Among the Enemy (В стане врага)

      Он не хотел. Он не готов. Это не должно произойти вот так.       Кто-нибудь, прервите этот кошмар.       Пожалуйста, кто-нибудь.       Хоть кто-нибудь.       Кто-…       Но никто не пришел.       Белый еж силой ворвался внутрь, и Соник закричал. На самом пределе легких, громко, неистово, срывая голос.       Потому что бывает боль, а бывает Боль.       Словно раскаленный прут вошел в его тело, выжигая все вокруг, раздирая его изнутри, лишая его разума. Да, он привык к ранениям, но эта боль была другой — она проникала в самую глубь, в потаенные уголки его души, куда никто и никогда не должен был проникнуть.       Никто и никогда.       Не он. Не сейчас.       Не так.       На волне подхлестнувшего его адреналина синий еж снова отчаянно дернулся, стараясь скинуть с себя вес чужого тела, но это ни к чему не привело. Насильник проигнорировал его попытку, словно ее не было вовсе, и лишь вошел глубже, усилив его агонию       — Ох, твою мать, какой ты узкий.       Соник издал очередной протестующий вопль, но все было бессмысленно: боль продвигалась все дальше и дальше, наполняла собой изнутри, с каждым толчком вызывая все большие повреждения. Слезы застилали глаза, комната расплывалась, сердце отчаянно колотилось в груди, посылая пронзительные импульсы вдоль по нервам.       Почему он все еще, все еще в сознании? Почему неистово страдающее тело отказывается отпускать разум, пытающийся сбежать в ужасе прочь и сохранить хоть какие-то свои остатки? Почему он должен чувствовать все оттенки разрывающей его боли, словно прошивающей его насквозь до самой раскалывающейся напополам головы?       И почему, о боги, почему это вообще происходит?       Он не хочет быть тем, кого в своем обратном движении расцарапывают изнутри острые шипы. Он не хочет слышать, с каким звуком его покидает адски горячая плоть. Он не хочет знать, что обжигающая жидкость стекает по его ногам и собирается под животом. Он лишь отчаянно жаждет, чтобы у него действительно была возможность откусить себе язык.       Он все равно уже мертв внутри.       — А теперь — еще раз.       И боль возвращается.       Сжалившись над ним, тело наконец-то притупляет все чувства, и лишь отголоски былой агонии рвут его нервы во время этого повторного вторжения. Зажмурив глаза, так лишая себя зрения, он больше не слышит ничего сквозь звенящую тишину, заткнувшую ему уши, и обоняние перестает улавливать металлические ноты в стерильном воздухе. Отрешившись от всего, стараясь хоть так пережить этот кошмар, он позволяет пустоте и апатии захватить его сознание.       Он не знает, сколько это продолжается. Вечность или всего лишь миг. Но внезапно…       Внезапно короткая вспышка обжигает глаза сквозь закрытые веки. Знакомый, но невозможно нереальный голос, который никак не мог здесь оказаться, выкрикнул какие-то два слова и продолжает кричать что-то, похожее на его имя. Снова и снова. Запах паленой шерсти проникает в нос, источник жара и боли покидает его тело, уволакивая за собой, и он медленно сползает вниз.       За мгновение до встречи с землей его подхватывают чьи-то заботливые руки. Он вдыхает знакомый аромат кофе и корицы, словно из какой-то другой жизни, которой никогда не было и уже никогда не будет, на лицо падает мокрая и соленая капля…       И он наконец-то утопает в спасительных объятиях темноты.