Буря

Встречать татар на равнине, как было заведено, Алексей Данилович сам не стал и другим не позволил. Зато придумал, как заставить не столь уж многочисленные и обычно слабоватые городские пушки палить так, как прежде они, должно быть, еще никогда не палили. А после выгадал момент для начала пальбы — чтобы сразу нанести врагу тяжелый, внезапный урон, и, насколько это возможно, сбить с него пыл. Будто бы заранее знал вплоть до минуты, и когда нагрянет враг, и как все это будет... Некий дар предвидения замечали за Алексеем Басмановым и прежде. Те, кто не спешил его объяснять колдовством, всегда вспоминали про опыт, за многие годы накопленный, да и немалый ум воеводы. Не заговорить лишний раз о колдовстве народ, впрочем, не мог; кое-какая слава Алексея Даниловича уже давно бежала впереди него, и на царского воеводу, свалившегося на них не то как спасенье, не то просто как снег на голову, рязанцы поглядывали сперва с недоверием. Мало того, что чужак, так еще и, поговаривают, колдун. Сам роста могучего, ездит на коне черном, огромном; с собою привел отряд воинов вида, как на подбор, сурового, прямо-таки лютого, — страшно и сказать! И пусть служит этот колдун-воевода, конечно, царю-батюшке, — так ведь что еще наколдует?.. Потом, впрочем, стали они на него смотреть как на чудом ниспосланную надежду, а колдовство как-то позабылось, — почти. А пока Алексей Данилович быстро, не успели все глазом моргнуть, всюду навел свои порядки: кого оставил на месте, кого сделал своим человеком на время, а кого и выгнал взашей. Федька, который, будучи связан единственным кратким отцовым приказом: «При мне будь», поневоле наблюдал все это, видел, что перечить его отцу явно опасались все — от приказных дьяков, как-то в единственный миг оказавшихся у него в подчинении, и до самого князя-наместника, который принял гостя довольно приветливо, хотя и без радости. С ним самим все словно бы до конца не знали, как себя вести. «Это — Федор Алексеич, сын мой», — бросал время от времени Алексей Данилович, и тут же снова будто совсем забывал про Федьку; а когда вспоминал, то обычно затем, чтобы ему дать очередное поручение. И за немногие дни, проведенные в Переяславле-Рязанском, охваченном лихорадочными — только бы не слишком запоздалыми! — приготовлениями к осаде, Федька помотался по всему городу и по окрестностям изрядно, породнившись духом с бесчисленными посыльными, которых Алексей Данилович и все прочие городские начальники гоняли разве что немногим хуже, чем его, — даром что он-то был сын главного воеводы. Зато незнакомый прежде город, со всеми укреплениями, башнями и стенами, он выучил как свои пять пальцев и дорогу мог сыскать хоть с закрытыми глазами. Да и о главной отцовской цели — чтобы он на все посмотрел изнутри — гадать не приходилось. Полезное дело, — и особенно накануне осады... Пусть порой он и усмехался, думая, как легко было бы ему перелететь через весь Переяславль-Рязанский из конца в конец. И однако обещание, самому себе данное — покуда летать поменьше, а побольше ходить, как все ходят — есть обещание, — и пока что следовало полагаться не на крылья, а на любимого коня. Поэтому маялся Федька, то следуя за отцом («Ты, Федор, все примечай, — обронил однажды Алексей Данилович. — Пригодится...»), то разъезжая по неспокойному городу, не от той тоски по небу, что его прежде часто одолевала, а от совсем иных мыслей. Да: очень молод он, а вернее сказать — юн. Ратному делу обучен как нельзя лучше, однако совсем неопытен: четвертый год состоит на ратной службе, а ни в одной битве еще не был! А ну как о чем-нибудь спросят, а ему и сказать-то будет нечего?.. Но никто ни о чем его не спрашивал: у всех хватало иных забот. А говорить от имени отца было делом нехитрым: тут любой бы справился. Еще следовало улучить время между всеми прочими делами и испытать в деле (на чучелах соломенных, в рост человеческий) лук — недавний подарок отца; приноровиться, пристреляться. Лук этот прежде принадлежал самому Алексею Даниловичу, и все луки, которыми Федьке доводилось владеть прежде, казались ему детскими игрушками. На редкость мощный лук нынче был особой Федькиной гордостью; пусть он