Шрам

      — …Да, я готовлюсь к экзаменам, — пробормотал Шото, протирая глаза.       — Ты ведь знаешь, как сильно плохие оценки могут повлиять на твоё будущее.       Утро, начинающееся со звонка отца, никогда не бывало добрым. Особенно когда ещё не было семи, а Шото мог бы поспать ещё как минимум час. Веки казались тяжёлыми. Он не смог сдержать зевоту, сидя на своей кровати со скрещёнными ногами. Одеяло было обёрнуто вокруг него, и запах, исходивший от него, по крайней мере заставлял омегу чувствовать себя немного лучше.       Он попытался сосредоточиться на нём, а не на голосе отца.       — Я помню, — подтвердил Тодороки. Иначе быть не могло — он участвовал в этом разговоре столько раз, что даже невозможно было уже сосчитать.       Единственным плюсом в возвышении отца в рейтинге героев было то, что теперь он был занят более чем обычно; прошло уже много времени с тех пор, когда он делал неожиданные визиты или даже звонил. Обычно мужчина ограничивался лишь сообщениями, на которые Шото не отвечал. И было к лучшему, что их общение свелось к этому, учитывая все обстоятельства.       Омега даже не хотел думать о возможной реакции, если этот человек узнает, что на нём, на его кровати был запах альфы. Не просто альфы, а одного из его сильнейших соперников в классе. Правда, на данный момент он уже не считал Бакуго соперником. Однако ещё и не мог повесить на него какой-то определённый ярлык.       Блондин сбивал его с толку во многих отношениях. И Старателю бы не понравилось узнать, что кому-то удалось запутать или отвлечь внимание его сына.       — И ты не забываешь принимать свои лекарства.       Это был не вопрос. Потому что от Шото требовался только один ответ.       Он почти позволил язвительному «о, я должен был что-то принимать?» сорваться с языка, но остановился — меньше всего Тодороки хотелось выслушивать очередную лекцию с утра пораньше. Он сделал паузу, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.       Проснувшись так рано от назойливой мелодии мобильника и не менее назойливого голоса отца, он чувствовал себя более раздраженно, чем обычно. Он даже не мог вспомнить, что ему снилось, но Шото был уверен — это был хороший сон.       — Как я мог, — ответил омега. Это тоже не был вопрос.       — Шото. Твой тон.       — Какой тон? — спросил Тодороки. Ровно, притворно глупо.       — Это не то, над чем стоит шутить. Ты прекрасно понимаешь, как важно принимать их. Совсем недавно в этом районе был совершён ряд преступлений против омег, и ты знаешь, как это происходит. Люди ассоциируют омег с ролью жертвы, а не с ролью героя.       Шото снова глубоко вздохнул. Слова, сказанные так небрежно, прозвучали для него отвратительно. Его разум мгновенно показал ему воспоминание, в котором он чувствовал себя не в своей тарелке после запаха, оставленного на нём другим человеком, и острое осознание, как сильно это повлияло бы на него во время боя, пронзило его.        Беспокойство было не совсем беспочвенным, как бы Шото ни хотелось признаться в этом самому себе.       Свои знания об его вторичном поле злодеи могли бы обернуть против него, но Шото отказывался верить, что чьи-то феромоны могли так сильно влиять на него. Он мог постоять за себя и прекрасно знал это. Омега лишь ослабил бдительность рядом с Бакуго, и это было что-то другое.       Что-то безопасное.       Но если его отец услышит об этом, то скажет обратное. Если Тодороки вообще скажет ему.       — Злодеи также нападают и на альф, и на бет, — возразил Шото.       — Но даже в этом случае их спасет альфа или бета, но не омега.       -…       — Ты услышал меня?       — Да. Что-нибудь ещё?       — Я надеюсь, что ты работаешь над улучшением своей причуды.       Шото уставился на стену перед собой. Иногда ему казалось, что у его отца был целый список тем, имеющих одну конкретную цель, — раздражать его и ничего больше. Работа над своими причудами — это то, чем занимались студенты U.A. Говорить об этом было бессмысленно, поэтому Тодороки ответил простое «да».       Они провели следующую минуту в неловком молчании, и как раз в тот момент, когда Шото хотел сообщить отцу, что собирается повесить трубку, его глубокий голос нарушил тишину.       — Шото, ты знаешь, что я горжусь тобой.       Ему захотелось швырнуть телефон в стену.       Было такое раннее утро, и он не хотел слышать эту фразу в такой момент.       — …Я пойду завтракать. Пока.       Омега повесил трубку прежде, чем отец успел что-либо сказать. От таких неприятных слов его желудок отяжелел. Эти слова, брошенные ему так случайно, всегда казались пластырем, приклеенным к открытой ране. Это было похоже на плохой спектакль без зрителей, в котором аплодируют. Словно семейный психотерапевт сказал ему, что именно это его сын должен услышать, что Старателю просто нужно произносить это достаточно часто, и всё исправится. Что-то изменится.       Когда на самом деле ситуация выглядела как раз наоборот: будто он пытался убедить их обоих в чем-то, во что ни один из них не верил. Это было так абсурдно.       Он посмотрел на телефон в своих руках, экран был черным.       Шото больше не хотел спать. Даже запах, витающий вокруг него, не мог заставить омегу чувствовать себя комфортно в своём собственном теле. Или в его комнате. Слова всё ещё звучали в его ушах, такие неискренние и пустые. Он ненавидел то, что, несмотря ни на что, какая-то его часть по-прежнему чувствовала малейшую вину за его холодное и отстранённое поведение с отцом. Он был склонен принимать извинения и понимать, почему они поступали так, как поступали. Как и положено герою.       Но с отцом всё было по-другому. Слишком личное, и ещё многое нужно предстояло выяснить.       Тодороки знал, что всего этого не произошло бы, если бы он родился другим. С идеальным балансом двух причуд и идеальным полом в придачу. С той функцией, с какой должен был.       Но он не мог изменить то, что ему было дано от рождения.       Не существовало причин чувствовать себя виноватым, он ничего не мог сделать, сказал себе Тодороки, переодеваясь из пижамы в свободную футболку и спортивные штаны.       Обычно он не любил начинать день с пробежки, но Шото чувствовал необходимость просто… что-то сделать. Немного подвигаться и превратить свое разочарование в нечто иное, чем топливо для размышлений. Он надел кроссовки и уже спустя несколько секунд шагал по пустым коридорам, радуясь, что никого не встретил на своём пути.       