Шрам

Душ никогда не ассоциировался у него с трауром — для этого просто не было причин — но он также никогда не смывал с себя запах Тодороки. Это был ужасный опыт. В течение часа или двух у Бакуго появилась одержимость этим ароматом, и теперь — что он должен был делать? Просто притвориться, что избавиться от этого цветочного запаха не было такой уж большой проблемой? Это ведь был просто запах, но по-настоящему дело было не в этом. До сих пор мозг пытался осознать, какое значение это имело для него, сколько доверия было скрыто в этом простом действии, как сбалансированно ощущались их ароматы друг на друге. И смыть с себя запах было почти равносильно уничтожению свидетельств их прогресса, однако эта мысль показалась Кацуки чересчур глупой и сентиментальной. Тем не менее, он не мог перестать думать. Все движения казались механическими, неправильными. Разочаровывающими. Но необходимыми. На всякий случай Бакуго вылил на ладонь немного шампуня и с яростью втёр его в волосы. Гель (который ему всегда нравился, иначе зачем бы он им пользовался?) пах ужасно по сравнению с чистым, вызывающим туман в голове ароматом, который каким-то образом до сих пор ощущался. Может быть, физически запаха уже не существовало, но для альфы он застрял в его голове на следующие несколько жизней. Запах Тодороки превратился в абсолютную пытку, которая потрясла его намного больше, чем он ожидал, однако сейчас у него не хватало времени проанализировать все разномастные мысли, нарушающие его концентрацию, ведь у них были определённые планы. Точнее, у Тодороки были планы. То, что планировалось у Бакуго, правильнее всего было назвать нервным срывом. Он понимал, что не должен был так волноваться из-за встречи с матерью Тодороки, но Кацуки хотелось произвести хорошее впечатление. Ему это было до чёртиков необходимо. Эта женщина явно много значила для омеги, и хотя он скорее умрет, чем признается в этом, этого было достаточно, чтобы её мнение стало важным и для него. Но сейчас Бакуго определённо был не в том расположении духа, чтобы быть деликатным в социальных взаимодействиях. Даже меньше, чем обычно. Пока его мысли бегали по всё больше и больше разочаровывающим кругам до крови в воображаемых пятках, в своей голове он по-прежнему находился в моментах их близости. В тех, которые основательно испортили ему настроение и повысили его осознание привлекательности Тодороки до невообразимо нездорового уровня, словно его прокляли. Их разделяла тонкая стена душевой кабинки, которую можно было легко разрушить взрывом. Тодороки Шото сидел на его коленях во время совместного завтрака так естественно, словно это не было настоящим испытанием терпения. В последнее время иронические обстоятельства, подобные этим, казалось, увеличивались в геометрической прогрессии, и Бакуго не был уверен, что сделал, чтобы заслужить это, но это было чертовски отстойно. И всё же это было невероятно приятное ощущение. Но то, что альфа заставил себя быть неподвижным, как статуя, в жалкой попытке не схватить Тодороки, не позволить своим рукам путешествовать по всему его телу, или, возможно, прижать их тела друг к другу нужным образом… Контроль над импульсивными действиями всегда был для него проблемой. И Бакуго не понимал, что омега от него хотел. Вероятно, ничего особенного, просто… что-то. Наверное. Мысли Тодороки или их отсутствие являлись чёртовой загадкой, и с каждым новым пониманием того, как работает красно-белая голова, у альфы возникало ещё больше вопросов. Ещё больше путаницы в происходящем. Ещё больше внутреннего хаоса. По крайней мере, Тодороки как-то умудрился не заметить самую неприятную проблему, которую вызвала его близость в сочетании с его запахом и голосом. Бакуго понятия не имел, как тот это пропустил, но, возможно, какой-то чертов Бог на Олимпе увидел его страдания и сжалился над ним, чудесным образом оставив омегу в неведении о его эрекции. По правде, эта проблема решилась сама собой довольно быстро, как только он узнал об их планах отправиться в больницу, поскольку холодный ужас наполнил его вены. Он ожидал, что эта встреча состоится по меньшей мере через несколько месяцев. Может быть, никогда, если ему повезет. Определённо не в этот день из всех возможных. Не когда он был очень расстроен из-за многих вещей и просто хотел… Прежней уверенности в чём-либо уже не было. Это было странное чувство. Бакуго привык, что его цели были чётко определёны и поставлены. Привык, что ему приходилось наступать другим на ноги, чтобы добиться желаемого, ведь в мире существовала конкуренция и отрицать это было бы идиотизмом. Но прямо сейчас ему хотелось сразу несколько вещей, и альфа чувствовал, что половину из них ему не было позволено даже желать. И почти все они были связаны с Тодороки. Он старался сохранять воду средней температуры, ведь это было самое малое, что можно было сделать, чтобы не вспоминать о холодно-теплой коже и красно-белых волосах. О теплом сером и ледяном голубом глазах. Не то чтобы это помогало — ничто не могло отвлечь его от осознания того, что омега находится прямо здесь, совсем рядом, черт возьми, вне его досягаемости. Без одежды, с капельками воды, стекающими по плечам, груди, ногам. С прилипшими к голове волосами и отяжелевшими ресницами. Бакуго глубоко вдохнул, случайно проглотив немного воды. Слегка закашлялся и вроде как понадеялся захлебнуться. Этот образ Тодороки был последним, что присутствовало в его разуме. Слишком ясный и чертовски приятный, чтобы он мог притвориться, что это не так. Ему хотелось пробить дыру в стене: когда это произошло? Когда всё это превратилось из легкого интереса в полноценную инстинктивную, гормональную и эмоциональную нелепость? Вместо того чтобы пытаться определить точную хронологию своей одержимости, он напомнил себе о текущей и более насущной проблеме. Он должен был встретиться с матерью Тодороки. Бакуго практически подписал себе свидетельство о смерти, подчинившись такой просьбе. Продал собственную гребаную душу и специально попросил вселенную превратить его жизнь в комедийное шоу. Даже при малейшем шансе, что встреча пройдет хорошо, обязательно произойдёт какой-то бардак, и альфа чувствовал это всем своим существом, словно у него случайно развилась испорченная версия ясновидения. Не то чтобы экстрасенсорные способности были необходимы для того, чтобы определить это… Каким бы хаосом это в итоге не окажется, он должен был вести себя как нормальный человек, несмотря на то что на данный момент