Медные монеты даруют миру покой

Позади бамбукового дома на горе Боцзи, в месте рядом с отвесной скалой есть горячий источник. Его не назвать большим — и вдоль, и поперёк он не больше двух чжанов; вдоль берега растёт зелёный бамбук и дикие цветы, а ещё стоит крохотный павильон. Поистине место безмятежности и благоденствия. В последнюю сотню лет из-за клубившегося в горной впадине ядовитого тумана и слухов этот горячий источник никогда не встречался посторонним, пользоваться им мог исключительно владелец бамбукового дома. Прежде — один человек, теперь — двое. Сюэ Сянь, упрямо напоивший себя до пьяного дракона и убеждённый в собственной трезвости, настойчиво тащил Сюаньминя в облака. Сюаньминь привычно позволил ему безобразничать — и назад вернулся, в самом деле взмыв к небесам верхом на драконе. По дороге кое-кто немало раз заблудился и едва не унёс Сюаньминя к пограничной заставе. К счастью, Сюаньминь отменно чувствовал направление и вовремя останавливал его, увлекая обратно на правильный путь. Словом, первоначально совершенно спокойная дорога с ним показалась восемьдесят одним испытанием. Наконец, когда забрезжил рассвет, они увидели очертания горы Боцзи. Сюэ Сянь, жестоко мучимый драконьей слюной всю ночь до того, что воздействие её уже проникло сквозь кожу и кости, даже не мог дотерпеть, пока найдёт бамбуковый дом, и прямо вдоль отвесной скалы нырнул в горячий источник. Падая, он на полпути с замутнённым разумом сменил облик. Монашеские одежды Сюаньминя простёрлись по воде, он опёрся одной рукой о холодный камень берега и только поднял глаза — увидел, как перед ним промелькнула вдруг небольшая тонкая тень. Он непроизвольно потянулся поймать… Подобный шнуру маленький чёрный дракон повис у него на пальцах с вяло опущенной головой, хвостом же то обвивался, то отстранялся, опутывая пальцы и ворочаясь; совершенно невыносимо. Сюаньминь молчал. С действием слюны дракона даже он не вполне мог справиться, тем более что кое-кто всегда любил намеренно вызвать эти эффекты, углубить и усилить. Поэтому сейчас ресницы его были влажными, и виднеющийся из-под полуопущенных век взгляд был бездонным и заключал в себе старательно подавляемое желание. Он пошевелил пальцем повисшую драконью голову, отчего та ни живо ни мёртво качнулась в стороны пару раз, и сказал низким голосом: — Перепутал облик. Сюэ Сянь, обвиваясь вокруг руки Сюаньминя, как раз нетерпеливо потирался и, когда услышал, целую вечность соображал, пока понял наконец, что ему следовало вернуться к человеческому облику, а он случайно уменьшился. Он простонал и тут же обернулся человеком. Когда превращался в обычные дни, он всегда одевался в мгновение ока. В этот раз он наполовину набросил одежду, как вспомнил вдруг, что скоро её всё равно снимать. К чему тратить усилия? Он сейчас же — только полуоблачённый — обнял Сюаньминя и дал волю чувствам. Чёрное платье, промокнув, стало ещё насыщенней по цвету, расстелилось по воде влажной тушью и, подталкиваемое непрерывно разливающейся рябью, сбилось вместе с белоснежными монашескими одеждами Сюаньминя. Среди хаоса Сюэ Сянь, кусая подбородок Сюаньминя, произнёс невнятно: — Давай на этот раз я… Договорив до половины, он с ворчанием качнул головой и добавил, потираясь носом о выемку между ключиц Сюаньминя: — Забудь, с таким трудом спас тебя, пускай, сохраню твою жизнь. Сюаньминь сразу только приподнял веки и ничего не сказал. Значительно позже, когда Сюэ Сянь, прижатый к камням, обхватывал Сюаньминя длинными прямыми ногами, что обнажились среди плывущих по воде чёрных одежд, и всем сердцем жаждал скорее найти выход, Сюаньминь вдруг остановился, окинул взором рассредоточенный взгляд и приоткрытые губы Сюэ Сяня и спросил голосом неторопливым и спокойным: — О чём говорил раньше — в самом деле не хочешь? Прежде прикинулся глухим, а теперь принялся спрашивать — если не изводит намеренно, то что тогда? Куда уж Сюэ Сяню было думать о том, что он говорил; щурясь, он обхватил Сюаньминя за шею, поцеловал в