Спускаясь по лестнице, он на мгновение задумался, проснулся ли уже Бакуго.       Но если это было так, Шото не собирался появляться у его двери в раннее утро субботы только для того, чтобы пожаловаться на своего отца. Его день начался самым непримечательным образом, и об этом даже не нужно было говорить. Всегда существовал один сценарий, и омега знал, что интерес и гордость этого человека к нему полностью зависели от того, насколько хорошо он справлялся.       Он не очень хотел разговаривать о том, что с ним произошло, когда этот факт подтверждался снова и снова. На данный момент он желал отодвинуть этот разговор в сторону. Омега не мог позволить этому человеку занимать все его мысли, поэтому попытался избежать их.       Снаружи было удивительно холодно. Небо было затянуто облаками, и легкий ветерок шевелил листья и сухую на вид траву. Холод был приятным, а воздух свежим. У него не было определённого маршрута в голове, и в итоге Шото побежал трусцой по самым тихим переулкам города, сохраняя относительно ровный темп.       Всё выглядело немного серым.       На улице уже появлялись люди, направляющиеся на работу или, возможно, в ближайшую пекарню. Тодороки не обращал на них особого внимания и огибал один угол за другим, продолжая двигаться вперёд. Его план работал: в основном мысли в его голове были спокойны, пока он был сосредоточен только на дыхании и беге. Сам процесс движения вперёд казался ему почти медитацией.       К тому времени, когда Тодороки добрался до общежития, он чувствовал себя запыхавшимся, пробежав весь путь вверх по склону, не останавливаясь и не сбавляя скорости. Физическая активность была для него привычным делом, но омега привык начинать своё утро в медленном темпе, а тренироваться после обеда или вечером. Он почувствовал странную смесь бодрости и усталости, когда адреналин от пробежки покинул его тело.       Шото поднимался по лестнице, когда услышал звук шагов, приближающихся к нему сверху.       Каким-то образом он понял, что это был Бакуго, ещё до того, как тот появился из-за угла. Может быть, он подсознательно уловил его запах или просто запомнил звук его шагов. Громкие и небрежные, слегка волочащиеся. Они безусловно были узнаваемы, и омега имел склонность обращать внимание на мелочи, когда дело касалось альфы.       У Шото перехватило дыхание, как только красные глаза встретились с его, и собственные подозрения подтвердились.       Утренняя пробежка выбила омегу из привычного распорядка; обычно по субботам они завтракали в одно и то же время.       — Бакуго. Доброе утро.       Альфа на мгновение выглядел растерянным, как будто Тодороки был последним человеком, которого он ожидал встретить.       — С каких пор ты встаешь раньше меня? — Блондин скрестил руки на груди, и половинчатый мальчик слишком отчетливо вспомнил их ощущение вокруг своего тела.       — Я вышел пробежаться, — ответил Тодороки, застыв на лестнице и вернув свое внимание к лицу напротив. Что-то в нём казалось немного неправильным. Это был не совсем тот оттенок раздражения, который он обычно видел на лице Бакуго по утрам. В нём было что-то ещё, что вызвало острое желание понять. Он сделал шаг ближе, и блондин нахмурился.       Казалось, альфа собирался что-то сказать, но слова так и не были произнесены — вместо этого его губы плотно сжались. Шото смотрел на них дольше, чем нужно, а потом растерянно моргнул.       — Ты в порядке? — осмелился спросить омега. Ответный взгляд принёс некоторое облегчение.       — Я чертовски великолепен.       Однако было тяжело поверить ему на слово.       Голос альфы звучал неестественно, а в его теле чувствовалось необычное напряжение. Когда Шото снова посмотрел ему в лицо, он чуть не потерял равновесие от интенсивности взгляда, которым его встретили.       Он поднялся еще на одну ступеньку, не разрывая зрительного контакта. Шото не понимал эту странную сильную потребность сблизиться.       Он был так сосредоточен на попытке прочесть всё, что отражалось в этих темно-красных глазах, что сначала даже не заметил, когда Бакуго тихо и предупреждающе произнёс:       — Тодороки.       Омега замер всего в двух шагах от альфы.       — Да?       — Чёрт возьми, ты думаешь, что делаешь? — И снова в голосе блондина прозвучали нотки, к которым Шото не привык. А на самом деле он приспособился ко многим оттенкам нервозности Бакуго, но всё в позе альфы говорило об обороне, и для омеги это было ново. Это напоминало об его поведении в первый год обучения, когда они ещё не общались.       Словно Бакуго не хотел ничего, кроме расстояния между ними.       Тодороки на мгновение задумался, не зная, что ответить. Он не был уверен в том, что делает, однако понимал, что что-то было не так, и ему это совсем не нравилось.       — …Ты кажешься напряжённым, — пробормотал Шото вместо того, чтобы прокомментировать собственное желание сократить расстояние между ними. Но в любом случае он не подошёл бы ближе, у него не было для этого причины. Ему просто хотелось получить шанс получше рассмотреть Бакуго, чтобы выяснить, что было не так. Только… это, и ничего больше.       — Ни хрена.       — Почему?       Бакуго издал разочарованный звук и отвернулся.       Казалось, он не хотел говорить о том, что беспокоило его, и Тодороки по опыту знал, что альфу вряд ли можно было заставить сказать что-либо. Это было довольно иронично, учитывая, что всего несколько дней назад он попросил его быть более открытым в разговорах.       — Если ты не хочешь говорить об этом, я просто… — начал омега, но его тело отказалось двигаться.       А затем Бакуго заговорил.       — Просто… Какого хрена, Айсихот. Ты мог бы хотя бы предупредить меня.       — Что?       — Ты хоть представляешь, как хочешь это сделать? Это, чёрт возьми, прекрасно, если у тебя есть желание, но, возможно, стоит подумать об этом, прежде чем… — Альфа запнулся и уставился на Шото.       В то время как омега был слишком растерян, чтобы следить за чем-либо. Бакуго не двигался с места, и казалось, что он разрывался между раздражением, гневом и беспокойством. Его запах говорил о том же, но омега совершенно не понимал, почему.       — С каких пор мне нужно предупреждать тебя, когда я выхожу на пробежку? Или это связано с тем, что я опаздываю на завтрак.       Альфа секунду смотрел на него с открытым ртом, но затем быстро опомнился.       — Я говорю не об этом, идиот.       — Тогда о чём? В твоих словах нет никакого смысла, Бакуго.       — Я говорю о том, — начал блондин, чётко выговаривая каждое слово, — что от тебя пахнет.       Последовало мгновение тишины. Шото подумал, не ослышался ли он, но Бакуго не стал поправляться.       — Ну, я только что вернулся с пробежки, и да, даже я могу вспотеть. Я собирался принять душ перед завтраком.       Омега почувствовал себя в какой-то степени оскорблённым.       Как правило, когда люди занимались спортом, они пахли потом; альфы и омеги, не принимающие блокаторы, больше других с учётом феромонов в их организмах. Никто никогда не пытался намеренно сказать Шото, что от него ужасно пахнет и что это портит им настроение. Если уж на то пошло, то Бакуго должен был чувствовать себя более комфортно в отличие от остальных в их классе, поскольку его причуда зависела от…       — Ты что, издеваешься надо мной сейчас?       — Нет, Бакуго. Я не понимаю твою проблему.       — Моя проблема не в том, что ты потный, — Блондин измученно вздохнул. Шото склонил голову набок, ожидая дальнейших объяснений. — Ты пахнешь так, словно не принимал блокаторы.              Прошло много времени, прежде чем Тодороки понял, о чём говорил Бакуго, и ещё больше времени, прежде чем он осознал, что… о. Он забыл о своих лекарствах между звонком и мыслями о пробежке и ушёл, так и не приняв их.              — О.       — Только не говори мне, что ты даже не заметил этого, Айсихот, — голос альфы был полон недоверия.       Он… не заметил.       Шото опустил взгляд — миллион мыслей проносились в его голове в этот момент. Он старался не паниковать. Было только раннее утро, и в коридорах ещё никого не было. Насколько помнил омега, он больше ни с кем не сталкивался или, по крайней мере, надеялся на это.       — Это… заметно? — спросил Тодороки, чувствуя себя странно незащищённым, потому что даже не мог сказать, было ли в его запахе теперь что-то другое.              — Нет, но я ведь, чёрт возьми, заметил?!       — У меня не было этого в планах. Не принимать блокаторы. Мой отец позвонил мне с утра, и я забыл. — Шото был удивлён собственной небрежностью. Приём лекарств никогда не выходил у него из головы — это была одна из тех необходимых вещей, как чистка зубов или смена одежды утром.       — Какого чёрта хотел этот засранец? — прорычал альфа.       — Ах, ничего особенного. Как обычно.       — Отлично, тогда не стой столбом и иди прими таблетки, если уж забыл про них, — скомандовал Бакуго, и Шото был рад, что он не стал задавать дальнейших вопросов по поводу его разговора с отцом. Но что-то не давало ему покоя; он знал, что Бакуго был прав, и ему нужно было как можно скорее вернуться в комнату, пока в коридорах не появился кто-то ещё… Однако омега был слишком поглощён тем знанием, что альфа чувствовал его запах. На мгновение это было важнее любых возможных последствий, потому Тодороки мог только смотреть и изо всех сил пытаться понять реакцию Бакуго; его ладони были сжаты в кулаки, а брови нахмурены.       Шото хотел знать, как он пахнет для альфы. На самом ли деле Бакуго не нравился его запах и действительно ли он хотел, чтобы ледяной герой исчез как можно быстрее — только к такому выводу приходила красно-белая голова в данный момент. Ранее у него не было уверенности в том, чего именно он ожидал, но, очевидно, в первую очередь не такую реакцию.       В какой-то момент Бакуго сказал ему, что не будет возражать против его запаха, но сейчас он выглядел так, будто был против. Очень против. Возможно, запах Шото был хуже того, чем альфа мог предположить, потому он явно не хотел находиться рядом с омегой. Возможно, ему в самом деле стоило пойти принять лекарства, а не размышлять об этом.       Тодороки сделал глубокий вдох, но не смог уловить даже намека на свой собственный запах, что заставило его усомниться в его насыщенности. Однако альфы гораздо легче улавливливали запах омег — и Бакуго его заметил. Вероятно, большинство людей не очень хорошо различали свои собственные запахи, и Шото не смог бы вспомнить, как это было для него. В конце концов, он использовал подавители уже много лет, потому не мог быть уверен ни в чем из этого.              — Да, извини, я пойду, — голос Тодороки прозвучал как шёпот, и он постарался пройти мимо альфы быстрыми шагами, выдержав между ними некоторое расстояние. Бакуго не сделал ни единого движения, чтобы остановить его, — он просто стоял, сжав кулаки.              Каким-то образом сегодняшнее утро стало ещё хуже.       Шото почувствовал себя плохо, пока добирался до своей комнаты. Он не знал, что и думать; подавители, которые он принимал, были одними из самых сильных, и хотя рекомендовалось назначать определенное время для их приема каждый день, всего час задержки не должен был иметь большого значения. На нём не должно было быть никакого запаха… Если только его организм не привык к дозе. Тогда, возможно, ему стоило принимать более сильные препараты, для которых нужен новый рецепт, но Шото не хотелось звонить отцу, чтобы для этого записываться на консультацию с врачом. По крайней мере, в ближайшее время.       Тодороки ускорил шаги и, ворвавшись в комнату, первым делом открыл ящик стола, взял одну из таблеток и положил её в рот, запив водой из рядом стоящей бутылки.       После этого он задумался, что ему делать. Для того чтобы лекарство подействовало, потребуется немного времени, и неплохим вариантом сейчас было бы принять душ, однако ванные комнаты находились внизу, и омега мог столкнуться с другими людьми. Ему не следовало так рисковать.       Он уставился на бутылку с водой в своих руках, прежде чем сделать ещё один глоток, и, опустив её вниз вздохнул. Какая же это была горькая ирония, что звонок отца отвлёк его от приёма лекарств, и какой хаос он мог этим посеять, если бы столкнулся с кем-то ещё, кроме Бакуго.       И как бы он объяснил весь этот беспорядок отцу, особенно после своего саркастического комментария.       Так что, он по-настоящему был благодарен Бакуго. Но… другая его часть была совершенно недовольна отсутствием положительной реакции со стороны альфы. Это было просто смешно — инстинктивные мысли вертелись в его голове так некстати, однако, кажется, Шото почему-то желал чего-то другого.       Чего-то, кроме «ты пахнешь», сказанного так, как будто это была ужасная вещь.

