Медные монеты даруют миру покой

Время в мире людей, растянувшееся на десятилетия, может казаться невероятно медленным. К примеру, когда стоишь в одиночестве в горном храме, каждый миг ощущается как целая жизнь — без конца и без края. Но вместе с тем оно может идти и невероятно быстро — в мгновение ока белые облака обращаются в серых собак, на месте Восточного моря вздымается пыль. Время в храме Дацзэ всегда текло то быстро, то медленно, и спустя годы Тундэн уже не мог вспомнить, сколько лет он здесь провёл, зажигая фонари. Он мог судить о времени только по бедам и страданиям, следы которых иногда появлялись на его теле: тот человек заболел, но быстро выздоровел; тот человек избежал беды; жизнь того человека подошла к концу. Срок человеческой жизни трудно предугадать — она может быть долгой или короткой. Тундэн брал на себя беды и страдания, но не мог повлиять на продолжительность жизни. Поэтому тот человек никогда не жил долго, но, даже умирая, он не знал ни болезней, ни боли, лишь тихо смыкал глаза. Он был императором, был подёнкой, был нищим, был послушником... Взлёты и падения неизменно чередуются, поэтому после жизни императора каждый его следующий век был недолгим. Всего за сто с небольшим лет он переродился уже несколько раз. В прошлой жизни, будучи послушником, он прожил в конечном счёте лишь чуть более тридцати лет. Хотя все страдания смертного часа взял на себя Тундэн, его короткий век всё равно вызывал сожаление. Однако в этой жизни беды и болезни, выпадавшие на долю того человека, казалось, значительно уменьшились. Вплоть до того, что за целых шестнадцать лет Тундэн взял на себя лишь один сравнительно серьёзный недуг, а остальное — мелочи, не стоящие внимания. Хотя сокращение бед — это хорошо, но, с другой стороны, и связь между ними тоже ослабла. За эти шестнадцать лет Тундэн почти достиг состояния глубокой медитации в храме Дацзэ. Если бы не Сюаньминь и Сюэ Сянь, которые время от времени навещали его, то он, вероятно, уже успел бы пройти несколько кругов совершенствования в бессмертии. Однако за эти годы на горе Цзянсун стало немного больше людей. После сражения на чёрном каменном берегу более тридцати лет назад тайбу из приказа Тайчан узнала, что значит храм Дацзэ для гоши. Через несколько лет на середине склона прибавился одинокий дом с печатью императорского двора на табличке, предназначенный для смотрителя горы. Смотрителя выбирали из опытных горных жителей, он получал скромное жалование и просто следил за порядком в этих местах. Задача его была несложной: своевременно обходить гору, наблюдать за путниками и не позволять обычным людям подниматься на склоны Цзянсун как вздумается. Как-никак, в храме Дацзэ Тундэну иногда приходилось принимать на себя чужие беды, и если кто-то опрометчиво взбирался туда, то рисковал пострадать. Если же в горах вдруг занимался пожар от молнии, смотритель должен был немедленно сообщить в ямэнь, чтобы огонь не выжег всё снова. Хотя на горе и появился ещё один человек, в действительности смотритель обходил только склоны и не поднимался бездумно по старым каменным ступеням к заброшенному храму Дацзэ. Поэтому смотритель и Тундэн были почти как колодезная и речная вода, и за тридцать лет Тундэн ни разу не видел его, лишь знал, что такой человек существует. Одной ранней весной, когда рассветный туман ещё не развеялся, на гору поднялся юноша с серым холщовым мешком за спиной. Холод, оставшийся с конца зимы, пока не исчез полностью, в горах было мрачно и сыро, но юноша закатал рукава до предплечий, обнажив тонкие и вместе с