и напоминал себе, что похвалиться ему покамест, считай, нечем. Чучело-то, чай, от тебя не убежит и с саблей на тебя не кинется. А уж застрелить безоружного татарина, как ему пришлось всего несколько дней назад — это любой дурак бы сумел. Мечталось ему о делах куда как более опасных и славных, а доставалось от него покуда лишь безответным чучелам — которых он с ожесточением поражал стрелами и стоя, и с одного колена, и на скаку. И даже по ночам ему снилось, что он стреляет из отцовского лука... «Ты подожди немного, — заметил проницательный Алексей Данилович. — Уж скоро вдоволь настреляешься». Порой он сопровождал отца, пока тот ездил по таким особо важным и несколько щекотливым делам, поручать которые Федьке или кому другому, по его разумению, заведомо смысла не было. Но уж тут от Федьки говорить и вовсе не требовалось, а наоборот — требовалось разумно помалкивать, да мотать на ус, как всегда... Как в пословице: «Держи уши пошире, а рот поуже». Только на спешные советы военные, что Алексей Данилович проводил один за другим, порой до глубокой ночи, Федьке был ход заказан, но на них он попасть и не стремился — знал, что ему там не место. Но все как бы ненароком засиживался до отцовского прихода: даже если Алексей Данилович не желал рассказывать, о чем шла речь, кое-что все же можно было понять по его недомолвкам, да по обрывкам его тихих бесед со стремянным — старинным, верным его соратником и слугой. Говоря с кем-то или просто проезжая один по улицам, Федька то и дело замечал в обращенных к нему лицах любопытство, когда стеснительное, а когда и бесцеремонное, и сперва даже не мог взять в толк, в чем дело, а потом-то сообразил: красота окаянная. Мало того, что он сынок самого Басманова, так еще и это... Вот и глазеют, как на диво, и добро бы только девицы. Он говорил себе, что приехал сюда вовсе не перед девицами красоваться, и вообще ему нынче не до девиц. Старался сохранять вид строгий, — но получалось, конечно, не всегда. Успевал он и перемолвливаться, и перешучиваться с самыми бойкими из них, — порой замечая, как эти же самые девицы, по бабьему своему обычаю, заглядывались и на Алексея Даниловича, статного да вдового... Да это все неважно, — думал Федька, сидя в седле, глядя как бы поверх голов (как Алексей Данилович делал) и подражая холодному выражению отцовского лица и его гордой до надменности осанке. Пусть себе смотрят на них горожане, и пусть говорят и думают что хотят, — лишь бы приказы выполняли, да с гостями нежданными — беженцами из уездов — и между собой не сварились... А то ведь скоро же начнется, совсем скоро уже орда накатится, и что же будет тогда?.. Вправду ли будут они готовы? Выстоят ли?.. На этот тревожный вопрос, звучавший по всему городу на разные лады в тот день, когда ожидали прихода войск хана, ответить было по силам, казалось, лишь одному человеку. С помоста, сооруженного на Соборной площади, Алексей Данилович оглядел свою сотню, горожан, молодых и старых, ополченцев, ратников, стрельцов, порубежников (вроде бы какое-никакое, а войско — и все равно печально немногочисленное против полчища хана), их домочадцев, жен и детей. Помолчал, пока устанавливалась тишина, с полуулыбкой еще раз обвел толпу, которой тесно было на главной площади города, взглядом поблескивающих, очень светлых глаз, сжал рукоять сабли и прокричал в напряженное молчание как-то вызывающе, чуть ли не со странной веселостью: — Ну что, народ честной! Кто готов жизнь отдать за государя-батюшку?.. Лица в толпе были сумрачны. Все ждали от царского воеводы каких-то слов ободрения, благо по городу ходил обнадеживающий слух, что от Москвы можно вскорости ждать подкрепления... Но по большей части слухи по городу бродили или смутные, или дурные, и если одни не верили ничему, то другие — верили всему подряд. К тому же, народ, хотя и стоял перед городскими начальниками, людьми, самим государем назначенными, по обычаю, смиренно, а все же таки все вины, что за ними водились, превосходно знал, как это обычно и бывает; пусть и не говорили о них простые люди иначе, чем между собой. Федька, стоявший на том же помосте, уловил как бы мрачный укор, исходящий от толпы, и