение ещё больше — непрекращающийся поток внимания со стороны Дины, которая порой оставляла Джесси одного, чтобы просто увидеться с рыжеволосой девушкой и хотя бы немного поговорить с ней, время от времени вводя в краску из-за своей игривой натуры.       Противоположности притягиваются, так, кажется, продолжают говорить по сей день, но Элли не совсем уверена, что настолько идеальный характер Дины сможет паззлом сойтись с её непостоянством и пагубной привычкой не уступать. Однажды её же невозможность быть чуть сдержаннее и более понимающей сыграет с ней плохую шутку; Элли и думать об этом не желает, становится зябко и противно от собственной же глупости.       — Можешь, но никогда этого не делаешь обычно,— Кэт присаживается рядом, разминая шею — точно была на очередном патрулировании территории.— Ну, выкладывай.       В её движениях читается ожидание, и даже если она, услышав душевные излияния рыжеволосой, слегка прикрытые опусканием деталей произошедшего, не станет её корить, то мысленно всё же снова усомнится в том, что Элли действительно готова к серьезным отношениям. На самом деле, Элли временами бывает страшно просто потому, что на неё впервые кто-то смотрит с нескрываемым обожанием, с воодушевлением будит по утрам и предоставляет поблажки за каждую провинность. Элли знает, что не заслужила ничего из этого.       — Я...       — Ты облажалась перед Диной,— Кэт перебивает как раз кстати, завершая за рыжеволосую девушку предложение верными словами. И Элли остаётся только кивнуть в поражении и опустить голову, начав рассматривать собственные руки.       — Как ты?..       — Как я узнала? Всё просто: у тебя понурый вид и послезавтра День Святого Валентина.       — И ты смогла так просто сопоставить два этих факта?       — Элли, я давно тебя знаю,— чужая рука оказывается на нагружённом проблемами плече,— поэтому да, так просто. Дать совет?— в голосе Кэт оказываются просветы насмешки, словно она с самого начала была готова выложить на стол козыри в виде подходящих способов для действенных извинений, но ждала, пока ей расскажут хотя бы малую часть возникшего конфликта.       — На самом деле, я уже прикинула в голове, что могу сделать, чтобы как-то извиниться. Мне просто нужно, чтобы ты помогла мне определиться.       Элли не появляется дома ни к ночи, ни к утру, не приходя к завтраку. И покидать пределы родного уюта, когда в нем отсутствует самая важная деталь — чувство волнующее, вызывающее опустошение. Дина вздыхает тяжело, в который раз думая, что погорячилась, что в её руках была возможность прекратить неприятный разговор до того, как он дойдёт до точки невозврата, потому что спать без рыжеволосой девушки — слишком ранит. Да, во время их ссор или возникающих недопониманий, изредка превращающихся в неизбежную катастрофу, Элли превращает диван гостиной в своё ночное ложе, уступая всю кровать своей девушке, но её дыхание всё ещё свидетельствовало о её присутствии где-то рядом. А прошедшая ночь отличалась беззвучностью и волнением.       Имеющий возможность быть полноценным, рабочий день оказался словно слишком суетливым; Дина пыталась отвлечь себя работой, принимая пришедших с последнего патруля людей и обследуя их тщательно на наличие каких-либо ушибов или поправимых открытых ран, тратя на это даже больше времени, чем положено. Но её мысли всё равно не были сосредоточены на своих обязанностях, скитаясь по самым разным предположениям, где одно затмевало другое своей абсурдностью и нереальностью.       К чёрту этот праздник. К чёрту её желание сделать семейной традицией то, чему она раньше вообще не уделяла ни внимание, ни время; ей хочется, чтобы Элли появилась дома, согласилась на её объятия и прижала к себе с такой силой, которую прикладывает очень редко, боясь навредить темноволосой девушке. И Элли появляется дома, вымотанная и желающая только скорее выспаться, когда в комнатах уже стоит абсолютная тишина, перебиваемая лишь скрипом половиц, появляющимся из-за неосторожных шагов.

«Доброе утро, малыш! С Днём Святого Валентина. Завтрак на столе. Приду за тобой к полудню.