///

      — Каччан, что ты… ой!       — Освободи чёртово место, Деку!       — Для приготовления завтрака здесь достаточно места для более чем одного человека.       — Ни хрена! — закричал Бакуго, заслужив растерянный взгляд беты. Он положил яблоко на разделочную доску и вонзил в него нож. Альфа не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько напряжённым: почти каждая клеточка его тела вибрировала от чего-то, чему он не мог даже дать названия.       И во всем этом был виноват Тодороки, этот чёртов идиот, который просто, блять, забыл принять свои подавители и бегал вокруг, источая чертов запах…       Бакуго постарался не думать об этом.       Он постарался не думать вообще ни о чём.       И провалился.       Он знал, что ему нужно держаться подальше от омеги хотя бы несколько долбанных минут, чтобы не сорваться и не натворить что-то до ужаса идиотское. Но всё, что ему хотелось сейчас сделать, — это пойти к Тодороки и делать, блять, идиотские вещи, потому что его мозг явно больше не функционировал, и ему нужно было…       — О Боже, ты порезал палец, — воскликнул Мидория, широко раскрыв глаза. Бакуго потребовалось мгновение на осознание услышанного и да — он, чёрт возьми, порезал палец.       Отлично. Просто чертовски здорово.       Он секунду смотрел на маленькую рану, прежде чем сжать кулак и с силой ударить им по стойке. Он был почти удивлен, что случайно не вызвал взрыва. Деку заметно напрягся, но Бакуго было наплевать на это.       — Х-хорошо, ладно. Мы справимся с этим. Подожди минутку, я принесу тебе пластырь.       — Мне не нужен грёбаный пластырь.       Но, как и подобает чёртовому неудачнику, Деку достал его, казалось, из ниоткуда, всего несколько секунд спустя. Бакуго задался вопросом, не носил ли он с собой такое дерьмо с мышлением типа «Я хочу быть лучшим героем и всегда быть готовым помочь», и не стал бы пропускать это мимо ушей, но сейчас ему едва хватало терпения на это дерьмо.       Ему не следовало… думать о всякой херне, и, замерев на месте в течение одного чертового мгновения, он позволил своим мыслям окунуться во воспоминания о запахе Тодороки. Блять. Он даже не был таким сильным — альфа едва уловил его. И всё же он не мог выбросить его из своей головы.       — Хорошо, просто подержи палец под водой несколько секунд.       — Я не чёртов ребенок, убери от меня свой дурацкий пластырь!       — Каччан, помнишь уроки оказания первой помощи? Даже через небольшой порез можно заразиться.       — Мне плевать, убери от меня свои руки!       — Ни в коем случае, дай сюда свою ладонь, Каччан.       — Деку, — предупреждающе рыкнул Кацуки, когда у беты хватило смелости схватить его за руку и подставить её под холодную воду. У него была мысль ударить Деку по лицу, и, возможно, он бы так и сделал, если бы не безумная сила, которой не должен обладать такой маленький человек. Не то чтобы блондин не мог вырваться из чужой хватки, если бы посчитал это стоящим усилий, — на данный момент его мысли были заняты другим.       — Готово, — пробормотал Деку, вытирая бумажным полотенцем руку блондина и наматывая пластырь на его палец. Бакуго мог только смотреть на это, гадая, неужели этот идиот превратился в настоящего самоубийцу.       — Смотри, Каччан, это было не так трудно.       Очевидно, да.       — Убери от меня свои гребаные руки, ты, задница, — прорычал альфа, отталкивая одноклассника в сторону.       — Что с тобой случилось сегодня?       — Ничего, чёрт возьми, просто не лезь не в своё дело, я не просил наклеивать мне на палец чёртов пластырь с Всемогущим, почему ты всегда так раздражаешь, Деку, — рычал Бакуго. Слова сыпались из него водопадом разочарования, и их темп увеличивался с каждым разом. Хотя в глубине души Кацуки понимал, что это была не провокация, сейчас у него не хватало терпения быть рациональным или тактичным.        Он снова схватил нож, подержал его мгновение под водой и вернулся к своему занятию.       — Не похоже, что у тебя всё в порядке.       — Неужели здесь невозможно просто приготовить гребаный фруктовый салат, не подвергаясь допросу?! — пожаловался Бакуго, поднимая нож для пущего эффекта.       — Э-э, нет? Я просто волновался.       — Кто дал тебе право беспокоиться обо мне? — прошипел блондин, практически рассекая яблоко в этот момент.       — Право на… у-ум… я не думаю, что это так работает, Каччан.       — Да, так что заткнись.       Деку действительно заткнулся, примерно на полминуты.       — Тодороки сегодня опаздывает на завтрак.       Бакуго чуть снова не порезал палец.       — И что? — Рыкнул Бакуго.       — Ум, ничего? Просто наблюдение.       — Оставь свои гребаные наблюдения при себе, — прошипел альфа, кладя порезанные кусочки фруктов в маленькую миску и подходя к холодильнику, чтобы добавить туда чернику и малину. Он посмотрел на разноцветную смесь полезных веществ и снова толкнул Деку в бок, чтобы взять ложку и уйти восвояси.       — Ты не будешь есть здесь?       — Нет, — рыкнул Кацуки, выходя из комнаты с прекрасным пониманием того, что направляется на самоубийственную миссию, однако раньше его это никак не останавливало. Он ведь приготовил завтрак не для себя, поэтому ему оставалось лишь надеяться, что у Тодороки хватило ума остаться в своей комнате, а не ходить по зданию с запахом… этого.       Его аромат был отвратительным, потому что был чертовски… сладким.       Мысль о том, что кто-то ещё уловит хоть намёк на его запах, вызывала у Бакуго чувство убийства, а его защитные инстинкты шептали раздражающее «мы же тебе говорили». Он ускорил шаг, стараясь не думать о том, как опроменчиво он поступил: поход в комнату Айсихота — наименее разумный вариант из всех возможных, но альфа не мог остановить себя. Его ноги просто продолжали нести его вперёд.       Пока он не встал перед дверью и не постучал в неё…       Прежде чем понять, что это был совершенно идиотский поступок: Тодороки понятия не имел, кто к нему пришел, и если у него осталась хоть половина мозга, то он наверняка почувствовал стресс от мысли, что кто-то стоял у его двери.       Альфа не хотел, чтобы омега испытывал беспокойство — эта мысль причиняла физическую боль.       — Это я, — объявил Бакуго, и буквально через несколько секунд дверь открылась.       Тодороки по-прежнему был в спортивной одежде и выглядел немного озадаченным. Однако бо́льшая проблема была в том, что запах никуда не ушёл, и они стояли слишком близко друг к другу, чтобы блондин мог притвориться, будто его нет. Он крепче сжал миску и протянул руку, собираясь отдать завтрак и просто уйти, потому что это уже превращалось в пытку, и Бакуго не следовало поддаваться этому, искушая судьбу.       Запах не был сильным, но это было всё, на чём Кацуки мог сосредоточиться; он ударил ему прямо в лицо, как самый мягкий удар, который можно было только себе представить.       От Тодороки исходил неясный сладковато-цветочный запах, напоминая один конкретный вид цветов, однако Бакуго всё никак не мог вспомнить его название. Он всегда ненавидел цветы за их бесполезность; люди ставили их в вазы только для того, чтобы смотреть, как они умирают, а теперь альфа вдруг понял, почему они так увлечены садоводством, природой и запахом весны.       