сделалось ему на мгновение поразительно неуютно. Еще ни разу он не чувствовал себя в Переяславле-Рязанском большим гостем незваным, пришлым и чужим, чем именно теперь — стоя среди начальников над обороной, отобранных отцом, почти в полном боевом облачении; словно место ему было бы и вправду среди них — кабы не был он сыном Алексея Даниловича. А Алексей Данилович продолжал как ни в чем не бывало: — Рать на нас идет великая, о том вам всем известно. Знаю, есть среди вас те, кто сомневаются, есть те, кто страшатся. Но говорю вам: прежде мы этих собак уж топили в их же собственной крови, как бы много их ни было, и на сей раз так же потопим. Милосердия сами они не ведают, всякого, над кем они сумеют верх взять, ждет или смерть, или рабство горькое, — а по мне, так лучше уж смерть в бою! Зато от нас поганому басурманину ничего, кроме смерти, ждать и не приходится — ибо рабы нам не нужны. А в полон попасть ох и не каждому посчастливится. Они же это знают и оттого страшатся нас! Сам смердящий хан Девлетка не иначе как идолам своим молится, спину гнет, только не принесут они ему победы! У них на этой земле власти нет! — На этих словах голос Басманова вдруг прокатился по площади как-то особенно рокочуще, гулко, будто наливаясь все большей силой. Федька же поймал себя сперва на том, что, как и все вокруг, смотрит на отца во все глаза, едва ли не затаив дыхание; а после и на странной мысли: знаю теперь, за что тебя так любит Иван Васильевич. Отец, под распахнутым охабнем весь в стали с ног до головы, показался ему чем-то, прежде не виданным, и даже более прекрасным, чем он бы сам себе признался. Будто и не человек, а воплощенная сила несокрушимая, не более склонная к пощаде или слабости, чем сабля или меч. — Уж били мы басурман, били и бьем; так нет же: все лезут. Видать, мало им, еще охота. Что ж! Я Девлеткиных псов бил под Судбищами, и наших воинов полегло тогда немало, но его — втрое больше! Да два Девлеткиных сына там и пали, один из них был калга; с тем он от нас и сбежал. И на сей раз он опять с двумя своими выродками пожаловал; так если кто из них в руки к нам попадет, в полон мы его брать не станем — ибо я хочу его голову! Федька глядел и не верил своим глазам: Алексей Данилович определенно улыбался во весь рот. Хотя из толпы это заметили, наверное, не все: слишком уж воевода скалил белые, хищные зубы, пока говорил — или скорее гремел. — Я еще тогда пообещал, что, коли смогу и коли жив буду, весь Девлеткин род своими руками изведу под корень, а повезет — так и его самого убью, и говорю сейчас то же самое перед вами! А что до Москвы — одно скажу вам, и хочу, чтобы все вы помнили постоянно: кто на Москву уповает и Москве верен, тот никогда Москвою оставлен не будет! Что бы ни было во времена прежние, темные, — нынче время другое, и государь у нас всех один, и думает и заботится о каждой малой части земли своей ежечасно. От нас же он ждет, что в час нужды каждый встанет на защиту земли и брата своего, как один человек. Мы, воеводы, священной клятвой повязаны — на верность государю и царству Московскому, но знаю, что всякий из стоящих здесь, кто может оружие поднять, свой долг священный сегодня исполнит и без клятв, — как государь ежечасно исполняет обет народ свой оберегать и защищать. Я, моя жизнь и моя честь тому порукой — ибо служу я вам, каждому, так же верно, как служу государю нашему, Ивану Васильевичу!.. В толпе поднялся одобрительный гомон. Речь Алексея Даниловича звучала искренне, и более того, так, как если бы он говорил о наболевшем. Собравшийся на площади люд, стрельцы, ратники, люди городские, посадские и прочие, теперь внимали ему приязненно и с воодушевлением, — не без облегчения наконец-то видя в обычно бесстрастном, неприступном и явственно надменном царском воеводе нечто понятное и живое. — К государю от меня были отправлены гонцы еще на прошлой седмице. И с наказом поспешать, — ибо я, так же как и вы, без подмоги остаться не хочу. Но прежде, чем подмога подойдет, должны мы будем так за город сей постоять, в эти стены так вцепиться (рука Алексея Даниловича в поблескивающем наруче, оставив рукоять сабли, поднялась и сжалась в каменный