— Элли»

      Так морозное утро февраля встретило Дину, прямо после пробуждения вызывая широкую улыбку на лице и заставляя все умыслы отойти на задний план; она все ещё продолжает чувствовать свою вину на задворках сознания, будто последний разговор заставил рыжеволосую девушку пойти против себя и своих желаний в угоду Дине, но она откидывает лишние предубеждения так же быстро, как одеяло, касаясь ступнями устеленного ковром пола. В доме продолжает оставаться нерушимая тишина, но теперь она намного приятнее и спокойнее, словно всё вернулось на круги своя.       И Элли действительно приходит ровно к указанному часу, вежливо стучась во входную дверь, словно не имеет право зайти в собственный дом по причине не выясненного до конца конфликта, и с лёгкой улыбкой на лице просит темноволосую девушку повернуться спиной, немного озадачивая её. Осознание подкидывает разные идеи, но стоит Элли закрыть чужие глаза темной повязкой, Дина сначала немного хмурится, а затем входит в доверие с уязвимым желанием; она всегда будет доверять Элли, пусть это будет связано с обычным сюрпризом, который та хочет преподнести более оригинально, или же с жизнью — Дина доверяет ей так, как не доверяет самой себе, и иногда от этого бывает страшно.       — Всё хорошо,— родной голос раздаётся у самого уха негромким ободрением, будто рыжеволосая успела расслышать чужое бешено стучащее сердце, готовое вот-вот выпрыгнуть наружу. Она аккуратно ведёт Дину под руку, перебирая машинально её пальцы своими, и их дорога занимает не малым один или два десятка минут, как кажется им обеим. И всё это время Дина не может даже предположить, где ей предстоит оказаться, что она увидит, какие эмоции получит от таинств Элли — но она жмётся ближе, словно боясь даже не жалкий миллиметр отстраниться от успокаивающего тепла, и дышит слегка неровно, выдавая не только собственное волнение, но и предвкушение.       По звукам Дина улавливает меняющуюся обстановку, потому что ноги теперь идут по деревянным половицам — они находятся в каком-то помещении и пахнет здесь относительно знакомо. Когда повязка мягко исчезает с головы, темноволосая девушка старается как можно быстрее заново привыкнуть к свету, слегка жмурясь; Элли улыбается из-за этого незначительного действия, держа ладонь на чужой пояснице, и косвенно просит посмотреть, что проясняется перед ней. А впереди, всего в двух шагах от неё, разворачивается совсем нежданный подарок: одинокий круглый столик, в центре которого собран небольшой букет цветов, наверняка собранный в чьих-то теплицах с разрешения жительниц Джексона, рядом с ним — два наполненных вином бокала и несколько свечей, зажженных для придания атмосфере уединенности.       Но больше всего в глаза бросается небольшая книга, чуть потертая по краям, явно взятая за пределами города в каком-нибудь опустошенном, заброшенном помещении, в укромном тайнике, которы ранее никто не находил — в ней аккуратно вклеены самые значимые фотографии, по которым Дина проводит пальцами, затем — читает надписи под ними, написанные до боли знакомым почерком, и отмеченные датами.       — Скажи что-нибудь,— Элли выговаривает шепотом, даёт узнать о своих переживаниях, пока неуверенно стоит рядом, будто оседая от натиска бурных эмоций.       Это всё заставляет Дину разом освежить в памяти все «первые разы» с рыжеволосой девушкой: их первую встречу, когда Элли была ещё не сформировавшимся подростком, практически не понимающим как нужно правильно контактировать с остальными из-за своего стеснительного характера; их первый разговор, когда Элли действительно поверила, что Дина уже в то время добровольно вызывалась на патрулирование, а затем неловко смеялась из-за своей же доверчивости; их первую прогулку, которую организовал Джесси, будучи немного хмельным и желавшим нарушить порядок в городе; их первую ссору, случившуюся только потому, что Дина совсем не сумела сдержать собственную ярость, отчетливо чувствуя, как Элли отдаляется от неё по непонятным причинам; их первый разговор по душам, где изливала полноценно свои мысли только темноволосая девушка, а Элли решительно молчала, не желая взболтнуть что-то лишнее; первая вылазка за пределы Джексона, первый поцелуй, первая ночь, утонувшая в любви.       