тем крепкие мышцы. Кожу его было не назвать белой, и сразу видно было, что он с детства трудился и вырос под солнцем. Волосы он собирал высоко, аккуратно и тщательно, в сложении его во всём проступала сила, и весь он излучал неповторимый дух юности. Он был сыном предыдущего смотрителя и теперь поднялся на гору, чтобы занять эту должность. Юноша остановился у дома смотрителя на середине склона, снял мешок и вошёл в помещение. Положив мешок на кровать во внутренней комнате, он оглядел обстановку, ловко привёл всё в порядок, взял деревянное ведро и, закрыв за собой дверь, направился вглубь горы. Он собирался набрать воды из горного ручья, но когда проходил мимо каменных ступеней, застыл. Эти ступени он знал: если подняться по ним, можно совсем скоро взойти на вершину, а там — «храм с призраками» из преданий. Отчего-то каждый раз, когда юноша слышал о нём, в сердце его всегда возникало странное, необъяснимое чувство. Ему казалось, что когда-то очень, очень давно он — как будто через тени несколько горных хребтов — уже смотрел издалека на этот храм с призраками и даже видел беззвучно загоравшиеся там огни. Однако это было невозможно; в конце концов он жил на окраине уездного города, а вовсе не на вершине горы, и никак не мог видеть такой картины. Более того, почему-то всякий раз, как он думал о храме с призраками, его неизменно переполняло волнение, причины которому он не знал. Теперь он только встал перед каменными ступенями — и внезапно явилось это необъяснимое чувство. Юноша лишь слегка заколебался, затем — прямиком шагнул на лестницу. Ходили слухи, что этот храм с призраками заброшен уже сотни лет, никогда там не бывало людей, сплошь безмолвие и одиночество. Чем ближе он подходил к вершине горы, тем тише становилось вокруг. Обычный человек, вероятно, ощутил бы страх, но у него, однако, не возникло даже тени испуга. Преодолевая по три ступени за шаг, он достиг вершины. Храм Дацзэ сохранился куда лучше, чем он представлял, но и в запустение пришёл куда большее. Сохранился — потому что в переднем зале и пагоде было почти не разглядеть следов огня, даже врата храма стояли на месте в полном порядке, лишь отмеченные злыми ветрами. Запустел же — потому что несколько дней назад, когда зима ещё не совсем отступила, выпал снег, и в уезде, где люди сновали туда и обратно, снежный покров под ногами давно исчез, но здесь, в горном храме, всё так же простилалась бескрайняя белизна, что углубляла чувство одиночества. Врата храма были полуоткрыты, и юноша чуть заглянул снаружи, но не рассмотрел всего полностью. Он сам не знал, что им движет, побуждали ли его призраки или наставляли духи, но толкнул створки. Раздался скрип… Врата храма от древности издали заставляющий ныть зубы звук, и всё, что находилось внутри, беспрепятственно открылось взору юноши. Он тотчас застыл, с лёгким изумлением глядя в определённую точку, полдня не в силах вымолвить ни слова… Он увидел, что на длинных пустынных ступенях старого храма стоит молчаливо фигура — высокая и худая, вся в белом — ни единого пятнышка пыли. Среди безмолвной и безбрежной белизны снега в ней обнажалось столетнее одиночество. — Ты... — когда опомнился, юноша обнаружил, что, оказывается, уже вошёл в храм, сам того не сознавая, и стоит у подножия ступеней. Он поднял взгляд на белую фигуру, слегка нахмурив брови, и озадаченно спросил: — Ты кто? Почему в этом храме с призраками? Монах в белом поражённо застыл на миг; пристально вглядываясь в облик юноши, он, казалось, что-то понял — и всё же сомневался: — Ты видишь меня? Юноша помедлил