нетерпении и, прижимаясь к тонким губам Сюаньминя, сквозь тяжёлое дыхание, возникающее вслед движениям — одному за другим, — неясно произнёс: — Не хочу, не хочу, что ты так заботишься этим, быстрее — вот что важно. … Чёрная птичка, изначально услышав свист дракона, захлопала крыльями, ринувшись навстречу; в итоге же едва она вылетела из леса, как увидела в горячем источнике две сплетённые фигуры и тотчас сбежала, перепуганная до медвежьей болезни. Подавленная и угнетённая, она отыскала кривое дерево и, вытягивая шею, полдня примерялась к старым лозам на ветвях, но так и не нашла подходящего угла, чтобы повеситься. Ей только и оставалось, что вытянуть лапы и упасть в развилине дерева, лишившись чувств. Когда двое в горах творили немыслимое безобразие, в переулке Хугуа уезда Волун полупротрезвевший Каменный Чжан, пошатываясь, как раз опирался о дверь и — с ручьями соплей и слёз — провожал Лу Няньци. Предопределение между смертными всегда столь причудливо; двое людей, что изначально не имели ничего общего и даже необязательно бы поздоровались, встретившись на рынке, вдруг оказались связаны непредвиденным случаем. И пускай на всём пути никогда не разговаривали всерьёз, а только поддевали друг друга, однако, побывав на грани жизни и смерти, они будто вмиг стали кем-то особенным. И когда прожили ещё несколько лет, стали особенными старыми друзьями. Каменный Чжан сам не знал, отчего плакал. Ясно ведь, что тот опыт был не только суматошным, но и грозил смертью. Впрочем, может, именно потому, что это было слишком опасно, настолько, что такое может случиться лишь единожды в жизни, — поэтому особенно остро пробуждал переживания и заставлял вспоминать с тоской. И старые друзья, кто был свидетелем… Каждая встреча с ними тоже означает, что в будущем осталось встречей меньше. Вероятно, настанет день, когда они больше не увидятся вовсе. Лу Няньци раньше и слова доброго ему не говорил, однако сейчас, прежде чем уйти, вдруг похлопал по плечу и на редкость сказал что-то приятное: — Чего плакать, в нынешней жизни ещё так много лет, и когда закончится нынешняя, будут к тому же грядущие. Старые друзья всегда будут здесь, по крайней мере, те двое будут от начала и до конца. Может быть, одним днём в следующем перерождении ты повстречаешь их снова. Каменный Чжан, весь в слезах, закончил рыдать и наконец полностью протрезвел. Вытирая неловко глаза, он пробормотал Лу Няньци прощание. Уезд Волун ранним утром нельзя назвать тихим. У реки неизменно гудят голоса, рыбацкие лодки и пассажирские суда никогда не останавливаются, примешиваются с рынка окрики торговцев; во всём — насыщенный вкус мирской жизни. С наполовину слепыми глазами он пускай и не спотыкался на каждом шагу, однако всё же несколько отличался от обычных людей. Лу Няньци никогда не торопился в пути, постоянно ходил очень медленно, но это была не та медлительность, когда продвигаются наугад, скорее, создавалось впечатление, что каждый шаг он делает серьёзно и осознанно. Он неспешно вышел из переулка Хугуа, в конце которого, следуя привычкам обычных людей, всегда поворачивал направо и вдоль оживлённой длинной улицы шёл в район напротив. На большой улице располагался известный ресторан «Дом небесных благоуханий», и баоцзы, что по утрам выносил на продажу слуга «Дома небесных благоуханий», были прославлены вкусом. Слыша зазывания слуги, Лу Няньци медленно повернул направо на выходе из переулка, вышел на длинную улицу, дошёл до «Дома небесных благоуханий», купил для троих подобранных малышей дома баоцзы и сладких лепёшек. Ему следовало бы пойти по этой дороге дальше, как-никак, это был кратчайший путь к его жилищу. Но когда слуга отдал ему завёрнутые баоцзы и сладкие лепёшки, у него, однако, необъяснимым образом возникла мысль пойти другой улицей. Эта мысль явилась совершенно непостижимо, без каких бы то ни было предзнаменований. Обычно он называл это чутьём. Лу Няньци обладал особым восприятием, а потому всегда внимал собственному чутью. Не мешкая, он