Дина судорожно выдыхает через приоткрытый рот, поднимая голову к небу, чтобы предотвратить собирающиеся в уголках глаз слёзы.       — Элли...       Вот, где она скрывалась весь вчерашний день, не давая даже уловить своё присутствие в доме на несколько секунд, вот, над чем она думала, работала и старалась; Дина уверена, что без посторонней помощи здесь не обошлось, и она даже знает, без чьей именно, но факт остаётся фактом — Элли глубоко задумалась над тем, как исправить сложившееся о себе впечатление, как доказать неравнодушие.       Дина понимает, что вокруг них никого — Элли заняла неприметную комнатку в местном баре, чтобы побыть в уединении и тишине с той, кто пробуждает в ней невообразимые бури воодушевления и мотивации. Ради Дины хочется жить. Они мягко прикасаются губами, улыбаясь друг другу, и до наступления сумерек, опускающихся на город всё ещё в ранние часы, проводят вместе.       Когда дома находится Элли, комнаты становятся намного теплее, уютнее; но когда Элли поддаётся собственным желаниям, имея намерение напомнить, что эта небольшая квартирка — их собственный очаг и место свободы, то приятное спокойствие сменяется накалом, вмиг заставляя начать полыхать пламенем изнутри. Рыжеволосая держит свою девушку на весу, устраивая руки на ягодицах, и безбожно медленно приближается к чужому лицу, сохраняя серьезность.       — Пойдём в комнату,— Дина жарко проговаривает у самого уха; Элли не сводит взгляд с находящихся совсем близко губ, с коих срывается жаркое дыхание, попадая ей на лицо; столько мгновений пережито рядом с Диной, а рыжеволосая все ещё не понимает, как та может оставаться всегда настолько невероятной, притягивающей, сладкой. Она сильнее впивается ногтями в чужие бёдра, медленно направляясь к сказанному месту, и чувствует, как чужие поцелуи усыпают шею, а кончик носа призрачно касается кожи.       Проворные ладони маневренно спускают ткань рубашки с плеча, оставляя прикосновения губами и там, словно залечивая раны теплом и лаской; Элли удерживается от того, чтобы не прикрыть глаза от распространяющейся вокруг утопии — если она сделает это, то тело откажется её слушаться, предаст на месте и повалится на пол тряпичной куклой. Она не против рассыпаться на частицы, не видные не вооруженным глазом, но уронить из рук темноволосую девушку для неё будет равняться окончанию жизни; Дину нужно нести, словно фарфоровую куколку, и не давать ей даже повода для беспокойства.       Элли с этой задачей редко когда справляется, обычно она и является тем человеком, который приносит темноволосой девушке вдоволь проблем и причин для расстройства, но она пытается быть лучшей версией себя; плевать, что она по сей день продолжает выражать собственный характер перед другими людьми путём грубых слов и резких, необдуманных действий, ведь, в конце концов, другие — это не Дина. С Диной можно показывать настоящую себя, скрывающуюся за защитными стенами и несколькими блокадами, таящую в себе нескончаемое количество привязанности и ранимости.       Элли укладывает её на кровать с неповторимой осторожностью, благодаря Дине в садах около домов могут прямо сейчас, в этот безумный вечер заканчивающейся зимы, раньше времени расцвести аккуратно высаженные цветы и дать плоды ягодные кусты. Она отдаёт себе полноценный отчёт в том, что сегодня — необходимая ей возможность загладить собственную вину так, чтобы вдобавок к этому доказать Дине и закрепить в её сознании понимание того, как безумно она её любит. Элли ни за что и никогда не перестанет это повторять, бессловесно ли, говоря через совершенные поступки, или же открыто напоминая ей об этом, смотря прямо в глаза.       — С Днём Святого Валентина, детка. Люблю тебя,— пару поцелуев рассыпаются по лицу, и Элли уверенно тянется к пуговицам чужой кофты. Она слышит, как хрипотца просачиваешься в собственный голос от того, насколько ярко и невыносимо в ней горит желание сделать приятно темноволосой девушке.       