Кацуки мог думать только о сыне этой женщины в душе, чертовом олицетворении мокрого сна или беспамятного кошмара, который в действительности существовал. Обычно Бакуго не требовалось плана для достижения успеха в чём-либо, но это, наверное, было исключением, и на этот раз ему нужно было придумать какую-то схему, что сделать на данный момент не удавалось, пока перед глазами постоянно возникали ничуть не помогающие образы. Стоящий под струями воды Тодороки и оттого выглядящий очень эффектно, проводящий пальцами по волосам или… Вот только вода больше не шумела, заметил альфа. Неужели он настолько задумался, чёрт возьми, — что происходит с его ощущением времени, ведь точно не прошло больше двух-трёх минут… — Бакуго? При виде красно-белых волос изо рта блондина вырвался неловкий звук — на него смотрел Тодороки, большая часть тела которого была скрыта за занавеской. Бакуго не мог думать. Не мог даже говорить. Он почувствовал странное чувство паники и удержал себя от принятия боевой стойки — прилив адреналина автоматически привел к этому после многих лет тренировок, нападений злодеев и опасного для жизни дерьма. К счастью, он не выставил себя таким идиотом. Альфа просто застыл на месте, не сводя глаз с лица Тодороки, который выглядел до ужаса невозмутимым. Его взгляд был непоколебим, как будто у него была привычка вот так прерывать душ людей. Как только Бакуго удалось закрыть рот и снова открыть его примерно через 5 секунд, его тон превратился в раздраженное рычание: — Не подкрадывайся к людям в душе, чёрт возьми, ты… Он замолчал, уставившись, как безмозглый идиот, пока Тодороки вытирал воду со своего лица таким образом, будто это было сделано специально, потому что никто не смог бы сделать такое простое движение таким напряжённым. Засранец, видимо, хорошо знал, насколько это завораживало, и теперь он смотрел слишком долго, чтобы продолжить кричать на него. Бакуго был просто хорош в криках — лучшим, по правде. И медленно, но верно омега забирал у него даже эту способность, лишая возможности нормально дышать, или существовать, или… — Могу я, — начал Тодороки, и альфа увидел, как у того дернулся кадык, когда он сглотнул, прежде чем продолжить, — одолжить твой шампунь? Это была чёртова шутка. Какого хрена ему нужно было заглядывать в чёртову душевую кабинку, чтобы спросить об этом; почему он выставил напоказ свои ключицы, изгиб плеча и влажную кожу, как будто это было какое-то грёбаное… — Пожалуйста? — тихим тоном продолжил Тодороки с пустым лицом. Это звучало так, будто он случайно вспомнил, что именно так говорят люди, когда о чём-то просят, но, чёрт возьми… это слово приятно слетело с чужих уст. Бакуго нужно было быстро взять себя в руки — он по-прежнему пялился, блять. На лоб, на скулы, на капли, попавшие на ресницы двух разных оттенков, из-за чего глаза Тодороки выглядели немного по-другому и чуть более ярче. Красные глаза проследили, как капля воды, словно слеза, сбежала по щеке, и… Бакуго заставил себя просто, блять, остановиться. Даже Тодороки, казалось, осознал, что на него пялятся, и теперь выглядел слегка удивленным. Альфа чуть не лопнул бутылку с шампунем силой своей хватки, и ошеломленные двухцветные глаза проследили за его движением и расширились еще больше, когда омеге сунули гель в руки, не готовые к неожиданной задаче. — Спасибо. Почему какой-нибудь Бог просто не сжалится над ним? Конечно. Конечно, это был тот самый момент, когда Тодороки решил побыть неуклюжим идиотом. Конечно, эта штука должна была упасть на пол. Невинно. Случайно. Звук был заглушён звуком воды, всё ещё бежавшей на заднем плане. Им обоим, казалось, потребовалось удивительно много времени (по стандартам героев), чтобы осознать этот факт, и у Бакуго возникло странное чувство, что гравитация каким-то образом смещается вокруг него, пока он беспомощно наблюдал, как этот… этот ужасно невежественный, хотя временами высокомерный и приводящий в бешенство парень наклоняется перед ним. Отодвигая занавеску в сторону в процессе; обнажая слишком много и недостаточно себя. Только для того, чтобы, блять, посмотреть ему в глаза, словно сейчас омега не стоял практически на коленях. Голый. Перед голым Бакуго. В светлой голове не осталось ни одной мысли, и хотя момент, вероятно, длился всего полсекунды, казалось, прошло 20 вечностей. Это было так ярко, захватывающе и, чёрт побери, неправильно: почему ему было так трудно отвести взгляд? Вода была тёплой, но он чувствовал, как чертовски она кипит, обжигая спину. Тодороки выглядел глупо ангельски со всех ракурсов, но так еще больше. Это было за пределами человеческих возможностей. Пальцы Бакуго зудели от сильной потребности зарыться во влажные пряди волос. Прижать их губы друг к другу. Позволить своим пальцам пробежаться по линии подбородка и вниз по шее и посмотреть, какую реакцию это может вызвать. Толкнуть Тодороки на отвратительный кафельный пол, потому что в этот момент, казалось, ему было всё равно. Бакуго находился в бесконечном и ужасном стремлении избежать животных, неуместных мыслей, что, блять, совсем не получалось, особенно когда омега был в таком положении прямо перед ним, и вдруг… — Спасибо. Это произошло снова. Вид, как будто, чёрт побери, ничего не случилось. Где-то на поверхности сознания Бакуго услышал, как зашумела вода. Он ни черта не понимал, кроме того факта, что он скоро должен был встретиться с матерью Тодороки, а сам Тодороки… выглядел чертовски хорошо, стоя на коленях. И, конечно же, его тело с этим, блять, согласилось. Он напряжённо выдохнул, приказал себе быть хорошим человеком и переключил воду на ледяную. «Подрочить перед визитом» явно не входило в список вещей, которые и без этого заставляли его ощущать себя жутким и виноватым. Тодороки просто хотел показать своей матери, что он нашел друга — эмоциональную поддержку. Кого-то, кто показал ему, как играть в видеоигры. Кого-то, с кем он мог поговорить и кому он доверял. Кого-то, кто готовил для него еду, потому что омега был чертовски бесполезен на кухне. Не того, кто смотрел на него так, будто хотел съесть его, запятнать его невинность или ещё что-то. Бакуго почувствовал растущее желание ударить себя по лицу и напомнить себе, что это не являлось частью плана. Проклятая тоска, глупые-глупые мысли и абсолютно всепоглощающее желание сделать Тодороки своим были чёртовым худшим заговором из всех возможных против него. Он провел под ледяной водой ещё около минуты и постарался вообще ни о чем не думать.