прямиком развернулся на носках, срезал путь через косой переулок позади «Дома небесных благоуханий» и вышел на дорогу близ берега реки. Эта дорога была запустелой. Некоторые богатые знатные семьи выбрасывали ненужные циновки и заплесневелые одеяла, сваливая всё здесь на пустынной насыпи у реки. Поэтому нищие и беженцы любили прохаживаться тут, подбирая вещи, что можно использовать. Мало-помалу это место в самом деле превратилось в логово попрошаек, но за последние годы нищих стало гораздо меньше, а беженцев и вовсе почти не осталось. Столь ранним утром даже те немногие попрошайки никогда не собирались здесь, ветер с реки был слишком сильным, и они пробирались на рынок, чтобы просить объедков или милостыни. Лу Няньци, впрочем, не заботило, кто здесь обосновался или что выбрасывали, он просто пошёл этой дорогой, следуя чутью, и только. Когда он подошёл к низенькому склону, то вдруг остановился. Потому что услышал со стороны склона слабое дрожащее дыхание. — Кто там? — спрашивая, Лу Няньци уже повернулся посмотреть. Возможно, из-за того, что глаза его двигались иначе, чем у обычных людей, а может, потому, что он выглядел благовоспитанным и утончённым, непохожим на злодея, через несколько мгновений после его вопроса из-за низкого склона осторожно показалась маленькая худая фигура. Это был ребёнок лет трёх-четырёх, чумазый, куртка на нём была перепачкана грязью, затёртая и порванная. Похоже, его бросили. — Где твои родители? — спросил Лу Няньци. Ребёнок долго всматривался чёрными блестящими зрачками в его глаза, затем вгляделся на мгновение в кровяную родинку у него на лбу и тихо произнёс: — Нет родителей. — Тогда как ты оказался здесь? — снова спросил Лу Няньци. Ребёнок подумал — и покачал головой. … Лу Няньци, набравшись терпения, расспрашивал очень долго, но так ничего и не добился; казалось, ребёнок вдруг возник здесь сам по себе, порождённый небом и вскормленный землёй. За прошедшие годы Лу Няньци не раз забирал детей домой и, конечно, никак не мог остаться равнодушным, видя, сколь мал этот. Поэтому он привёл ребёнка к мелководью и помог смыть грязь с лица. Он только хотел сказать что-то, но увидел, как умытый ребёнок поднял голову, боязливо глядя на него. Кожа ребёнка оказалась по-настоящему необычайно белой, просто была скрыта грязью, и только когда он умылся дочиста, это стало заметно. Черты лица его поразительно напоминали другого ребёнка из далёкого прошлого. И что в самом деле лишило Лу Няньци дара речи, так это красная родинка на лбу мальчика. Крохотная, влажная от речной воды, она располагалась аккурат в точке мингуна — один в один как на лбу Лу Няньци. Лу Няньци растерянно присел на корточки перед ребёнком и вгляделся в его лоб, словно разучившись моргать. — Почему ты… плачешь? — речь ребёнка полнилась детской наивностью, звучала невнятно, робко и вызывала в сердце одновременно ноющую боль и нежность. Лу Няньци моргнул ошеломлённо, и крупные слёзы покатились прямиком на землю. Он сделал глубокий вдох и прошептал: — Нет, я просто… немного забылся от радости. Глядя на него блестящими чёрными глазами, мальчик попытался вытянуть руку и неуклюже вытереть уголки его век, но едва не ткнул в глаз. Лу Няньци, однако, совсем не возражал. Он с силой моргнул несколько — много — раз, смаргивая непрестанно набегающую влагу, и спросил таким тёплым и мягким тоном, каким только умел: — Я отведу тебя домой, хорошо? Ребёнок спросил: — Я буду голодать? — Не будешь, больше никогда в этой жизни не будешь. Ребёнок с серьёзным видом «испытующе смотрел» на него мгновение, похоже, размышляя, заслуживают ли доверия эти слова Няньци. Но он и впрямь был слишком мал и в самом деле не мог измыслить ничего сложного. Он только видел свёрток в руках Няньци и вдыхал аромат баоцзы. Поэтому он кивнул — словно цыплёнок клюнул рис: — Хорошо. Есть у меня человек, о котором помню. Он от меня далеко, в далёком краю. Двенадцать лет отделённый Жёлтым источником, старый друг из далёкого края наконец возвратился домой.