Глаза у Дины похожи на всепоглощающую воронку, которая с каждой секундой становится все могучее и больше, заставляя Элли теряться в этом самом омуте и отчетливо прослеживать, как зрачки постепенно темнеют под давлением её собственных рук на чужом теле.       Она принимает многочисленные шансы прикасаться к заветной коже за данное ей по ошибке дарование, не заслуженное, но вызывающее одержимость, потому что Элли теперь и дня не может прожить, чтобы не дотронуться ладонью до горящей веснушками щеки, провести пальцами по укрытым одеждой бёдрам или губами оставить след в основании шеи, заставляя Дину вздрагивать будто от неожиданного холода.       Но самое удивительное в этой сложившейся ситуации — то, что Дина совершенно не против, когда рыжеволосая меняется в настроении и становится чересчур навязчивой, тут и там цепляясь за неё: то пропуская пальцы сквозь копну чёрных распущенных волос, когда Дина проходит мимо, то заключая её в объятия, подходя сзади в самые неожиданные моменты, чтобы тихо пригреться от тепла девушки. В такие секунды она только мечтательно улыбается, оглядывая Элли всезнающе, и убеждается, что ей невероятно повезло испытать настоящее счастье в настолько испорченном мире; Элли дарит ей ощущение того, что вокруг них всё развивается правильным чередом.       — Я люблю тебя, Элли,— ответ раздаётся с придыханием, утопая в поцелуе, украшаемом легкими, придающими ощущение приближающейся нирваны покусываниями: рыжеволосая девушка захватывает зубами чужую нижнюю губу, сразу же отпуская её из своей хватки.— Сильно, котёнок, очень сильно.       И Элли тает над ней, силясь с тем, чтобы не распластаться повсюду водяной лужей; в неё такие слова, произнесённые с неподдельной мягкостью, всегда вселяют уверенность в том, что она — возможно, человек, достойный некоторых благ; человек, достойный своей жизни. Элли высвобождает их обеих из плена теперь уже тесной, мешающейся одежды, не волнуясь о её сохранности, а затем покрывает особенно чувствительные участки чужого тела поцелуями — тёплыми, влажными, совершенно не напористыми и не подталкивающими к спешке.       Элли решает поменять их местами, ложась спиной на матрасе и просит сесть на себя; Дина даже не подозревает, что просьба наполнена буквальным смыслом, и именно поэтому рыжеволосой приходится спуститься чуть ниже самостоятельно, пока ступни не касаются пола, а находящаяся в недоумении девушка не оказывается прямо над её лицом.       — Что ты делаешь?..       Интерес, проскакивающий в голосе, льётся в уши тёплым мёдом — Элли не останавливается, наблюдая за чужой реакцией на свои действия, и продолжает поддерживать зрительный контакт со всё ещё слегка запутанной в происходящем Диной. Имя Элли слетает с её губ приглушённым придыханием, когда она наконец осознаёт, что ей предстоит испытать, а на щеках разливается ещё больший румянец, теперь уже вызванный не только разгоряченной температурой, но и смущением.       Дина возвышается над ней постепенно рушащейся от нетерпения крепостью, ей приходится приложить все усилия к тому, чтобы стойко простоять на коленях, пока рыжеволосая девушка занимается пришедшими ей на ум махинациями. И когда её лицо оказывается прямо под самой интимной частью тела, осознание само приходит на ум, заставляя Дину рвано выдохнуть через рот. Глаза Элли целенаправленно пригвозждены к заметному влажному пятну на чужом нижнем белье, и она шумно сглатывает, протягивая слегка дрожащие руки к его кроме, чтобы просто поддразнить.       Она проводит по ткани пальцами практически невесомо, вынуждая девушку над собой обращать внимание на каждое её прикосновение, следить за текущими секундами и задерживать дыхание, слыша собственное сердцебиение пульсацией в голове, когда Элли отодвигает кромку в сторону в нужном месте, требующем к себе самое большое количество трепета. Рыжеволосая девушка громко сглатывает, дыша рвано, так, что горячий воздух попадает на открытую чувствительную зону, вынуждая Дину впервые за этот вечер вздрогнуть.       — Дыши глубже,— Элли наказывает, носом проходясь по мягкой коже ног, шепотом напоминает девушке поддерживать стабильное дыхание, чтобы совладать с получаемыми эмоциями. И Дина ничего не может сказать в ответ, лишь оживлённо кивнуть, самостоятельно расправляясь с бюстгальтером и откидывая его в сторону, к самой спинке кровати.       Рыжеволосая дотягивается руками до чужой груди, ласково сминая её в ладонях и снова удивляясь, как та так идеально помещается в них; её сердце трепещет в грудной клетке, колотится разъяренным ритмом, потому что ей хочется бесповоротно сделать Дину своей, доказать ей собственную преданность и веру. И одного взгляда на неё, хрупкую и абсолютно беззащитную, хватает, чтобы притянуть её ближе, опуская на своё лицо и незамедлительно прикасаясь языком с её промежностью. Элли оказывается у врат в рай.       Дина по обыкновению вкусна, и что добавляет сладости — её тихие стоны, неконтролируемое дыхание, сбивчивое и неравномерное. Элли старается дышать через нос, преследуя единственную задачу на этот вечер, пока её язык выводит узоры, касается кончиком бугорка нервов, затем усугубляет чужое положение тем, что начинает вырисовывать буквы собственного имени на без того скользком месте. Темноволосая девушка чуть наклоняется вперёд, хватаясь руками за постельное покрывало и сминая то от получаемых ощущений. Дина отпускает себя, позволяет телу оказаться бездыханной тряпичной куклой в чужих руках, настолько умелых, что глаза закатываются под самые веки.       Медового оттенка бёдра содрогаются вокруг головы, порывами сжимая её, но Элли лишь выводит большими пальцами успокаивающие движения по раскалённой коже и замедляет темп работающего языка, чтобы приоткрыть глаза и увидеть над собой действительно наслаждающуюся красоту. Дина выглядит невероятно элегантно: мышцы живота сжимаются после каждой особенно сладостной дрожи, короткие волоски цепляются за капельки испарины, прилипая к лицу, а грудь красиво и грациозно покачивается в такт производимым движениям. Элли будто оказывается в забвении.       Она концентрируется на получаемом ощущении, умудряясь в дополнении ко всей накалённой атмосфере ощутить отличное от остальных чувство бешено стучащего сердца, напоминающего о том, что Дина — тот человек, которому ни за что и никогда нельзя причинять боль; её нужно защищать ценой жизни, и даже если к голове однажды приставят пистолет, чей магазин будет полон свинцовых пуль, Элли попросит только об одном — о возможности в последний раз сказать темноволосой девушке, что любит её с их самой первой встречи.       Она погружает язык внутрь с особой легкостью, ещё сильнее смешивая собственную слюну с чужой естественной влажностью, и чувствует собственное возбуждение лишь от того, как сладко и протяжно стонет Дина, под конец срываясь на совсем отчаянный плач. Элли увлекается процессом, игнорируя начинающие постепенно затекать скулы, и случайно проезжается кончиком носа по чувствительному бугорку, пачкая половину лица в выделяемых соках.       Раздающиеся по комнате придыхания, совсем бесстыдно превращающиеся в нуждающееся хныканье, только подначивают Элли становиться быстрее, буквально преследуя цель довести темноволосую девушку до обморочного состояния, словно хищник догоняет добычу, находящуюся на ничтожно маленьком расстоянии от него. И Дина помогает ей, уже отпуская себя и бесконтрольно подаваясь бёдрами вперёд, добиваясь большей фрикции; её разум затуманивается, пальцы сжимают простыни, глаза опускаются в невозможности оставаться хотя бы приоткрытыми. Элли доводит её до безумия, заставляя покрываться испариной и жаждать ещё и ещё. Оставаться жадной только для неё одной.       И сама Элли проявляет свою неутолимую жажду, когда помогает темноволосой девушке успокоиться после полного удовлетворения, языком собирая всю её влажность до последней капли.       Они ещё так молоды и неопытны, но Элли уже твёрдо решила в собственной голове, никому не сообщив заранее созревшую тайну, что однажды встанет перед Диной на одно колено и попросит навсегда остаться с ней, идти вместе по дороге длинною в целую жизнь. Самым лучшим благословением для неё будет то, если Дина даст ей своё согласие.