кулак), чтоб надолго эти псы запомнили Рязань. В этом на вас полагаюсь и жду содействия посильного от всех — что на стенах, что под ними. Не думайте, будто бессильны вы, — пусть вы стары, иль малы, иль оружия в руках сроду не держали — так даже вода простая, вовремя воину поднесенная, может город спасти, — лишь бы было кому ее поднести!.. Город наш. И нашим и останется, ибо так и только так быть и должно. И без подмоги государь нас не оставит, а если поляжем — жестоко отомстит, только я, Алексей Басманов, вам обещаю, что не дойдет до этого! Мы побьем нечисть. В том клянусь вам, всем и каждому. И на том целую крест. — Закончив как-то неожиданно и суховато, он развернулся, приблизился, размашисто шагая, к стоявшему кучкой духовенству, быстро перекрестился, приложился к образу, что держал перед собой владыка Филофей, епископ Рязанский и Муромский, и тут же сошел с помоста. За ним следом потянулись и прочие начальники над обороной, молчаливые, как бы заранее стиснувшие зубы, а с ними и Федька — который, конечно, ни над кем и ни над чем не начальствовал, а просто привычно шел за отцом... Им дали дорогу, и все же людское море, по окончании речи Алексея Даниловича разом заговорившее и задвигавшееся, норовило их отрезать друг от друга, так что путь себе приходилось прокладывать плечами. За их спинами владыка со своим образом, быстро что-то обсудив с другими иереями, заступил на место Алексея Даниловича, и тотчас поплыли над еще не успокоившейся толпой его слова — звучащие мирно и спокойно, плавные, утешающие, призывающие разом и к исполнению долга, и к мужеству, и к смирению... Федька кое-как (обогнув какого-то любопытного дедка, то ли случайно, то ли намеренно загородившего ему дорогу) пробился через скопление людей туда, где возвышалась и поблескивала доспехом могучая фигура отца. Тот говорил с человеком, в котором Федька узнал князя, рязанского наместника, уже обращавшегося к народу ранее, а теперь перехватившего Алексея Даниловича, который выглядел нетерпеливым. — А я тебе говорю, Алексей Данилыч: рано нам покамест Ипатские ворота затворять! Не все ж еще небось подошли... — Кто до сих пор не подошел, те уж не поспеют. Зато басурмане совсем близко. — Да полно! Неужто ты их вот так за воротами и оставишь? — Я тебя оставлю, если будешь под руку ко мне лезть. Произнеся это, Алексей Данилович явно уже собрался двинуться дальше, не обращая более внимания на оторопевшего наместника. Но тут случайно поднял глаза и встретил удивленный Федькин взгляд. — Сказывали мне люди, Басманов, каков ты. А я-то не верил. Неужто зря? — проговорил тем временем князь. — Да уж каков есть, таков есть. Нам с тобой дружбы водить и не надо... — Я к тебе в друзья и не просился. Но не враги же мы! — Верно, не враги, — сказал Алексей Данилович, но в голосе его не было ничего дружелюбного. — Оба мы государю служим — ты по-своему, и я по-своему. Вот и давай уж ему нынче послужим, а полаяться еще всегда успеем, если живы будем. — Ты ко мне в город явился и стал везде хозяйничать, будто он твой, — напомнил князь. — Я тебе не мешал и ни разу поперек дороги ни тебе, ни людям твоим не становился, препятствий вам не чинил, потому как понимаю, что для мелких распрей теперь не время. Но уж это... Как же так-то, Алексей Данилыч? Не будь ты хуже басурманина, ей-богу! — Хуже басурманина, говоришь? А ваши купцы, что до последнего лес свой чуть ли не прятали, когда он более всего нужен был, — знаешь ведь, каковы у вас стены?.. Они не хуже басурман? — Да будто ты купцов не знаешь. Что для нас — дело государево, для них — грабеж. — Грабеж здесь будет, если басурмане в город войдут. А вот кабы кто почаще сюда являлся, чтоб посмотреть, что у вас тут за порядки, да кабы казна шла куда следует, глядишь, мне бы и грабить не пришлось, — вскользь заметил Алексей Данилович. — После, если оба живы будем, ты здесь останешься, а я в Москву поеду... И, если государь спросит, а он спросит непременно, придется ему поведать, как вы тут с боярами наместничаете. Здесь порастаскали, там — недоглядели, — вот и город оборонять почитай что некому, да и нечем, а ты в наместниках недавно и, ясное дело, ни сном, ни духом. Это