///

Иногда к Шото приходило осознание о большой привлекательности Бакуго… Миловидность лица альфы не совсем сочеталась с его часто грубыми выражениями и вечным отношением «я убью тебя», но когда блондин не искажал своё лицо в какой-либо яркой эмоции или не показывал на нём своего раздражения, становилось очевидно, что он был довольно… красивым. И поскольку в последнее время за ним больше не наблюдали так внимательно, у омеги появлялось всё больше и больше таких моментов озарения. Тодороки был уверен, что не одинок в этой мысли — любой, у кого есть глаза, кто просто может понаблюдать за блондином какое-то время, вероятно подумает то же самое. Было трудно не сделать этого. Любимыми выражениями Шото в его сторону были те, когда ему удавалось застать альфу врасплох. Слегка расширенные красные глаза и отсутствие напряжения на лице делали Бакуго моложе и меньше похожим на тикающую бомбу. При виде таких эмоций омега всегда испытывал странное чувство… Может быть, благоговения. Может быть, признательности. Однако на этот раз дело было не только в этом. Даже через несколько минут после того, как Бакуго закончил принимать душ, его разум был полностью поглощён представленным зрелищем. С его обычно торчащими во все стороны волосами, мокрыми от воды, смотрящим на Шото так, будто перед ним материализовался призрак. Что-то в этом взгляде пленило, и он не мог объяснить, что именно. Потребовалось немного усилий, чтобы удержать взгляд на чужом лице, — по какой-то причине он почувствовал искушение переместить глаза ниже, скользнуть по телу взглядом… Это было само по себе немного тревожно, в его намерении не входило шпионить за альфой или что-то в этом роде. И всё же ему приходилось снова и снова напоминать себе о своей миссии: одолжить немного шампуня и уж точно не смотреть, как Бакуго принимает душ, словно это было какое-то частное театральное представление. Это даже не было похоже на то, когда Шото видел альфу без одежды после тренировки в раздевалке, или с полотенцем только после душа, или тот единственный раз, когда блондин переодевался в своей комнате… однако на этот раз осознание того, что на Бакуго не было одежды, беспокоило его чуть больше, чем раньше. Шото чувствовал странную смесь смущения и восхищения — ему хотелось продолжения и в то же время оставаться неподвижным. Он знал, что Бакуго смотрит на него. Красные глаза казались захватывающими, и под их пристальным взглядом Тодороки отчего-то начинал дрожать. Шото по-прежнему анализировал собственные реакции, когда вышел из душа с обёрнутым вокруг талии полотенцем. Аромат шампуня перекрывал большинство других на его теле. Он обнаружил, что слишком сосредоточен на отсутствии запаха альфы, и даже не хотел зацикливаться на том, что его собственного запаха больше нет на Бакуго. Ему нравилось сочетание их смешанных вместе ароматов. (Наполовину подсознательно) он так долго был одержим этой идеей, что теперь смыть всё это в канализацию спустя несколько минут после произошедшего было немного жестоко. И всё же это было к лучшему; если бы кто-то из них ходил с омежьим запахом, окружающие это точно заметили бы, особенно в классе, состоящем исключительно из бет и альф. Однако относиться к таким вещам рационально было не так-то просто, а большая часть Шото желала обратного. К счастью, он смог проигнорировать желание быть замеченным с этим запахом. От них обоих ничем особенным не пахло, и, значит, всё было в порядке. За исключением, может быть, того факта, что разум Тодороки перестал работать, когда он поймал взгляд Бакуго, который тут же быстро отвернулся и нетерпеливыми движениями стал вытирать волосы полотенцем. Странное внутреннее напряжение вернулось, и это было просто невероятно. Омега облизал пересохшие губы. Не смотреть на обнажённую спину было просто невозможно. Мышцы альфы выглядели неестественно чётко очерченными, когда приходили в движение. И хотя Шото тоже был в хорошей форме, он испытывал странное чувство зависти или, может быть, раздражения или… Что-то, что ощущалось тёплым, в ответ на несправедливое совершенство этого — от лопаток до нижней части спины, чуть выше того места, где полотенце было обёрнуто вокруг талии. Он задался вопросом, как будет ощущаться эта кожа под его пальцами. Наверное, гладко, тепло и… — Шото остановил поток мыслей. Потому что, скорее всего, он никогда не узнает этого, разве что во время тренировки, если он случайно сожжёт чужую одежду, а его руки… — У меня что-то на спине, Ледышка? Разномастные глаза мгновенно поднялись, и Шото почувствовал, как температура его тела стремительно выросла, когда он понял, что Бакуго наблюдает за ним через зеркало. Красные глаза сузились — это могло означать или веселье, или раздражение. Он попытался выровнять дыхание. — Нет, ничего, — выдохнул Шото. Альфа обернулся и посмотрел прямо на него, словно пытаясь прочитать его мысли. Тодороки очень надеялся, что этого не случится, потому что его разум был немного… не в порядке этим утром. Возможно, это было как-то связано с тем, что случилось ранее; возможно, запах, оставленный блондином, взбудоражил его инстинкты, отключил одну часть его мозга, оставив другую активной, которая по какой-то необъяснимой причине была озабочена телом Бакуго. Наверное, это не было таким уж странным… Или нет? — Подойди-ка сюда на минутку. Шото никак не отреагировал, лишь прерывисто вдохнув. Это было странно: его ноги дрожали, а в горле было сухо. Чужие слова звучали приятно, не выкрикивались как команда, и всё же были тверды в своей простоте. Что-то в тоне альфы задело в нём за живое, и осознания отсутствия на них какой-либо одежды вновь ударило в голову. — Половинчатый, не игнорируй меня, чёрт возьми. — Я не… — начал омега, но слова застряли в горле, когда Бакуго внезапно оказался прямо перед ним, положив свои руки на его обнажённые плечи. Прикосновение было простым, но странным образом достаточно интимным, чтобы у Шото быстрее забилось сердце. — Что ты делаешь? Бакуго бросил на него почти страдальческий взгляд. — Просто, замри на одну секунду, я пытаюсь понять, исчез ли запах, — ответил блондин. Шото медленно кивнул, на данный момент немного не способный понимать чужие слова и ощущающий невероятное тепло и легкое беспокойство из-за того, что альфа почувствовал его запах. Хотя причины были очевидны и, вероятно, действительно имело смысл проверить, инстинкты заставили Шото слегка наклонить голову в сторону, как бы приглашая — если Бакуго захочет, возможно, снова окутать его своим запахом, Тодороки совсем не будет против. Долгое время ничего не происходило. Бакуго был странно молчалив, и бездействие заставляло омегу нервничать всё больше и больше с каждой секундой. Желая отвлечься, он заговорил: — Итак? Их взгляды встретились, и Бакуго кивнул: — Думаю, всё в порядке. В основном. — Это… хорошо. Альфа издал звук в ответ, и Шото почувствовал, как хватка на его плечах немного усилилась, прежде чем внезапно исчезла. Он чуть не потерял равновесие, когда расстояние между ними резко увеличилось, озабоченный потерей контакта с чужой кожей. — Я по-прежнему не думаю, что визит к твоей матери — хорошая идея — вдруг