мгновение и кивнул. Этот год был годом Гуймао. Прошло ровно семнадцать лет с тех пор, как тот послушник покинул мир, ровно тридцать семь — со сражения на чёрном каменном берегу и более ста — со дня, когда Тундэн погрузился в паранирвану. Безучастное созерцание неизбежно имеет предел, и близкие друзья наконец могут увидеться вновь. Вдали сверкнуло несколько белых вспышек, глухой грохот прокатился по небосклону. Пришла первая гроза этого года, и пышное цветение весны, несомненно, тоже близилось... В тысячах ли отсюда, в уезде Нинъян округа Хуэйчжоу, самый известный ресторан, совсем как и прежде, был переполнен. Как раз закончив призывать дожди, Сюэ Сянь и Сюаньминь оценивающе огляделись на входе и прошли внутрь. Полшичэня назад Сюэ Сянь ещё вызывал дождь на другом берегу реки. Но после того как справился, в нём взыграла ненасытность, и ему вдруг захотелось поесть «обжаренного с персиковой смолой мяса». Сюаньминь никогда не возражал его требованиям, так что двое, оседлав облака, прибыли за тысячу ли в ресторан «Девять вкусов». Когда заходили, Сюэ Сянь сказал Сюаньминю: — Когда я останавливался в то время в Нинъяне, то ел их фирменные блюда каждый день. Но тогда мне было сложно двигаться, и мне всё покупал Цзян Шинин, этот книжный червь. Больше тридцати лет прошло, кто знает, не изменился ли у этих кушаний вкус. Сюаньминь взглянул на уличный лоток с закусками и отозвался: — М, я помню это место. — А? Ты тоже ел здесь? — остолбенел Сюэ Сянь. — В тот день я пришёл за тобой в семейную лечебницу Цзянов как раз по просьбе слуги из этого ресторана, — просто объяснил Сюаньминь. Прожив сотни и тысячи лет, если бы он ясно помнил любое дело, большое ли или малое, то голова его давно бы переполнилась. Сюэ Сянь всегда запоминал только особенных людей или события. Так, он отлично помнил, как Сюаньминь подобрал его некогда с пола в боковой комнате семейной лечебницы Цзянов, а ещё смутно припоминал, как они столкнулись с людьми из ямэня, когда вышли, однако не мог вспомнить, кто там появлялся ещё. Только когда Сюаньминь заговорил об этом, у него возникло кое-какое впечатление, и он сказал небрежно: — Кажется, да, был такой человек, я уже не особо помню. Слуга в ресторане «Девять вкусов» был исключительно радушен. Увидев, как двое вошли, он не сказал, что мест нет, но с улыбкой вежливо объяснил, что любую еду у них можно упаковать с собой; а если они не против, то есть пара столиков, за которыми посетителей мало, — можно разделить. Бамбуковый дом, где жили Сюэ Сянь и Сюаньминь, находился за рекой, самое меньшее в тысяче ли отсюда, и тащить коробки с едой весь этот путь небесами было бы слишком уж нелепо. Так что Сюэ Сянь взглядом спросил мнение этого разборчивого господина, а затем махнул рукой и сказал слуге: — Нестрашно, разделим стол. — Конечно! Проявил неучтивость, господа. Наши хозяин с хозяйкой сказали, что для разделивших стол плата вполовину меньше, — слуга, лучась улыбкой, проводил двоих к месту. За этим столом гостей в самом деле было немного — всего один человек. Белокожий и опрятный, он имел вид учёного, но, судя по одежде, был из семьи по меньшей мере зажиточной. Возможно, потому, что в памяти Сюэ Сяня сохранилось не так чтобы много образов учёных, а близких — и того меньше, он в каждом учёном на свете видел тень Цзян Шинина. Вот и сейчас он повернулся к Сюаньминю и сказал: — А этот человек, однако, слегка похож на книжного червя. Опять... Сюаньминь, не находя слов, ущипнул его за подбородок, давая знак, чтобы он скорее садился, а не стоял глупо. Учёному как раз подали