Он понял это так хорошо и в то же время осознал, что ранее почему-то предполагал, будто у Тодороки будет запах одного из чистящих средств — «свежий бриз» или что-то в этом роде. Но нет. Конечно, аромат Айсихота должен быть нежным и сладким. И, конечно же, чёрт возьми, это должно было привести Бакуго к выводу о том, что, возможно, не так уж сильно он ненавидит нежные и сладкие вещи, как ему казалось раньше. Он бы обманывал себя, если бы притворялся, что запах не был чертовски идеальным: всё, что касалось Тодороки, всегда должно было быть настолько совершенным, что это приводило в ярость.       — Зачем ты здесь? — Тодороки прервал его минутный кризис распознавания, смотря разномастными глазами на предложенную еду так, будто в ней было что-то непонятное.       — И на что это похоже? — спросил Бакуго.       Омега ещё несколько мгновений смотрел на еду, а затем встретился с взглядом альфы:       — Похоже, что у тебя пластырь с Всемогущем на пальце.       Для человека, от которого так приятно пахло, Тодороки по-прежнему был чертовски раздражающим. Жаль, что Бакуго не мог сосредоточиться на этом факте, потому он старался, чтобы его внутренние конфликты не отражались на лице.       — Просто возьми эту чёртову еду.       Тодороки молчал, как бы обдумывая сказанное. Что можно было обдумывать в такой простой ситуации, альфа не имел ни малейшего представления — он мог сосредоточиться только на том, чтобы не наброситься на него, как животное, что было… не так просто.       — Ты хоть сам ел?       — Я не голодный.       — Значит, нет.       — Нет, но это, чёрт возьми, не имеет значения.       Бакуго заработал неубедительный взгляд.       — Поешь со мной, — предложил Тодороки, не делая никаких движений, чтобы взять миску. Альфа задался вопросом, осознавал ли он, в какое чёртово положение он ставил блондина, приглашая в свою комнату. Бакуго точно не собирался просто сидеть рядом с Тодороки и делить фруктовый салат, когда от омеги пахло куда более вкусно. Ему хотелось изучить его запах — его изменения в зависимости от настроения, каким сильным он может стать в более эмоциональные моменты.       Ему хотелось составить каталог из всего этого, стать и быть человеком, который мог бы читать Шото лучше, чем кто-либо другой.       — Я, чёрт возьми, не голоден, Айсихот. Но тебе нужно… просто возьми.       — Я не возьму это, пока ты не поешь вместе со мной, — заявил Тодороки, и выражение его глаз сказало за него всё: омега знал, что делает.       — Не манипулируй мной, засранец.       — Я не просил тебя готовить мне еду.       — И что, чёрт возьми. Если я веду себя как хороший человек, это не значит, что ты можешь…       Бакуго резко втянули внутрь с чувством давления на своей руке, и альфа всё ещё был занят фантомным ощущением на своей коже, когда Тодороки закрыл за ним дверь.       — Тебе нужно поесть.       — Я что, выгляжу так, будто голоден?       — Нет, ты в хорошей форме.       Эта фраза вкупе с взглядом, скользнувшим по его телу, на секунду заставила блондина замолчать. Выражение лица Тодороки было нечитаемым, как и всегда. Конечно, он снова говорил не задумываясь о последствиях, и это так бесило, что Бакуго был всего в нескольких секундах от того, чтобы найти какой-нибудь креативный метод и заткнуть его.       Но потом Тодороки развернулся, пошел к своей кровати и не оставил альфе другого выбора, кроме как последовать за ним. По крайней мере, так сказал себе Бакуго, когда вошел в комнату, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме как на запахе, прилипшем к омеге.       Это был просто запах.       В этом не было ничего страшного.       Это было что-то совершенно нормальное, что не должно было заставлять Бакуго сходить с ума. Он ведь и раньше чувствовал запах омег, но их сладковатость только раздражала его, и если бы это относилось и к Тодороки, его жизнь была бы намного проще.       Тодороки сел на кровать, выжидающе посмотрев вверх, и мысли Бакуго свелись к чему-то вроде мантры, которая состояла только из «О Боже, трахни меня».       Альфа постарался (безуспешно) не замечать, как хорошо выглядел Шото: слегка растрёпанные от бега волосы, вздёрнутые брови. Его запах был прекрасен, его вид был прекрасен и, вероятно, сам омега был чертовски прекрасен на вкус — Бакуго в самом деле не следовало находиться здесь прямо сейчас.       Он должен быть как можно дальше отсюда, и их должна разделять запертая дверь, чтобы у Кацуки даже не было возможности приблизиться к омеге.       И всё же он подошёл к Тодороки, чувствуя себя чертовым пленником собственного тела. Как будто оно внезапно решило полностью проигнорировать все его рациональные мысли и сделать что-то, что угодно — и он не смог бы себя остановить. Ощущение было чертовски ужасающим и сильнее, чем когда-либо прежде, словно он находился под воздействием причуды, контролирующей разум.       Ему хотелось возненавидеть Тодороки за то, что тот так поступал с ним. Но вместо этого он думал только о том, как будет чертовски приятно чувствовать его кожу, как это будет пьяняще, если они продолжат то, на чём остановились в уборной несколько дней назад, и…       — Я принял подавители, так что запах должен скоро исчезнуть, — Тодороки уставился на разноцветные фрукты. — Извини за неприятный сюрприз. Я… правда не заметил. Тебе всегда приходится иметь дело с последствиями, когда я забываю о своих лекарствах, и я очень сожалею об этом.       Бакуго не знал, кому больше всего он хотел врезать — омеге или себе, потому отвернулся под видом, что изучал интерьер комнаты, только бы не смотреть на омегу.       — Замолчи.       — Но это правда.       — Какого черта это я разбираюсь с последствиями. Это тебе пришлось бы объяснять, если бы ты пришёл в общую комнату с таким запахом. Не мне. Просто ешь и перестань искать причины для извинений.       — Но…       — Никаких, чёрт возьми, «но». Ещё слишком рано для этого дерьма. Вот.       Бакуго понял, что делает, только когда ложка уже была перед губами Тодороки — он держал её, как проклятое оружие, и не решался сказать омеге ни слова извинения. Это был глупый поступок, потому что он не мог выдержать того, как расширились разномастные глаза, и Бакуго был просто уверен, что часть его умерла, когда Айсихот открыл рот, словно это была не самая странная ситуация на свете. Видимо, теперь это было в порядке вещей: кормить друг друга, как пара глупых птиц.       Его чертовски сводило с ума то, что Тодороки не положил всему этому конец. Что просто согласился с минутным безумием Бакуго.       Он не мог оторвать глаз, когда розовые губы сомкнулись вокруг ложки, — и альфе показалось, что планета перестала двигаться на несколько секунд. Единственное, что осталось движущимся в этот момент, было его грёбаное сердце, и оно двигалось с таким энтузиазмом, что у Кацуки мог бы случится сердечный приступ, который он бы не заметил.       Бакуго никогда, за все годы своего существования, не задумывался о том, что можно ревновать к чертовой ложке. Дерьмовому куску металла. Но вот он здесь, затаивший дыхание и полностью поглощенный вопросом, каковы на ощупь эти чёртовы губы. Снова.       