заявил Бакуго. — Почему? В ответ он получил такой взгляд, что, предположительно, ответ был очевиден, хотя для Шото это было не так. Колебания альфы немного… точного слова для описания этого не находилось, но омежьи инстинкты настаивали на том, что он должен выяснить, почему Бакуго не хотел идти с ним. Не так уж часто блондин демонстрировал собственные внутренние сомнения, и сейчас Тодороки наблюдал, как тот проводит пальцами по своим уже сухим волосам. — Я сомневаюсь, что даже твоя забывчивая задница не поняла, насколько я чертовски плох в общении с — не знаю — чувствительными людьми, — пробормотал Бакуго, и Шото с трудом уловил все слова, отвлекшись на горечь в чужом голосе. — Моя мама не… возможно, она и чувствительна, но она справляется намного лучше, чем… — Тодороки ненавидел то, как собственная рука мгновенно потянулась к лицу, к знакомому ощущению покрытой шрамами кожи. — Она вполне способна вести нормальные разговоры. Это не значит, что ты должен быть легкомысленным или грубым, но она знает, что я… Слова затихли: Шото не был уверен, что именно она знала. Что Бакуго был важен для него? Что он сам был каким-то образом взволнован, представив их вместе по непонятным ему причинам, хотя, возможно, омега понимал, почему, но смутно? — Ты думаешь, что я оскорбляю твою мать или что? — Бакуго подошел чуть ближе, задрав подбородок в своей обычной высокомерной манере. По-видимому, это было единственное, что он понял из всего этого заявления. — Надеюсь, что нет. Твой самоконтроль в социальных взаимодействиях сильно варьируется, — сообщил ему Тодороки, с каждым своим словом всё больше отвлекаясь на то, каким маленьким между ними было расстояние. Едва ли оно было. В этот момент Шото понял, что с ним что-то не так: впервые высокомерный взгляд Бакуго он нашёл невероятно красивым. — Ты вообще думаешь о том дерьме, которое говоришь, Половинчатый. — Что? — Ты ни хрена не знаешь о том, каким самоконтролем я обладаю. — Конечно, — Шото медлённо кивнул, наполовину убеждённый. — Я знаю тебя всего несколько лет. По правде я хочу сказать, что всё будет хорошо, если только ты специально не испортишь всё, так что перестань беспокоиться. — Я не волнуюсь, какого чёрта я должен волноваться. — Ты нервничаешь, я чувствую это. — Шото наклонился чуть ближе, чтобы подчеркнуть свои слова, или, может быть, это было просто оправдание. Какая-то его часть становилась всё более одержимой идеей свободно прикасаться к альфе. Бакуго на мгновение замер, прежде чем что-то сказать или даже пошевелиться. — Просто заткнись и надень чёртову одежду, чтобы мы могли поскорее покончить с этим. Тодороки долго смотрел в красные глаза напротив, пытаясь сохранить нейтральное выражение на лице. Возможно, оно не совсем было нейтральным, потому что в фасаде другого возникла трещина. — Бакуго, ты ведь знаешь, что я не принуждаю тебя? Если тебе действительно так не нравится эта идея, я могу пойти один. Все в порядке. — Я только что сказал тебе заткнуться, не заметил, а? — Я не пытаюсь заставить тебя чувствовать себя неловко. — Тогда не смотри на меня так. Просто… Я обещал, так что держи свой чертов рот на замке и одевайся. Шото нахмурился, услышав повторную команду одеться. В основном потому, что ему не хотелось говорить Бакуго делать то же самое: не то чтобы он намеренно рассматривал тело альфы, но он абсолютно не возражал против того, чтобы чужая грудь не была прикрыта тканью, или чтобы сильные руки были так красиво выставлены напоказ, или чтобы несколько шальных капель воды стекали по бледной шее с тех мест, где светлые волосы еще не высохли… — Да, ты прав, — прошептал омега, с усилием отвел взгляд от альфы и направился к раздевалке. Отчего-то инстинкты протестовали. К счастью, за ним никто не последовал, и это дало герою несколько минут, чтобы очистить голову от лишних мыслей и отодвинуть визуальные впечатления на задний план. Он надел тёмно-серые джинсы и светло-голубую футболку, задаваясь вопросом, почему Бакуго, тот самый парень, который буквально без раздумий ринулся бы в бой, так беспокоился о встрече с его матерью. Шото ощущал легкую вину за свое желание познакомить их. Тем не менее, он был убеждён, что чужие опасения были напрасны. Может быть, Бакуго и мог быть бесчувственным и грубым, омега знал, что у блондина были и другие стороны, которые Тодороки видел и которые, он был уверен, любой оценит. Особенно кто-то из членов семьи, с которым он был ближе всего; после бесчисленного количества раз, когда омега рассказывал маме о Бакуго во время своих визитов, привести альфу на самом деле казалось разумным решением. Или, может быть, это было не столько разумно, сколько эмоционально. Сейчас он доверял своей матери достаточно, чтобы захотеть познакомить её с важным человеком в своей жизни. И он доверял Бакуго настолько, чтобы позволить ему встретиться с единственным человеком, который был олицетворением безопасности в его детстве. И это, вероятно, много значило.

///

— Бакуго, можно без подарка, правда, — пожаловался Тодороки, но альфа только бросил на него короткий взгляд, прежде чем втянуть его в помещение через стеклянную дверь. Это было какая-то долбаная ирония: он впервые зашел в цветочный магазин, всего через несколько часов после того, как узнал запах омеги. Несмотря на чужое заявление о том, что в этом не было необходимости, Кацуки чувствовал себя идиотом, думая о посещении матери Шото с пустыми руками и ничем, кроме нечистой совести. Но разве это не было нормой? Приносить цветы, когда ты идешь навестить кого-то в больнице? Этого альфа точно не знал, но, по крайней мере, так думал, и это не имело никакого отношения к тому факту, что он чертовски нервничал из-за встречи. — Просто помоги мне выбрать несколько чертовых цветов. — Как? — Что значит, как? — То есть, ты хочешь выбрать их в соответствии с языком цветов, цветом, ценой? — спросил омега, оглядываясь на нелепое разнообразие разноцветных цветов различной формы. Ни один из них не пах и вполовину так хорошо, как его запах, но Бакуго не думал об этом. Совсем. — Кого, черт возьми, волнует язык цветов, просто помоги мне найти то, что твоя мать не возненавидит, — пробормотал он, слегка отвлеченный широко раскрытыми разномастными глазами и неуместным намеком на улыбку на губах Тодороки. То, через что Бакуго прошел ради этого идиота, больше не вызывало смеха. Никогда в жизни он не заходил в цветочный магазин, но вот, он был здесь. Беспомощный и далеко не такой раздраженный, каким должен быть. Чертовски отчаявшийся. — Извините, я могу вам чем-то помочь? — спросила продавщица, как только она вышла из какой-то задней комнаты. Она была омегой с достаточно сладким ароматом, который легко перебивал разнообразие натуральных приятных ароматов в помещении. Бакуго нахмурился и прежде чем смог ответить, Тодороки уже успел взять на себя эту смелость: — Нам нужны цветы. — Для особого случая? — девушка дружелюбно улыбнулась. — Для моей матери, — невозмутимо ответил Тодороки. Может быть, это так проявлялась нервозность, но альфе почти хотелось смеяться от этого взаимодействия: омега совершенно не обращал внимания на чужие попытки