блюдо; видя, что они присаживаются, он дружелюбно улыбнулся, затем указал на свою курицу в глиняном горшочке и предложил двоим: — Разделить стол — тоже судьба. Отчего бы не отведать вместе? Когда улыбнулся, в нём появилось ещё больше от Цзян Шинина, и Сюэ Сянь принялся болтать с ним без всякой скованности перед незнакомцем. Эти двое, если не говорить о прочем, в еде действительно совпадали взглядами. Когда слуга подал чередой все блюда, они оба рассмеялись, потому что их заказы оказались совершенно одинаковыми. — Действительно — судьба. Сказать по правде, едва этот ничтожный увидел вас двоих — так сразу ощутил что-то знакомое, — учёный улыбнулся тепло и продолжил: — Как будто встретил старых друзей. Сюэ Сянь остолбенел на мгновение, обменялся взглядами с Сюаньминем и, снова посмотрев на учёного, сказал, вздёрнув уголки губ: — Какое совпадение. Нам тоже показалось, что ты похож на одного старого друга. Быть может, это давняя дружба из прошлой жизни. ... Этот обед порадовал Сюэ Сяня невероятно, и перед уходом он оставил учёному три бумажных талисмана, сказав, что если тому понадобится помощь, то стоит только позвать — и они появятся. Даже когда вернулись в бамбуковый дом, уголки губ у Сюэ Сяня всё ещё изгибались в лёгкой улыбке. — Ты видел его лицо? — сказал он Сюаньминю. — В этой жизни он благословлён, проживёт сотню лет. Наблюдая, как он болтает полдня без умолку, Сюаньминь только кивнул, отзываясь с «М», а затем поймал пальцами за подбородок и запечатал губы. Чёрная птица, едва увидев поцелуй, сбежала, оставляя всё лишнее позади; сбежала далеко-далеко, словно до смерти боялась увидеть ослепляющие картины. Двое сплетались вместе до глубокой ночи, наконец утихли и задремали в объятиях друг друга. Во время поверхностного сна легче всего увязнуть в хаотичном мире сновидений; Сюаньминь вдруг ощутил, будто он возвратился в вырубленную из камня комнату под бамбуковым домом, Сюэ Сянь стоял рядом, совсем-совсем близко, и, щурясь, сказал: — Ты задолжал мне очень многое, и сейчас мне нужна всего лишь капля твоей сердечной крови. Ты дашь её или нет? — в холодном лице его проступала порочность, а ещё — глубокая ненависть. Он закрыл глаза, не отстранился, позволил Сюэ Сяню зарыться в шею, прокусить кожу и выпить каплю крови. Когда Сюэ Сянь снова встал прямо, уголки его рта, полные злобы, слегка выпачкала кровь, что на белом лице выглядело внезапно, резало глаз. Сюаньминь потянулся, чтобы вытереть дочиста следы крови, но пока поднимал руку, его коснулся кто-то рядом. — Приснился сон? — спросили его шёпотом. Сюаньминь резко открыл глаза и увидел, что человек из сна, подпирая голову, смотрит на него, порочности и злобы больше нет, и даже уголки рта сложены в легчайшую улыбку. Он на мгновение замер, прежде чем понял наконец, что снова видел своего давнего внутреннего демона. Этот внутренний демон преследовал его со сражения на чёрном каменном берегу, порой проявляясь, когда его защита ослабевала. Он являлся во время медитации, во время восстановления, даже во время короткого отдыха; вероятно, это был глубокий страх. Но за тридцать с лишним лет этот внутренний демон возникал всё реже, а в последние годы и вовсе лишь несколько раз. Быть может, пройдёт ещё год или два, и он в самом деле не появится больше никогда. Сюаньминь, как человек, понимающий себя с запозданием, спустя столь долгое время наконец начал выходить из плена вины и тоски, которые не мог отпустить. И всё потому, что человек этот всегда рядом с ним, от начала и до конца. В самом деле — счастье. Сюаньминь мгновение спокойно