я все знаю, повидал, меня не удивишь. Да это еще полбеды. Так ведь вы же еще и нехристей, считай, проворонили, уж чуть ли не во двор к себе пустили. А они, бесы, если вовремя их не удержать — так еще на самую Москву попрут, помяни мое слово, попрут!.. Так что ты уж пойми, отчего я серчаю. — Уездный люд-то здесь при чем? — сухо спросил князь. — Про нехристей — твоя правда, душой кривить не стану, ответ держать готов. Но уездные-то жители в чем перед тобой провинились? Они со всех ног бегут, от смерти спасаются, спешат, уж как могут... — Верно, ибо от тебя и от меня же был им наказ поторопиться. Ну вот что, слушай. Из вотчин подкреплений к нам более не придет, это знаю доподлинно. Кто отозвался и вовремя поспел — все уж здесь, а прочие не сунутся. Разве только чудо случится, но это навряд ли. А у жителей уездных нынче две заботы — схоронить прежде урожай, а после самих себя, да лучше б так, чтоб воевать не пришлось! Али мало мы за ними нарочных посылали? Сколько их нынче за болотами сидит, хоронится, сколько в леса ушло? Час затворения крепости они знают — нынче на заходе солнца, и не позднее! А солнце уж низко. Но я приказа Ипатские ворота затворять покамест давать не буду. А ты — если хочешь ждать до последнего часа — жди, воля твоя. Но помни, что если я прикажу, так их и без тебя затворят. Князь хмуро кивнул, соглашаясь, и они с Алексеем Даниловичем разошлись. Как только князь отошел, Алексей Данилович поманил к себе Федьку. — Повздорили мы немного с князем, да ты, верно, слышал. Ну да я на него зла не держу, — сообщил негромко Алексей Данилович, приобняв Федьку за плечо. — Даже и за то, что он, дурак, будто не разумеет, о чем я только что перед ним и всем народом толковал. А толковал я о том, что коли будет надо, так я сам и кровь пролью, и костьми лягу, чтобы город его оборонить... Хоть и не ради него, а для государя нашего. Однако же от мертвого-то меня будет мало проку. Спешить надо, время истекает... Идем, покажу тебе кое-что. — Алексей Данилыч, ты куда? — послышался сзади оклик. — А? Да так... Хочу сыну кой-какое наставление дать перед боем. В воеводском тереме, куда они быстро верхом домчались, было полутемно, и стоял он будто брошенный, словно все его оставили как-то внезапно, не завершив дел, и ушли куда-то навсегда. Их скорые шаги отдавались непривычно громко в пустых покоях, и колокольный перезвон, глуховато доносившийся в эту часть города с главной площади, был как тревожный зов, который слал Переяславль-Рязанский куда-то в равнодушные поля и леса. Отец первым долгом для чего-то наведался в спальню. Вышел оттуда очень скоро, неся в руках свернутую холстину. Затем быстро провел Федьку через комнаты, и, не останавливаясь — явно не в первый раз уже ходил этим путем — склонившись, скользнул в низкую дверь, что обычно предназначалась для прислуги. Узкой лестницей спустились в самый низ, и Алексей Данилович толкнул еще одну дверь. Пахнуло духом свежего хлеба, яблок, капусты... Поварня. И что ж могло воеводе здесь вдруг понадобиться? Пока Федька осматривался, Алексей Данилович подошел к ближайшему широкому столу и там развернул свою холстину. Внутри оказались несколько неприметных мешочков, Федьке отлично знакомых — с травами сушеными; да пара небольших фиалов, которых Федька прежде не видел — те были серебряные, дорогой, редкой работы. Был там и еще один мешочек — побольше, чем прочие. Какие-то небольшие и легкие предметы стукнулись в нем друг об друга, когда Алексей Данилович отложил его в сторону. — Зачем мы здесь, батюшка? — Сейчас увидишь. Алексей Данилович подвел Федьку к печи. Заслонки на месте не было, в глубине тлели угли. И виднелся через устье самый обыкновенный горшок, накрытый крышкой. Хотя у Федьки тут же появилась догадка, на отца он поглядел вопросительно. — Питье настаивается, — сказал тихо Алексей Данилович. — Сперва я так думал — сварю немного, да чего попроще, для прибавления сил — на себя, на тебя, да, быть может, еще на Гордея, и дело с концом. Но нынче выходит, что вскорости зелье бессонное потребуется, и не только лишь нам с тобой. Ты не гляди, что горшок мал — если с умом варево в воде развести, так, поди, хватит