завести светскую беседу и звучал ничуть не дружелюбно. — Хорошо. У вас есть какие-нибудь предпочтения в цвете? — Белые или голубые. Желательно без красных цветов. — Белые или голубые… Давайте посмотрим. Как насчёт этих? — спросила девушка, указывая на какие-то белые цветы, и взгляд Бакуго задержался на омежьей шее, когда Тодороки наклонил голову, обдумывая варианты. Его футболка оставляла видимой большую часть ключицы, и у альфы перед глазами по-прежнему стоял яркий образ омеги. Честно говоря, всё чаще Кацуки начал задаваться вопросом, не становится ли идиот каким-то образом красивее с каждым днем. Или с точностью до минуты. — Мм, не знаю. Бакуго? — Обратился к нему Тодороки, одной рукой слегка потянув рукав его рубашки, чтобы привлечь к себе внимание. Которое уже итак было приковано к нему, потому что — когда Бакуго не обращал на него внимания, серьезно. Однако он не ожидал такого вопроса: он взглянул на омегу, отвлечённый мягким прикосновением, а затем проследил за чужим взглядом и уставился на цветы. — Они чертовски уродливы. Как насчёт этих? — Он мог поклясться, что услышал смешок рядом с собой. — Белые цветы лизиантуса? — Да. — Хороший выбор, — улыбнулась девушка, ее лицо было чересчур дружелюбным, чтобы вызвать у альфы легкое раздражение, — какие-то ещё? Бакуго на мгновение огляделся, подчеркнуто игнорируя красные и белые розы в углу (и ужасно глупое желание купить одну из них и, возможно, воткнуть ее в волосы Тодороки), и указал на другой цветок, который привлек его внимание: — Немного этих. — Белых лилий? Кацуки кивнул. — Отличная комбинация, похоже, у вас наметан на это глаз. Бакуго очень сомневался в этом, но опять же, иногда он удивлял себя, обнаруживая новые таланты, даже бесполезные. Он немного отвлёкся на ладонь Тодороки на своей руке и бросил короткий взгляд в его сторону, но омега, казалось, был погружен в свои мысли, хмуро глядя на прилавок. Поэтому он стал наблюдать, как девушка выполняла свою задачу, вытаскивая несколько цветов, добавляя немного листьев и другого дерьма и связывая всё это вместе, к счастью, приличным образом с помощью чёрной нити из своих пальцев. Бесполезная причуда, но, по крайней мере, не совсем бесполезная в цветочном магазине. — Держите, — она вручила Тодороки букет и сообщила цену. Альфа находил смешным то, насколько дорогими были несколько глупых цветов, но он не собирался жаловаться сейчас и потому просто был рад, что с этим наконец было покончено. И это также означало, что времени до визита в больницу практически не оставалось. С одной стороны, ему хотелось скорее покончить с этим и иметь возможность сосредоточиться на другом дерьме, но с другой, он не чувствовал, что был готов к этому. Как только они вышли из магазина, он почувствовал на себе красноречивый взгляд Тодороки и повернулся к нему. — Что. — Ммм? — Этот взгляд у тебя. Если тебе есть что сказать, тогда просто скажи это, Ледышка. — Эта девушка была очень милой, правда? Бакуго перестал идти. — Ну, тогда иди спроси ее номер или ещё что, — практически прошипел альфа от неожиданного заявления, мгновенно почувствовав себя убийцей, — он не мог вспомнить, чтобы Тодороки когда-либо говорил подобное о ком-то, и теперь он просто… — Нет, я имею в виду. Ты. Ах. Неважно. — Я что? Выкладывай. — Это неважно. — Половинчатый, — рыкнул он. — Она всё время смотрела на тебя. — Ну и что, блять. Тодороки вздохнул, глядя на тротуар. — Ничего. Хотя она была права. Ты выбрал красивые цветы, — произнёс омега, его голос ничего не выдавал. Однако смена темы была чертовски очевидной, и Бакуго скрестил руки на груди, хмуро глядя на цветы, которые нес Тодороки. Остаток пути они прошли в тишине. Бакуго гадал, о чём, чёрт возьми, пытался сказать Тодороки, изо всех стараясь сохранять на лице расслабленность, а в запах не пропускать внутреннюю панику. Это было похоже на прогулку на гильотину. Когда они прошли мимо входа в гигантское серо-белое здание, Тодороки поприветствовал администратора, словно был знаком с этим стариком. Бакуго остро осознавал, как сильно ему не нравится любая больничная обстановка, когда он смотрел на дерьмовые произведения искусства, висящие на белых стенах. Тот, кто, черт возьми, думал, что этот вид бездушного искусства поможет кому-то исцелиться, наверняка был чертовым идиотом. Он последовал за Тодороки по коридору и почти столкнулся с ним, когда омега внезапно остановился и выжидательно протянул цветы: — Ты должен подарить их ей, ты тот, кто настоял, чтобы мы их купили. — Черта с два я это сделаю. Тодороки моргнул, на его лице отобразилось замешательство, и Бакуго заставил себя не обращать внимания на то, как красиво затрепетали красно-белые ресницы. — Ты это сделаешь, Ледышка. — …Почему? — Потому, просто… я не знаю. Постучи уже в дверь. — Ты слишком нервничаешь из-за этого. — Я не нервничаю, чёрт возьми, — заявил Бакуго и, чувствуя необходимость что-то сделать, чтобы подкрепить свои слова действиями, постучал в дверь. Изнутри послышалось тихое «да», и, возможно, впервые в истории Кацуки захотелось убежать от испытания. Быстро и без оглядки. Но было уже слишком поздно: Половинчатый, по-видимому, видел его насквозь и схватил за руку, заставляя его идти. Хуже всего было то, что Бакуго не мог накричать на него за это, потому что это было бы просто отличное первое впечатление, не так ли? Рука у Тодороки была приятная. Мягкая. Ужасно потрясающая. Бакуго слегка сжал её. — Привет, мам, — услышал он голос Тодороки, когда его глаза осматривали маленькую, но хорошо освещенную комнату; посередине стояли стол, диван с одной стороны и кровать с другой. Полка, заполненная книгами, и шкаф. Это была простая комната, но не такая унылая, как он ожидал. — Шото, как мило, что ты… о, здравствуй? Бакуго и раньше задавался вопросом, откуда у Тодороки были такие мягкие и нежные черты лица. Очевидно, что точно не от Старателя — этот человек был полной противоположностью нежности. Однако, взглянув на маленькую седовласую женщину, сидящую на кровати, эта загадка была мгновенно решена. От белых волос до серых глаз и слегка растерянного взгляда на ее лице было чертовски неоспоримо, что эти двое были родственниками. Тодороки отпустил его руку и слегка злобно ударил альфу в бок грудной клетки. Это сработало, и Бакуго вырвался из своих размышлений. — Здравствуйте, — запоздало поздоровался он и почувствовал себя гребаным идиотом. — Мама, это Бакуго, друг, о котором я тебе рассказывал? Он настоял, чтобы мы принесли цветы, но он слишком застенчив, чтобы самому отдать их. Слишком застенчив. Голова Кацуки дернулась в направлении омеги так резко, что это, наверное, было вредно для здоровья, потому что этот идиот только что… он заметил самодовольный взгляд разномастных глаз, и, чёрт побери, Тодороки заплатит за эти гребаные слова позже. Он наблюдал, как они обнялись, прежде чем омега передал цветы своей матери. — О, спасибо. Это слишком мило, они прекрасны. Но не стоило, — произнесла она и мягко улыбнулась цветам, прежде чем повернуться к Тодороки и Бакуго. Эта женщина была полной противоположностью отцу Шото. Все в ней казалось тихим и мягким, как прогулка в