Это не могло быть здоровым.       Он был уверен, что его рука дрожала, когда он отдернул её. Тодороки жевал еду как ни в чем не бывало, и Бакуго был загипнотизирован движением его челюстных мышц, как будто он никогда раньше не видел, как кто-то что-то ест. Было бы так легко сейчас застать омегу врасплох, повалить его, оставить отметины по всему телу…       Однако именно альфа был застигнут врасплох, когда прохладная рука небрежно вытащила ложку из его пальцев. Он удивлённо вскрикнул от прикосновения, и на этот раз у него даже не хватило ума прикрыть это притворным кашлем. Тодороки поднял на него глаза, немного забавляясь.       — Забудь об этом. Ты не будешь меня кормить, Айсихот, — попытался возразить Бакуго, но его голос был таким же слабым, как и его решимость. Он был так возмутительно слаб и обведен вокруг пальца Тодороки.       Его слова были проигнорированы, будто он ничего и не говорил, а Шото, очевидно, не имел ни малейшего представления о том, что делал с ним сейчас — он подошёл слишком близко. И когда Бакуго попытался увеличить между ними расстояние, это заставило омегу настойчиво последовать за ним, пока он не оказался у него между ног.        Возможно, если бы альфа был менее напуган собственным ходом мыслей, он бы испытал пределы этого магнетизма и лёг, чтобы посмотреть, заберётся ли омега на него в ответ.       Запах фруктов смешивался со сладостью аромата Тодороки, а его кожа выглядела такой чертовски гладкой, что Бакуго не мог не подумать, какой же она будет на вкус.       Альфа мог только надеяться, что его мысли не отражались у него на лице: они были так чертовски близки, и если в его выражении лица появится трещина, тогда…       — Тебе нужно открыть свой рот, Бакуго.       — Не указывай мне.       Однако в противовес своим словам он всё же открыл рот, в ожидании вперив взгляд в омегу. Его действия и слова были чересчур противоречивыми, а Тодороки был слишком близко. Омега выглядел настолько сосредоточенным на поставленной задаче, что Бакуго мог бы посмеяться над ним, если бы не был так занят внутренней паникой и криком, когда ложка (которая была во рту омеги всего несколько секунд назад, что альфа не мог этого просто игнорировать) была засунута ему в рот.       Бакуго чуть не подавился черникой, когда холодный локоть коснулся его руки.       Такими темпами Айсихот станет причиной его смерти. Бакуго попытался немного разрядить обстановку, откинувшись ещё дальше назад в попытке вновь сосредоточиться на чем-то другом, кроме того, как сильно он хотел сократить расстояние между ними.       Интенсивность его собственных побуждений приводила его в ужас.       Как ни странно, Тодороки секунду наблюдал за ним, прежде чем сделать то же самое.       — Неужели всё так плохо?       Бакуго уставился на него в попытке изо всех сил понять, о чём они говорят.       К счастью, омега добавил:       — …мой запах. Потому что сейчас ты выглядел очень отвратительно.       Тодороки был просто талантлив в том, как чертовски ужасно умел толковать всё, чем это ни было бы. Как будто всё это было на иностранном языке, и ему не хватало словарного запаса, чтобы перевести даже простейшие истины.        — Ты такой чертовски глупый, — озвучил Бакуго свои мысли, удивленный тем, как мягко прозвучало это заявление. Он пристально посмотрел на ледяного героя, пытаясь понять, был ли тот совершенно серьезен в своих словах.       Ужасно, но Тодороки действительно выглядел серьезным.       — Нет, идиот. Ты не пахнешь отвратительно.       Но Шото продолжал неподвижно стоять, спрятав за чёлкой глядевшие в сторону глаза.       Блондин не знал, что сказать. Произнести вслух о том, как от Тодороки не отвратительно пахнет, вероятно, прозвучало чертовски пугающе. Но и молчать он тоже не мог: альфа знал, что у омеги есть проблемы со всем этим и в его голове могло быть слишком много сомнений в себе. По собственному опыту Бакуго знал, насколько настойчивыми могут быть такие мысли.       Поэтому, если это поможет Шото, альфа мог рискнуть показаться немного жутким. Это может стоить того.       — Я серьёзно. Посмотри на меня хоть на секунду, чёрт возьми.       Тодороки поднял взгляд, но его двухцветные глаза ничего не выдавали. А затем на его хорошеньком личике появилось выражение раздражения.       — Ты просто говоришь мне то, что я хочу услышать. Это тебе не идёт, — заговорил омега странно спокойным голосом, словно заявлял о каком-то факте. Его тон противоречил… тому, что было видно в его глазах.       — Половинчатый, не спрашивай моего чёртового мнения и не говори мне, что я лгу, когда предлагаю его тебе, — парировал альфа.       — В это просто трудно поверить.       — Потому что ты делаешь все сложнее, чем оно есть на самом деле. Твой запах абсолютно противоположен отвратительному. На самом деле, если бы ты ходил с таким запахом, альфы, вероятно, набросились бы на тебя.       Это заставило Тодороки посмотреть на него снизу вверх, склонив голову набок, как будто он почему-то не понял, что имел в виду Бакуго.       — Набросятся на меня?       — Как чёртовы коты на кошачью мяту.       — Хочешь сказать, что я… пахну кошачьей мятой?       — Нет, идиот. Я говорю тебе, что ты пахнешь… прекрасно. Очень, блять, прекрасно. Определённо не отвратительно, так что выкинь это дерьмо из головы и ешь.       — Ты уверен?       (здесь они говорят о запахе)       — Почему нет.       — Ты правда не возражаешь?       — Я уже говорю, как заезженная пластинка. Но нет, я не возражаю. Ты пахнешь просто прекрасно.       Слишком прекрасно, чтобы просто сидеть с ним на кровати.       — Бакуго, — произнёс Тодороки и подождал мгновение, — насколько ты не против?       — Нисколько, — рыкнул Бакуго, задаваясь вопросом, что, чёрт возьми, это был вообще за разговор.       Омега молчал некоторое время. Снова.       — …Тогда могу я…       — Можешь что? — Чувство страха быстро распространилось по костям альфы. У Тодороки было такое выражение лица, что за его чертовски милыми чертами лица мог прятаться любой мыслительный процесс, и никто из них двоих не стал бы мудрее. Особенно Бакуго, потому что он был слишком отвлечён тем, как омега провёл рукой по волосам и на короткое мгновение закрыл глаза, прежде чем снова открыть их. Тогда альфу осенило, что Шото выглядел немного нервным, потому он отразил это чувство, как только узнал его.       — Обычно я так не пахну… — проконстатировал очевидное Тодороки.       Бакуго не должен был входить в его комнату. Он не должен был принимать участие в разговоре о запахе Шото. Тогда почему он по-прежнему ещё здесь?       — Да? — спросил альфа, притворяясь уверенным, что ничего не чувствовал.       — И я… Ты сказал, что он не очень сильный.       Достаточно сильный, чтобы свести Кацуки с ума, хотя, по-видимому, это было не так очевидно, как казалось.       — Так что, может быть…       Терпение Бакуго и так было на миллиметры выше несуществующего, а теперь Тодороки просто испытывал его на прочность.       — Чёрт возьми. Скажи уже, Половинчатый. Или ты забыл, как составлять предложения. Ты боишься меня или что? — Конечно, вызов в его тоне сделал своё дело.       Альфа смотрел, разрываясь между восхищением и паникой, как омега поставил миску рядом с кроватью и без всякого предупреждения подошёл слишком близко, бросив взгляд, от которого Бакуго почувствовал себя таким беспомощным: разномастные глаза были так близко, что можно было увидеть узоры в их радужках, а губы… С каких пор Тодороки было так комфортно вторгаться в его личное пространство?       — Ты сказал мне говорить об… этих вещах. И если мой запах не так уж плох, то я тоже хочу это сделать. Даже если это будет всего один раз.       — Сделаешь что?       На этот раз Шото пристально посмотрел на него, будто послание в его словах было очевидным (что на самом деле это было не так, потому что Тодороки говорил чёртовыми загадками). У Бакуго едва хватило секунды, чтобы прерывисто вдохнуть.       — Это.       Слово тяжело повисло в воздухе.       Вселенная, очевидно, не могла решить, ненавидела ли она Бакуго или всё же любила, и это чувство было взаимным; Тодороки явно был в настроении для объятий или чего-то в этом роде, и альфа не смел пошевелить ни одним грёбаным мускулом, потому что… чёрт. Ничего из этого не было запланировано и ничего из этого не было здоровым для его рассудка. Он только-только привык к таким моментам, если бы не проблема, возникшая из-за запаха омеги.       Такими темпами он скоро сломается.       И омега, казалось, не испытывал никаких угрызений совести по поводу того, что практически запихнул себя на колени Бакуго самым милым из возможных способов, невыносимо осторожными движениями. Все колебания исчезли, сменившись спокойной решимостью. И его чёртов запах стал таким же сильным оружием, как и его причуда. Но хуже всего было то, что взрывы не могли стать подходящей защитой от… всего этого. Бакуго затаил дыхание, когда Тодороки положил голову ему на плечо, как будто до этого не нападал на него.       — Это… нормально?       Кацуки устраивало всё, но в то же его, блять, не устраивало ничего. Всё было далеко не в порядке. Он был ошеломлён. Сходил с ума. И, наверное, дрожал от усилий оставаться неподвижным. У альфы не было слов, и всё, на чём он мог сосредоточиться, это была их близость.       В светлой голове одно слово прозвучало слишком ясно и громко:       «Мой».       Кацуки почувствовал странное давление в горле, в груди.       У него не было уверенности в том, что когда-нибудь он привыкнет к этому чувству. К этому странному чувству связи, без которого он провёл многие годы. И теперь оно происходило так просто, что его невозможно было игнорировать.       — Да, — прошептал альфа.       Они прижались так близко друг другу, и Бакуго тут же ощутил, как комфортно почувствовал себя Тодороки, услышав от него подтверждение. Он почти ощутил его сладость в воздухе. Слова здесь были излишни, и запах счастливой омеги стал стимулом для его эго, если таковое когда-либо существовало. Это был не просто какой-то омега — это был Шото Тодороки. Время от времени его поражало, насколько удивительным всё это было на самом деле. Кацуки был абсолютно слаб против этого парня, и каждый вздох укреплял это знание.       Он заставил себя оставаться неподвижным, когда омега пошевелился спустя долгое время: мягкое прикосновение кожи к коже, все дрожащие выдохи, звучавшие чересчур близко к уху альфы. Тодороки был так осторожен в движениях, что блондин почти поверил в то, что вообразил весь сценарий в своей голове.       — Что ты делаешь? — Спросил Бакуго, опуская часть «со мной».       — Что, по-твоему, я делаю? — В тоне Шото было то знакомое спокойствие, которое почти граничило со снисходительностью. Обычно это заставило бы альфу рычать на него с оскорблениями, теперь же это заставило его замереть. Ему хотелось, чтобы омега был более уверенным в подобных вещах, но это было просто… слишком сложно.       Тодороки помечал его запахом. Или он хотел обниматься. Или омега пытался убить его, тем самым отомстить за последний инцидент с маркировкой запаха. Или это было что-то среднее между всеми этими вариантами, потому что омега был в значительной степени не от мира сего. Шото так легко овладел всей нежностью, которую Бакуго не смог бы проявить, даже если бы попытался, и это было чертовски несправедливо.       В комнате было тихо, движения были медленными.       Знание того, что Тодороки хотел, чтобы его запах был на Бакуго, по какой-то причине было единственным, которое он мог зарегистрировать. Альфа попытался объяснить это при помощи рациональности, но это было очень трудно, когда на все его кнопки нажимали разом и вели себя так дерзко. Вероятно, даже не замечая этого.       Бакуго никогда не хотел, чтобы он делал это с кем-то ещё. Никогда. Он не хотел, чтобы Тодороки однажды подумал, что он делает что-то не так, когда все действия омеги были абсолютно правильными, чтобы это можно было выразить словами. Всё было не так, как в прошлый раз: уже не так чужеродно, но медленно растущая фамильярность прикосновений между ними только усилила осознание того, как отчаянно Бакуго нужно было чувствовать этого невежественного и красивого идиота рядом с собой. Снова и снова.       Он хотел позволить Шото задать любой, удобный для него темп, но альфе становилось всё труднее оставаться на месте и просто терпеть, когда ему хотелось только большего. Больше, больше и больше.       Всего.       Тодороки, очевидно, даже не понимал, что значит для омеги инициировать подобные вещи. С точки зрения языка тела, это было чертовски близко к приглашению, даже Бакуго понимал это. Если бы омега тоже знал об этом. Однако он точно не осознавал этого, иначе бы не пытался бы оставить свой запах на блондине, в то же время пытаясь скрыть этот факт (свой запах) от всего мира; иначе не был бы настолько близко с рукой, лежащей на его ноге, и с другой, покоящейся на его лопатках и притягивающей Бакуго ближе.       Собственные руки Кацуки были сжаты в кулаки. Он с силой вцепился в матрац под собой, пытаясь удержать себя на месте. Для кого-то, кто мог быть чертовски проницательным и умным (иногда), Тодороки также мог быть чертовски невнимательным, даже порой безрассудным, когда он не слишком задумывался или не сдерживался. Например, прямо сейчас.       Это касалось того, что Кацуки чувствовал себя хорошо с любой из его версий, наверное, даже больше, чем просто хорошо. Проблема заключалась в том, что его голова неверно истолковывала нынешнюю ситуацию. Не помогало и то, что они лежали на чертовой кровати (снова). Прикосновения были такими невинными, а намерения Тодороки — чисты, как чёртов снег на Рождество.       Он закрыл глаза, молясь, чтобы самообладание удержало его на плаву, чтобы Тодороки держал рот на замке: если он скажет еще что-нибудь, что прозвучит даже отдалённо горячо, Бакуго потеряет самообладание.       Словно по сигналу, Тодороки пробормотал что-то ему в плечо, чего он не расслышал, но при этом альфа почувствовал, как губы коснулись его кожи, и все мышцы в теле мгновенно напряглись.       — Что? — спросил он надтреснутым голосом, выдававшим всё его душевное состояние.