на всю нашу рать невеликую. А ты паром не дыши и на вкус пробовать не вздумай! Это зелье хитрое... Раньше надо было готовить, да времени было в обрез, одни заботы, еле поспел, ночь почитай что не спал. Эти черти басурман проворонили, а я с варевом припозднился, сплошное невезенье. И ведь никому не могу его доверить, кроме тебя... У меня-то ни единой минуты свободной не будет, покуда иль не отобьемся, иль все до одного не поляжем; но уж ты, чаю, сможешь со стены отлучиться... Ежели что, так и говори — я приказал. — Как скажешь, так и сделаю. — Добро. Тут ведь и осталось всего ничего, ты только гляди у меня, не напутай... Говорил Алексей Данилович, разъясняя, что еще сделать требуется и показывая Федьке по очереди содержимое мешочков и фиалы, не столь уж долго, хотя Федьке, из-за снедавших его весь день волнения и нетерпения, показалось иначе. Он даже немного подосадовал на глупый, пузатый горшок, посаженный в печь с тем, чтобы его отвлекать от грядущих ратных дел; и очнулся, когда отец строго спросил, все ли ему ясно. — Да, батюшка. — Добро, коль так. Тогда пора бы нам возвращаться. Задержавшись еще лишь затем, чтобы покамест припрятать от греха подальше травы и фиалы Алексея Даниловича в одном темном и дальнем углу, они вышли из терема, воспользовавшись ходом, которым обычно холопы ходили. Снаружи еще было светло, и все же как-то потемнело, от набежавших туч ли, или от того, что солнце опустилось еще ниже, или и от того, и от другого. И было как бы и тихо, колокола смолкли, однако дальний (или не столь уж дальний) гул громких, растревоженных голосов доносился то сильнее, то слабее, казалось, со всех сторон разом. Кто-то где-то захлопнул ставни, и Федька невольно дернул головой на резкий звук. По пустой улице, за забором, кто-то проскакал во весь опор, будто на пожар. — Не идут ли? — забеспокоился Федька. — Не идут, — спокойно ответил Алексей Данилович. — Не бывало еще такого, чтоб рать шестидесятитысячная незамеченной подкралась. Однако псы, и вправду, близко. Как раз дневной бросок заканчивают. Хан знает, что мы сложа руки не сидим, так что будут они здесь нынче как солнце сядет — самое позднее. Вот тогда и начнется. Ты не бойся, — хохотнул Алексей Данилович. — Чай, не упустишь басурман, как они сами к тебе пожалуют. — Батюшка, — напомнил Федька, — ты, кажется, хотел мне наставление дать. — Наставление? — поднял брови Алексей Данилович (который собрался было взлететь в седло, но остановился и обернулся). — Я ж тебя с колыбели наставлял. Али мало было? — Нет, но... — Я, когда в бой мой первый шел, помоложе тебя был, а учили меня, скажу прямо, на порядок хуже, чем я тебя учил или люди мои, — чай, кого попало к вам с Петром не приставлял! И что с того? У нас, у Басмановых, своя голова на плечах, да и смерти мы не боимся. Так, что ли? Верно? — Верно, так. — Ну вот, то-то. Одно хочу, чтоб ты накрепко запомнил: ты тушу иль жердь перерубал — и татарина разрубишь. В чучело стрелой попадал — и в татарина попадешь. Да и все, чего уж тут говорить? Тут не говорить, тут делать надо. Ну что, прав ли я? Согласен? — Да, батюшка, — ответил Федька тихо, облизнув вдруг пересохшие губы. — То-то, — усмехнувшись, снова сказал Алексей Данилович. Положил обе руки Федьке на плечи, наградил их пожатием, весьма ощутимым даже сквозь кольчугу и подлатник. Федька на сей раз встретил отцовский взгляд прямо и твердо, открыто; смотреть приходилось немного снизу вверх, но он все еще надеялся сравняться с отцом ростом в ближайшие года два. Алексей Данилович, слегка улыбаясь, всмотрелся в Федькино лицо. В углах глаз у воеводы залегли мелкие морщины — скорее резкие, чем веселые. Блеск зубов выделялся на его от природы бледном лице. Та же матовая бледность отличала и Федьку, причем, так же как и сын, смуглел Алексей Данилович очень мало, сколько бы ни разъезжал под палящим солнцем. В густо-черных усах и бороде его до сих пор не было ни единого седого волоса, хотя на голове уже давно появилась седина. И бороду, и волосы он стриг всегда коротко — так, что обычно никому бы не пришло на ум, что вились они подобно таким же черным, словно вороново крыло, волосам его сына, — чье лицо в