тишине свежевыпавшего снега. — Он так мил, — сухо сказал нахальный ублюдок, теперь точно пытаясь разозлить альфу своим дурацким чувством юмора. По-видимому, это была такая благодарность, которую он получил за все свои чёртовы усилия. — Шото, ты можешь принести мне вазу вон оттуда? Бакуго беспомощно наблюдал, как Тодороки уходит в другой конец комнаты, и чувствовал себя очень неловко, когда его оставили стоять, под взглядом любопытных серых глаз. — Итак, Бакуго. Приятно наконец-то познакомиться с тобой, Шото много о тебе рассказывал. Вероятно, предполагалось, что это будет нормальное начало разговора, но информация о том, что Тодороки «много» говорил о нем, только еще больше выбила его из колеи. Что, чёрт возьми, омега рассказывал о нём до сих пор? Что эта женщина знала о Бакуго? Как он должен был ответить? Что бы сказал нормальный, не влюбленный друг? …Что, блять, Бакуго здесь делал. Он точно не собирался быть неудачником и отвечать стандартной фразой типа «только хорошее, я надеюсь». — Да, ну, он заставил меня прийти сюда с ним, — выпалил он вместо этого. Что, блять, не так было с его мозгом — это ещё хуже, чем стандартная фраза. Бакуго захотел ударить себя по лицу за это заявление, но вместо верности все его тело замерло. — Он что? — Шантажировал меня своим… этим взглядом, — продолжил альфа, слова просто слетели с его губ, когда он вспомнил выражение лица Тодороки, когда тот сказал, что Бакуго не нужно идти с ним. Наверное, это были самые близкие к щенячьим глаза, которые он когда-либо видел у него, и сила манипуляции в этом взгляде была просто невероятной. Чересчур. Шото Тодороки был слишком силен.   Но Бакуго не планировал признавать это. Может быть, он все еще мог выскочить из комнаты и притвориться, что этого ужасного разговора никогда не было. Пока все выглядело так, будто он действительно не хотел здесь находиться, хотя это было не так, но он вовсе не собирался говорить об этом матери Тодороки. Но затем, неожиданно, женщина начала смеяться. — О, Шото может быть довольно упрямым, когда что-то задумал, хотя это частично моя вина. Мне было любопытно познакомиться с альфой, который так понравился моему сыну. Не прошло и минуты с начала разговора, а Кацуки уже чувствовал, что его мозг перегревается. Теперь он действительно хотел знать, что омега сказал о нем, потому что с каких это пор он проникся к нему такой симпатией? Выбор слов звучал слишком обдуманно, чтобы ничего не значить, и он задался вопросом, кем, по мнению матери Тодороки, они были… — Я не шантажировал тебя, а поощрял, потому что ты необоснованно беспокоился о том, что произведёшь плохое первое впечатление, — прервал его мысли Тодороки. Он говорил так, словно рассказывал о погоде, а не о чертовски оправданных сомнениях Бакуго в себе. Каким-то образом омега казался ужасно непринужденным, об этом говорили и тон голоса, и естественность, с которой он двигался в этой комнате. — Мама, куда мне поставить цветы? — На подоконник. И почему бы вам двоим не присесть? У меня здесь есть вода, если кто-нибудь из вас хочет чего-нибудь выпить. Хотя в горле Кацуки было сухо, как в чертовой пустыне, он покачал головой. Вежливость была для него неестественной, и ему нужно было сосредоточиться на том, чтобы молчать, говорить без ругани (если это вообще было нужно) и стараться не выглядеть убийцей. Тодороки все же налил им обоим по стакану воды, прежде чем сесть на маленький диван рядом с ним. Альфа пытался свести свои взгляды к минимуму, но, вероятно, это не слишком хорошо получалось, и он проклинал Тодороки за то, что тот носит такую рубашку с глубоким вырезом и вообще чертовски отвлекает. Он моргнул, когда ему в руки сунули стакан с водой. — Ты всегда говоришь мне пить достаточно воды, — это было единственное объяснение, которое он смог получить. По какой-то причине Тодороки сел рядом с ним, вместо того, чтобы переместиться в другой угол дивана, и Бакуго не знал, что делать с нежным выражением лица женщины, когда она наблюдала за ними, явно забавляясь. Казалось, что она знала что-то, чего не говорила вслух. Бакуго сделал глоток воды и попытался игнорировать это чувство. — Так вы двое, кажется, присматриваете друг за другом? Альфа открыл рот и тут же закрыл его. Потребовалось мгновение, чтобы понять вопрос. Бакуго хотел сказать правильные вещи вместо того, чтобы просто выкрикнуть свои первые мысли вслух. Пока он был занят обсуждением в своей голове, подтвердить или опровергнуть это, Тодороки уже начал говорить: — В основном Бакуго присматривает за мной. Он всегда говорит мне пить больше воды, все время готовит для меня, даже поздно ночью, если он убежден, что я недостаточно поел. Но он отказывается разрешать мне есть собу чаще одного раза в день и заставляет меня есть овощи и фрукты вместо этого. Кацуки пришлось заставить себя не пялиться на внезапно ставшего таким разговорчивым Половинчатого, но у него было ужасное чувство, что все это звучит очень компрометирующе. Он же не был каким-то чертовым одержимым придурком, которому не о чем было больше беспокоиться, кроме как о привычках омеги в еде… или всё же наоборот? Чёрт побери, вероятно, да. — Потому что ты не сможешь выжить на одной гребаной собе, — тихо пробормотал альфа, пытаясь защититься. Женщина на мгновение выглядела ошеломленной, прежде чем произнела: — О, но Шото, он прав. Ты знаешь, что омеги твоего возраста склонны к дефициту минералов и витаминов. А со всеми твоими тренировками и подавно. Ты должен прислушаться к нему и быть внимательным к себе. Бакуго был очень благодарен за поддержку, но выражение ошеломленного предательства на лице Тодороки было просто смешным. И всё же он по-прежнему чувствовал себя глупо задетым этим и до сих пор не мог понять, как у кого-то может быть такая сильная эмоциональная привязанность к гребаной еде быстрого приготовления, но это, вероятно, никогда не изменится. Обычно из них двоих именно Бакуго доставалось от взрослых, и хотя было приятно, что его хоть раз сочли «ответственным», он испытывал дурацкое желание снова заставить идиота улыбнуться: — Это не значит, что ты не можешь есть собу, просто добавляй в свой рацион и другие продукты. Как я уже говорил тебе раньше. — И я уже говорил тебе раньше, что это моя… — Комфортная еда. Ты говорил это всего миллион раз. — Я не говорил это миллион раз, может быть, только пять, — заявил Тодороки, его глаза были непроницаемы, когда он уставился на Бакуго и наклонился к нему немного ближе. — По меньшей мере, двадцать, Ледышка. — Самое большее — десять. — Как бы то ни было, дело не в этом. Суть в том, что ты должен слушать свою мать, если не хочешь слушать меня. — Вообще-то я слушаю тебя. — Да? Когда именно? — Всякий раз, когда ты говоришь со мной, — ответил Тодороки, словно это даже был не вопрос. Бакуго посмотрел на него, подняв брови. — Мальчики, не нужно ссориться из-за этого, — прервала их мать Тодороки, и они оба одновременно издали удивленный звук, потому что это определенно не было ссорой. Даже близко. На самом деле, когда его глаза были прикованы к Тодороки, он на мгновение забыл, что их вообще кто-то слушает. — Мы не ссоримся. Я знаю, что