смотрел на Сюэ Сяня глубокими чёрными глазами, вдруг перевернулся и подмял его; на губы Сюэ Сяня опустился грубоватый и вместе с тем исполненный любви и нежности поцелуй. Сюэ Сянь, отвечая, произнёс раздражённо: — Хочешь, чтобы мы несколько дней из дома не выходили?.. Это сплетение оказалось очень и очень долгим. Когда чувственное забытьё завершилось, Сюэ Сянь, расслабленно прислонившись к плечу Сюаньминя, лениво подцепил пальцами его подбородок и заговорил небрежно: — Я всё яснее понимаю, что этот твой серьёзный вид — это всё притворство. Я всего-то сказал парой слов больше о другом человеке, и ты уже так извёл меня, вечность не позволяя кончить… Голос его полнился хрипотцой утолённой страсти, и хотя он жаловался, в лице, однако, отражались только праздность и довольство, и видно было, что болтовня эта — поддразнивания ради, не более. Истратил больше тридцати лет, чтобы осознать это; вот уж правда — талант. Чёрная птичка, скрывавшаяся от бед снаружи, не услышала шума от двоих и снова воровато высунула голову. Приземлившись на подоконник, она аккурат поймала слова Сюэ Сяня и сразу почувствовала, что птичьи глаза её ослепли, а уши оглохли. Она выразительно плюнула в сторону людей в комнате. Сюэ Сянь, до этого лениво расслабленный, тотчас оживился, показал на чёрную птичку пальцем и раздражённо сказал: — Храбрости прибавилось, что смеешь в людей плеваться? Ну-ка попробуй ещё раз, и тогда сегодня на ужин у нас жареная птица. Чёрная птичка: — Тьфу! И следом же она с громкими криками убралась прочь, словно промедлить на шаг было смерти подобно. Сюэ Сянь молчал. Сюаньминь, прислонившись к стене, спокойно наблюдал, как кое-кто с серьёзным видом ругается с птицей. Так что едва Сюэ Сянь обернулся — увидел, как уголок губ Сюаньминя мимолётно изогнулся. Он вмиг остолбенел: — Ты только что не сдержал улыбку, да? Сюаньминь сохранял бесстрастное выражение, непоколебимый перед восемью ветрами: — Нет. Сюэ Сянь пристально смотрел на него: — Я видел! Сюаньминь оставался всё так же непоколебим: — Привиделось. Сюэ Сянь отозвался: — …Улыбнись ещё раз? Сюаньминь безмолвно помог Сюэ Сяню поправить одежду, со спокойным видом встал с кровати, привёл в порядок себя и затем спросил Сюэ Сяня: — Пойдём в храм Дацзэ? — Призраки пусть идут! Сначала улыбнись, — Сюэ Сянь, пока говорил, не удержался и, поднявшись с постели, принялся безобразничать. Как раз к беспорядку вернулась чёрная птичка, что прежде бежала, спасая жизнь. На этот раз она привела с собой почтового голубя, к лапке которого, как и прежде, было привязано письмо из приказа Тайчан. Сюаньминь развернул тонкий лист и пробежал взглядом. Сюэ Сянь подошёл ближе, спрашивая: — Снова что-то случилось? За эти годы Сюаньминь намеренно старался сделать должность гоши менее значимой при дворе. В конце концов, слишком зависеть от силы одного человека было совершенно недопустимо. Более того, если действительно хотелось спасти мир, подобная номинальная должность вовсе не была обязательной. Письма от приказа Тайчан приходили уже не так часто, как раньше, и в этот раз тайбу просто рассчитала удачу и несчастье на этот год и сообщила ему о делах, только и всего. Сюаньминь сложил лист бумаги и негромко ответил Сюэ Сяню: — Ничего, ещё один урожайный год. В этом шумном суетном мире ищут совсем немногого: чтобы долги — обязательно возвращали, за благие дела — обязательно воздавали, обещания — обязательно исполняли, чувства — обязательно берегли. Ветер мягок, благоприятны дожди, горы и реки — в мире навеки. Так в нынешней жизни — не будет о чём сожалеть.