восемнадцать с лишком лет оставалось не то что безбородым, а совершенно гладким. Что бы ни прочитал отец во внешне бестрепетном Федькином облике, судя по всему, он остался доволен и кивнул — как бы убедившись, что Федька внял его словам. — Татар-то небось уж не впервые встречаешь, — обронил Алексей Данилович, уже поворачиваясь, чтобы садиться в седло. Федька молча последовал его примеру. Ну вот и все наставление отцовское, вот и все благословение родительское, думал он, не то с горечью, не то усмехаясь про себя, когда ехал бок о бок с отцом к крепостной стене. Хотя лишь тот, кто очень плохо знал Алексея Басманова, мог бы ждать от него чего-то другого. С годами привык Федька чувствовать к себе некоторую зависть, и от простой елизаровской ребятни, да и от некоторых отроков куда как более родовитых и знатных, из-за того, что отец ему — Алексей Данилович Басманов, тот самый, известный воевода царский, черно-стальной. И не думал никто, не гадал и не подозревал даже отдаленно, до чего тяжко бывало ему порой себя ощущать при собственном отце сбоку-припеку. После смерти их с Петькой матушки Алексей Данилович так более и не женился, хотя возможностей имел хоть отбавляй. Вдовел всю Федькину жизнь, в ответ на намеки друзей-товарищей принимал суровый вид, и предпочитал довольствоваться холостяцкими развлечениями. А Федьке порой казалось, что будь на то его, и лишь его собственная воля, отец бы мог так и прожить всю жизнь один, без жены и семьи, занятый одной только войной. И зачем только он решил держать меня при себе, отчего не отправил в Москву с Петькой да с теми татарами-языками, будь они трижды неладны, размышлял Федька с досадой. Разве только затем, что все же таки Петька — старший, ему можно и важное дело доверить: ценных пленников прямиком к царю доставить, передать ему грамоту из рук в руки, да еще кое-что на словах от отца. Государь, конечно, и из одной грамоты сейчас же поймет, что войска к Переяславлю-Рязанскому нужно слать незамедлительно; и однако ж... Глядишь, и отличится Петька перед Иваном Васильевичем! При этой мысли сердце Федькино вдруг резанула новая, прежде незнакомая ревность. В славном походе полоцком Петька (к вящему неудовольствию отца) был, как и Федька, оставлен при государе, да еще и радовался: как хорошо, мол, братец, что мы с тобой все вдвоем. Вдвоем-то вдвоем... Однако Федька, неся свою как будто бы несложную, до крайности почетную, что и говорить, но по-своему и порядком изматывающую, жалованья не приносящую (наградой служила сама честь быть при царе), а главное, довольно однообразную — и это в походе-то военном! — службу, все невольно прислушивался к дальнему грохоту знаменитых московских осадных пушек, не смолкавших ни днем, ни ночью, и думал, каково было бы нынче оказаться на передовой — там, где был отец... и царь. При царе Федьке неизменно надлежало находиться при торжественных его выездах и смотрах войсковых, однако стоило Ивану Васильевичу в очередной раз отбыть на передовую, как ощущал он себя посреди всей походной царской роскоши чуть ли не бесполезным: рынды сменялись, однако же ему не довелось сопровождать царя на передовой ни разу. Петьке, впрочем, тоже. И только и оставалось, что гадать, проявлена ли к нему тем самым холодность, или напротив, снисхождение, ждать вестей, да маяться, да украдкой посматривать в небо... Так он и прожил по большей части в неизвестности и в ожидании, до самой победы и нежданного поручения доставить вести в Старицкий удел, которым весьма гордился — до этого самого дня, когда понял, что Петька, посланный предупредить Москву, пожалуй, может сослужить царю куда более полезную службу, чем сослужил он. Народу меж тем навстречу попадалось все больше, и скоро въехали они в суету и многолюдье последних приготовлений перед обороной. Тут-то и донеслись дальние звуки набатного колокола. * * * Порубежник — житель земель, расположенных рядом с засечной чертой (границей государства), и примерно то же самое, что пограничник — человек, несущий дозорную службу. Калга — титул. Его носил в Крымском ханстве человек, второй по значимости после хана, обычно его сын или брат. Калга являлся ханским наследником.