Бакуго желает только добра, — добавил Тодороки, бросив на него короткий, но многозначительный взгляд, прежде чем снова повернуться к своей матери. Бакуго мог поклясться, что теперь тот сел еще ближе: их ноги касались друг друга, и это отвлекало так же, как и слова омеги. Либо Кацуки это выдумал, либо Тодороки действительно очень хорошо говорил о нем своей матери. И не лгал. Он не знал, беспокоиться или радоваться этому. — Это довольно очевидно, — согласилась она, — я очень благодарна, что кто-то присматривает за тобой. Итак, Бакуго, говори ему, когда он не ест как следует, хорошо? Приятно знать, что кому-то удается вразумить Шото. Ему пришлось бороться, чтобы убрать высокомерную ухмылку с лица, потому что это было чертовски здорово. У него было официальное разрешение попытаться вразумить Тодороки, и он, вероятно, умрет, пытаясь. — О, я обязательно скажу ему. Бакуго понравился короткий взгляд, посланный в его сторону, гораздо больше, вероятно, здорового, и он почувствовал, как еще одна усмешка тронула его губы. Тодороки явно попытался сменить тему, когда спросил: — Что ж, мама. Как у тебя дела? Однако в его тоне присутствовало что-то беззаботное; словно омега был доволен тем, что просто сидел здесь и разговаривал. Что было странно, потому что Тодороки обычно был неразговорчив, разве что, может быть, из-за желания поиздеваться над Бакуго. В месте соприкосновения их ног ощущалось какое-то тепло, но омега почему-то не отстранился, чтобы убрать расстояние между ними. — Довольно хорошо. Всё очень спокойно. Я много читаю и еще немного помогаю в саду. — Ах, я рад это слышать. — И ты знаешь, что я всегда рада, когда ты навещаешь меня. Фуюми тоже хотела зайти попозже, так что сегодня определенно хороший день. Но давай не будем говорить обо мне, когда ты уже привел своего… друга. Как вы двое? Надеюсь, школа не слишком давит. Бакуго не пропустил это небольшое колебание перед словом на букву д и, вероятно, уставился на мать Тодороки как настоящий идиот, пытаясь понять, что именно она имела в виду. У омеги, казалось, не было таких проблем, по-видимому, он вообще не заметил полсекунды паузы. — В школе все в порядке. Сейчас много теоретического материала, приближаются экзамены. Все немного сходят с ума по этому поводу, но в остальном все как обычно, — ответил омега. И всё это было в основном правдой, за исключением того факта, что сегодня утром Тодороки сидел у него на коленях, что, если вы спросите Бакуго, не считается «как обычно», но он решил просто промолчать. Это была та вещь, которую женщине определенно не нужно было знать. — Приятно это слышать… в последнее время было очень тихо, в новостях почти не было сообщений о нападениях злодеев, — сказала она. — Вы, дети, не должны постоянно беспокоиться о подобных вещах. — Это всего лишь вопрос времени, когда эти идиоты попытаются снова напасть, — прокомментировал Бакуго, не в силах смолчать, — но они могут только попытаться, не то чтобы они представляют реальную угрозу. — О, я уверена, что вы двое знаете, как защитить себя. — Было бы проще, если бы кто-то не всегда бросался в опасность головой вперед, — произнес Тодороки своим раздражающе небрежным тоном, слишком счастливый, чтобы попытаться снова выставить Бакуго идиотом. Они долго смотрели друг на друга, и альфе показалось, что этот точный аргумент «будь более внимательным в битвах» уже миллион раз повторялся. Только в этот раз он активно старался не использовать оскорбления и не кричать. Потрясающе. — Что ж, если говорить о более светлых вещах, Шото был очень рад той толстовке, что ты ему подарил. Пристальный взгляд мгновенно стал в десять раз более неловким, и Тодороки отвернулся первым, тихо пробормотав: — Потому что она удобная. Бакуго чувствовал, что не может пошевелиться, смотря на чужое лицо. Желание отдать омеге больше одежды появилось мгновенно, но оно было омрачено осознанием того, что Тодороки действительно рассказал своей матери об… этом. И, черт возьми, он не знал, что и думать об этом. Бакуго потребовалось несколько долгих секунд, чтобы понять, что он все еще не ответил. Никаких ругательств. Он попытался дышать как нормальный человек. — Он… да. Я имею в виду, это хорошо, — ответил Кацуки, его голос был очень вежливым, хотя ему хотелось кричать. Направление, в котором двигался этот разговор, ничуть не казалось хорошим. — Не могу сказать, что сначала я не была немного удивлена. Шото, казалось, никогда не интересовался всем этим, но, глядя на вас двоих… — Мам. — О, не смущайся, — засмеялась она, — ухаживание — самая нормальная вещь в мире, и из того, что я могу сказать, вы двое действительно заботитесь друг о друге. Сердце Бакуго тут же перестало биться. Он потрясенно наблюдал, как Тодороки закрыл лицо руками и застонал. Ему захотелось сделать то же самое. Он ничего не мог произнести. Не мог даже ничего сделать, кроме как сидеть и внутренне сходить с ума. — Это не… мы не делаем этого, — услышал Кацуки слова омеги, его голос был приглушен руками. Из всех ужасных сценариев, над которыми он мучился, этот был чем-то совершенно другим; потому что да, они этого не делали. За исключением, может быть, Бакуго. И Тодороки, очевидно, так не думал, что было неудивительно, но слышать это вслух все равно было чертовски дерьмово. — Нет? — Нет, — ответили они одновременно, хотя голос блондина звучал едва ли как шепот, в то время как голос Тодороки звучал более или менее так, как будто он только что умер от смущения. — О, моя вина — это действительно просто звучало, выглядело и пахло так. Бакуго совершил ошибку, взглянув на нее, и выражение ее лица сказало почти все, что он даже не мог понять. Если бы ему пришлось перевести это своими словами, то, вероятно, это было бы что-то вроде «какого черта ты делаешь, трус?». Он и сам бы хотел это знать. — Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — Спросил Тодороки. Бакуго почти никогда не видел его смущенным, но, видимо, даже Половинчатый не был лишен этого чувства — на его щеках проступил розовый оттенок. Если бы ситуация не была такой чертовски неловкой и если бы он не чувствовал себя самым бесполезным альфой в мире, он бы точно смог оценить, насколько идиотски, красиво и восхитительно выглядел омега вот так. К счастью, мать Тодороки смилостивилась над ними после того, как бросила эту бомбу. Хотя она и не совсем поверила в то, что «они не ухаживают друг за другом», она не стала упоминать об этом дальше, и они втроем провели еще около десяти минут, ведя светскую беседу. Это означало, что Тодороки и его мама разговаривали, а Бакуго молча размышлял о своем жизненном выборе, который привел его к этому моменту, и добавлял комментарии то тут, то там. Обычно Кацуки не хотел говорить о своих проблемах, но он чувствовал странное желание позвонить Дерьмоволосому и, может быть, просто поплакать о том, как несправедлив этот мир, или еще о чем-нибудь. Он, конечно, не собирался этого делать, но желание было. Он ненавидел тонуть в жалости к себе, поэтому сосредоточился на том, чтобы держать себя в руках. Просто было чертовски неприятно осознавать, что они были не более чем просто друзьями — неважно, как