///

      — Я сказал, что как будто случайно заморозил тебя, — задумчиво повторил Шото, отвлекшись на ощущение мышц под своими ладонями. Даже сквозь слой ткани они казались такими четкими, и это было… завораживающе. Отвлекающе.       Его сердце бешено колотилось, и он задался вопросом, чувствует ли альфа его сердцебиение там, где их груди соприкасались. Для Бакуго было более чем странно быть таким пассивным — просто сидеть, не двигаясь. Тодороки не совсем понимал, почему сидит на коленях блондина, как вообще оказался в таком положении, то, как было неприятно, что метка запахом была односторонней. Постоянно ощущать на себе аромат Бакуго и не иметь возможности сделать с ним то же самое… было тем, что расстраивало его на более глубоком уровне. И как только Шото увидел альфу перед своей дверью, это заняло все его мысли. Сделать это, использовать эту возможность. Может быть, он слишком наслаждался этим, может быть, это было странно — просить об этом ни с того ни с сего, но ведь у него никогда не было такой возможности…       — Не говори так чертовски самодовольно.       О, Тодороки определённо чувствовал себя немного самодовольным. Он усмехнулся, уткнувшись в плечо альфы. Тепло чужой кожи согревало его собственную, и, возможно… утро всё-таки не было таким уж плохим.       Он сделал глубокий вдох.       Нет. Оно было совсем, совсем не плохим.       Что-то в этой ситуации заставило Шото почувствовать странную силу — хотя он знал, что его запах едва ли можно назвать таковым, но простое осознание того, что его аромат не был пустышкой, казалось чужим и сбивающим с толку, но таким прекрасным. Естественным. Ему стало интересно, ощущал ли Бакуго ту же правильность, что и он, и почему никак не участвовал, не реагировал. Часть его желала, чтобы альфа сделал хоть что-то в доказательство того, что это тоже повлияло на него.       Потому он спросил более вызывающим тоном, чем планировал:       — Ты… ничего не делаешь.       — И что, чёрт возьми, я должен делать.       — Разве ты не хочешь, чтобы и на мне был твой запах?       Даже Шото смог понять, что немного забегает вперёд.              На мгновение между ними повисло молчание, и Тодороки показалось, что его сердце остановилось. Странная смесь предвкушения и нервозности текла по его венам, не отличаясь от ощущения перед крупной дракой. Возможно, Бакуго просто решит, что ему нужно куда-то идти по делам и что у него нет времени на бессмысленные действия, такие как метка запахами или…       Разочарованное рычание, такое низкое, что в груди оно ощущалось как приближающаяся гроза, было единственным ответом, и Шото не знал, что побудило его издать звук в ответ. Может быть, у него просто было неправильное дыхание или он действительно заскулил на столь низкий звук. Или это было всё из-за рук Бакуго: как они внезапно оказались по бокам от него, вцепились в ткань одежды и держали его так крепко, что омега не двигался ни в одном из направлений, даже если бы его собственное тело, по иронии судьбы, не казалось застывшим на месте. Но тепло чувствовалось там, где их кожа соприкасалась, в животе, везде. Шото вообще не был уверен в том, что сейчас происходило.       Он не был в таком состоянии, как в шкафу, но ощущал себя… более осознанно.       — Ты даже не знаешь, что, черт возьми, делаешь, говоря подобное дерьмо.       Бакуго не казался сердитым, но в его голосе практически звучала боль, как будто Шото действительно не знал, о чём говорил. Омеге потребовалось мгновение, чтобы обрести дар речи.       — Я имел в виду, — попытался объяснить он, но остановился. Облизнул губы, ощущая их сухость. — Я имел в виду, что тебе не обязательно просто сидеть. Ты можешь…       — Чёрт побери, Айсихот, просто перестань болтать хоть одну чертову минуту.       — Почему?       Последовал еще один раздраженный шум.       — Почему? — Повторил Шото.       — Потому что. — Рыкнул Бакуго. — Ты чертовски хорошо пахнешь, так что просто, блять, перестань говорить такое дерьмо, потому что, конечно, я хочу, чтобы ты… — Он резко замолчал, и омега был почти рад, что так крепко держал его, потому что от этих слов он едва не потерял равновесие.       — Я… Что? — переспросил он, хотя отчетливо слышал слова. Шото изо всех сил пытался понять, что они означали, если вообще что-то значили. И это звучало так, будто в них действительно был смысл. Ритм его сердцебиения был быстрым, уже не очень похожим на ритм, когда он ждал какого-то разъяснения.       Светлые волосы защекотали его лоб, когда он слегка повернул голову.       — Заткнись, даже не…       — Значит, тебе действительно нравится мой запах, — заключил Шото, говоря это почти про себя. То, что альфе понравился запах омеги, возможно, было не самым большим сюрпризом, но признание все равно полностью ошеломило Тодороки. Не зная, что еще можно сказать в ответ, он тихо добавил:       — Спасибо.       — Ты серьезно сейчас сказал «спасибо»?       — …Это был комплимент, верно?       — Это была гребаная жалоба.       — По мне, так это был комплимент, — заявил Шото, возможно, даже слишком довольный этим откровением, и тем фактом, что они сидели так близко, что раздраженный тон альфы прозвучал приглушенно сбоку от его головы и в той степени, в которой было нужно. Он услышал и почувствовал, как Бакуго застонал.       — Это раздражает.       — Неужели?       Бакуго не ответил.       — Мне по-прежнему нужно принять душ. Ты ведь знаешь, что у нас сегодня? — Шото почти и сам забыл об этом, так поглощенный событиями утра.       Бакуго не отпускал его, пребывая в молчании, и его пальцы, лежащие на боках, продолжали сжимать одежду. Омега прижался лбом к голове альфы и произнёс:       — Мы едем в больницу.       — В больницу? — пробормотал Бакуго, и в его голосе прозвучало искреннее замешательство.       — Ты обещал навестить мою маму со мной, помнишь?       — Сегодня, — оценил Бакуго. Шото кивнул ему в ответ.       Тодороки испытал лёгкое удивление; в течение долгого времени его мысли были заняты тем, как легко альфа переместил его. Словно омега ничего не весил. Его взгляд опустился на сильные руки, и он снова облизал губы, мысленно отметив, что ему нужно купить гигиеническую помаду.       — Все в порядке, моя мама знает мой запах.       — Ледышка.       — М?       — Ты хоть когда-нибудь пользуешься своей проклятой головой.       Глаза Шото встретились с красными, и он ухмыльнулся, увидев, каким растрепанным и раздраженным выглядел Бакуго, хотя на самом деле для этого не было никаких причин. Возможно.       — Ещё не закончил с комплиментами, Бакуго?       — Замолчи.       Тодороки действительно замолчал.       — Просто о чём она должна, чёрт возьми, думать. Что должен подумать любой, кто уловит твой запах на любом из нас! Я должен…       — Ты сказал, что он не очень сильный.       — Да, но я ведь ещё замечаю его.       Почему-то это предложение не возымело желаемого эффекта — Шото очень понравилось снова услышать это. Что было немного тревожно, в сочетании с тем, что ему также очень нравился вид губ альфы и… мысль о том, что его запах на Бакуго определенно послужит сигналом для других. Именно поэтому ему не понравилось то, что он собирался предложить. Но он всё равно выдавил из себя слова, стараясь быть разумным:       — Тогда мы примем душ, переоденемся, и всё будет хорошо. Более того, твой запах намного сильнее, и он перекрывает мой.       Они уставились друг на друга, отказываясь отвести взгляд.       — Клянусь, чёрт возьми, если это не сработает и кто-нибудь заметит.       — Тогда это будет моя проблема, с которой я буду должен справиться. Именно это сказал мне ранее — я тот, кто должен объяснить, потому что несу ответственность за это.       — …Отлично. Что угодно. Хотя бы съешь чертов завтрак, который я тебе приготовил, потому что если ты этого не сделаешь, я, чёрт возьми, откажусь.       Еда была еще одной вещью, о которой Шото совсем забыл. Не подумав об этом заранее, он наклонился в сторону, чтобы схватить миску, и был немного застигнут врасплох тем, как глаза Бакуго, казалось, следили за его движением. Он не подумал увеличить расстояние между ними и просто остался на месте — на Бакуго было удобно сидеть, рассудил он.       — Если мы разделим трапезу, — ответил он, и хотя альфа выглядел так, будто собирался это сделать, он не оттолкнул Шото от себя и не ударил его по лицу.