это выглядело. И все потому, что он, блять, боялся напрямую попросить Тодороки о чем-то большем. И все потому, что большая его часть предпочла бы оставить все как есть, чем столкнуться с возможным отказом и, возможно, разрушить весь их прогресс, сделав все неловким. Потому что так и будет — больше не будет ни сидения рядом друг с другом, ни Тодороки, сидящего у него на коленях, ни запугиваний для визита к матери. И, черт возьми, хотя половина вещей, которые делал этот юноша, сводили Бакуго с ума, было бы чертовски больно, если бы это всё прекратилось. Просто потому, что он был жадным ублюдком, который хотел получить от этого больше, чем оно было. Его мысли слишком отвлекали, чтобы следить за их разговором, но в конце концов мать Тодороки сказала что-то об обеде и о том, что все должны принять в нем участие, потому что у них там довольно много людей с расстройствами пищевого поведения или что-то в этом роде. К счастью, Тодороки, казалось, прочитал мысли Бакуго, потому что он предложил им просто вернуться в школу. — Я была очень рада познакомиться с тобой, — сказала его мать, улыбаясь самой яркой улыбкой, которая напомнила Бакуго множество тех редких улыбок, которыми Тодороки время от времени хвастался и сбивал его с ног каждый раз. — Я надеюсь, ты снова присоединишься к Шото в другой раз, если захочешь, конечно. — Я… Да, конечно. Мне тоже было приятно познакомиться с вами, — ответил Бакуго и заставил себя слегка улыбнуться. Двое Тодороки снова обнялись, и в этот момент альфа осознал, что не многие люди имели честь обнимать Шото Тодороки. Было странно думать, что он был одним из них. Ему было так же странно наблюдать такое нежное поведение между матерью и сыном. Опять же, это было не то, что когда-либо произойдет между ним и его матерью. — Я навещу тебя снова, как только смогу. Пока, мама, — пообещал Тодороки. И с этими словами они вдвоем вышли в коридор. Бакуго понятия не имел, что сказать — понятия не имел, что думать, потому что он даже не мог решить, что он чувствует по поводу всего этого. Хотя они избегали тяжелых тем, связанных с прошлым и тому подобным, Бакуго все еще чувствовал, что он достиг новый уровень понимания — как будто он увидел сторону Тодороки, которую не видел раньше. Не то отстраненное и холодное отношение, которое он имел к своему отцу, а гораздо более беззаботная сторона; та, где он проводил минуты, болтая о повседневных вещах даже без намека на скуку в его голосе. Тот случай, когда он был смущен комментариями своей матери. Неловкие, но очень живописные семейные моменты — почему-то Бакуго нравилось осознавать, что Тодороки пережил их, даже если это было в психиатрической больнице и, вероятно, слишком поздно, спустя многие годы. — Я не думаю, что когда-либо слышал, чтобы ты говорил так долго, не используя ругательства, — омега нарушил тишину, звуча искренне удивленным. Вероятно, специально, чтобы подействовать на нервы Бакуго. — Ты говоришь так, будто я всегда ругаюсь. Ладно. Я пытался, окей, — ответил Кацуки, глядя вперед, а не на Тодороки, потому что он не был уверен, что сможет смотреть на него прямо сейчас без… — Бакуго, ты в порядке? Вот и все. Он определенно был не в порядке, но он и не собирался объяснять свою проблему, потому что проблема шла прямо рядом с ним, выглядя милой и, вероятно, смущенной, и Бакуго знал, что он пахнул бы так же чертовски сладко, если бы не проклятые блокаторы запаха, за которые он должен быть чертовски благодарен, но… — Бакуго? — Я великолепен, — прошипел он, звуча более оборонительно, чем хотел. В его голове был такой же чертов беспорядок. — Прости, если это было слишком? Или если, знаешь, если то, что сказала моя мама, заставило тебя чувствовать себя неловко. Я уже говорил ей, что мы — я имею в виду — что у нее неправильное представление. Но моя мать… Она была вынуждена вступить в отношения с моим отцом, поэтому я думаю, что мысль о том, что я не… что я… это просто сделало ее счастливой, я думаю. По правде говоря, это не было самым удивительным из того, что он услышал, потому что на данный момент ничего особенного в семье Тодороки не могло шокировать Бакуго. Но это не означало, что он не испытывал злости при мысли об этом. И на себя тоже, за то, что он был таким эгоистом и заставил Тодороки снова извиняться. — Все в порядке. Не извиняйся, — выпалил он. — Ты уверен? — Я выгляжу неуверенным? Оглядываясь назад, можно сказать, что это был глупый вопрос, потому что, конечно, Тодороки было все равно, что он был риторическим, и теперь он снова внимательно наблюдал за альфой. Настолько внимательно, что ему пришлось в какой-то момент схватить его и оттащить в сторону, иначе этот идиот мог столкнуться с другим пациентом. — Половинчатый, перестань пялиться и смотри, куда идешь. — Ты не уверен. — Заткнись. — Тебе тоже нужно поговорить о вещах. — Ледышка, сегодня было более чем достаточно гребаных разговоров. Тодороки смотрел скептически, как будто он не был того же мнения (что, опять же, неудивительно), но самое главное, его губы выглядели чрезвычайно охренительно, потому что этот идиот действительно дулся? Бакуго глубоко вздохнул и почувствовал всю тяжесть их разговора на себе. Друзья — это слово звучало как всегда дерьмово, но еще хуже. Он издал расстроенный звук, сжал кулак и снова позволил своим глазам блуждать по собеседнику. Это дерьмо становилось смешным. Он не был таким чёртовым трусом. Как только они вышли из больницы и завернули за угол, он потянулся к руке Тодороки. Прикосновение было знакомым — кожа омеги была холодной, но не настолько, чтобы отвлечь альфу от того, как чертовски приятно было просто прикоснуться к нему. Он сразу почувствовал себя немного менее расстроенным в собственном теле. Двухцветные глаза уже смотрели на него, когда он поднял взгляд, как тихие вопросительные знаки. — Пойдем куда-нибудь, — это прозвучало не как предложение, оно было больше похоже на гневную угрозу. — Что? — Тодороки наклонил голову. — Куда-нибудь. Я, чёрт возьми, не знаю. Какое-нибудь место, где можно поесть или выпить чертову чашку кофе или что-нибудь еще. — Ах, так. Ты голоден? Бакуго чуть не закричал от досады и лишь очень медленно кивнул головой, не отрывая взгляда от лица собеседника. Он смотрел, как Тодороки облизывает губы, движение было настолько незначительным, что его едва можно было заметить. От этого ему захотелось ударить кулаком в проклятую стену. И врезать самому себе за одно. — Я тоже, — рассеянно добавил омега, и хотя они говорили не об одном и том же, Кацуки пришлось быстро отвернуться, чтобы другой не увидел глупого облегчения на его лице, которое мгновенно затопило его тело. Это было достаточно нелепо, что он так боялся отказа, но было не так сложно, как он думал. — Тогда идём, Ледышка, — рыкнул альфа и начал идти, не представляя, куда они направляются, но, по правде говоря, на это было наплевать. Все, на чем он мог сосредоточиться в данный момент, это на знакомом присутствии рядом с ним. Если этот идиот не думал, что это ухаживание, Бакуго, блять, заставит его надеяться на это — потому что он мог. И ему нужно было, чтобы и он, и Тодороки знали об этом.