Пройти по краю

***

Семнадцать лет я хотел умереть. С той минуты, как обнаружил остывающее мертвое тело единственной подруги, которую предал. Это я убил ее, пусть рукой моего хозяина, но это я виноват в ее смерти. И хотел умереть рядом. Не учел, что старик жил долго и успел изучить людей: он прочно опутал меня обетами, нацепил такой строгий ошейник, что даже о самоубийстве мог только мечтать. Не то, чтобы я не пытался. Пытался и сам, и с помощью этого ошейника, когда понял, что за попытку навредить себе меня наказывает магия отката. Кровавый Барон, главное привидение Хогвартса, следуя какой-то своей потусторонней логике, сообщил, что будет рад видеть пополнение в лице меня: Слизеринских деканов среди призраков ещё не было. На вопрос, почему меня привяжет к Хогу, величественно изрек: «думать надо, когда берешь обязательства. Чему только нынешнюю молодежь учат?..» — и уплыл во тьму коридоров. Больше я не пытался. Если бы мне в детстве больше читали сказок волшебного мира, то я бы знал, что Светлые и Темные эльфы, например, в своей кровожадности и изощренности пыток друг другу не уступали, разница их была лишь в источниках магических сил. А моральные качества — это моральные качества, зависят от личности, а не от цвета магии. Я не сразу понял, что Светлый не значит «добрый» — на этом меня и подловил старик. Я поменял сторону и хозяина, но существенной разницы не ощутил: оказалось, что между круциатусом и орально-церебральным сексом очень мало отличий. Зато сколько сходства: ощущение, что голова вот-вот лопнет от разрывающей ее боли, непреодолимое желание, чтобы эта мука прекратилась, и почти оргазм — когда наконец-то прекращается. Стремление сдохнуть и ненависть к себе никуда не девались. Они накапливались и накапливались, день за днём, старик щедро добавлял мне вины, пока все это не выплеснулось на ни в чем не повинного ребенка спустя десять лет. На единственную жертву этих мордредовых обстоятельств. Но я так привык лелеять свои страдания, что не замечал чужой боли и несчастий, предпочитая принимать робость за глупость, страх — за лень, а защиту памяти родителей — за дерзость. Глаза Лили смотрели на меня немым укором с его лица, обличая в предательстве, обвиняя в смерти, презирая за его сиротство. И за это я ненавидел его больше, чем себя. Из года в год мальчишка влипал в неприятности, я должен был его спасать, ловить, закрывать собой, отпаивать зельями, а старик довольно поблескивал своими стекляшками и прятал кривую ухмылку под ломанным носом. И когда чуть не сорвался и не заавадил Дамблдора на месте за сообщение, что мальчишка — крестраж Волдеморта и должен умереть, он весь искрился удовольствием. Чертов манипулятор получал удовольствие от моих метаний. Нет, я не привязался к мальчишке — я истово ненавидел его за мою обязанность жить и сохранять жизнь ему до назначенной смерти, за мое бремя провести его по этому пути. Взамен выбил у старика разрешение сдохнуть, когда Поттер умрет. Я устал шпионить, лгать и убивать по чужому приказу. Я хотел наконец покоя. Но именно покоя мне и не досталось. Героический мальчишка не только не сдох сам, но и не дал умереть мне. Его глаза были последним, что я видел, проваливаясь в долгожданную бархатную темноту, его же глаза были первым, что увидел, вернувшись в сознание в палате св.Мунго. Выгнать его у меня не было ни сил, ни голоса, а целители никак не могли повлиять на этого контуженного авадой безумца, который категорически отказывался покидать мою палату. Его не смущали ни вопли всех Уизли, которые уже мысленно тратили галлеоны из его сейфа, ни суровые выволочки от Грейнджер, ни рокочущее возмущение Кингсли. На Минерву, сурово поджимавшую губы, он вовсе не обращал внимания. Находясь в полном раздрае от возможности наконец-то распоряжаться своим умом, телом, временем и жизнью без указаний двух хозяев, и не зная как всем этим воспользоваться — я никогда не планировал жизнь, я много лет страстно желал умереть — на внешние раздражители вроде постоянно ошивающегося рядом Поттера поначалу не обращал внимания. А когда обратил, то обнаружил, что он занял все пространство вокруг меня, в моей жизни, в моем доме, и претендовал на место в моей постели. Его внезапную страсть ко мне я тоже не понял. Но и не отказал. Я взял, что мне так активно предлагали. Взял все, ничего не отдав взамен. Тем временем он отбил Малфоев и детей Пожирателей от осуждения и поражения в правах, в прессу просочилась информация о его одержимости моей персоной — и общественность обернулась против него. Скитер билась в экстазе, делая из Героя шлюху, приписывая ему отношения со всеми нами, включая Нарциссу. Он скрывался у меня от журналистов и безумно бесил своим присутствием. Он старался. Быть полезным, быть удобным, быть нужным. Иногда напоминая своим поведением домового эльфа, разве что головой об угол стола не бился и пальцы утюгом не прижигал, но смотрел этими своими глазищами с такой угодливостью и обожанием, что для полного сходства не хватало только покорного: «Хозяин не должен злиться на Гарри, Гарри — хороший эльф». Меня передёргивало от отвращения. Авада убила в нем не только крестраж, казалось, что вместе с ним из мальчишки исчезла вся буйная непокорность, дерзость и стремление лезть в неприятности. Он готовил еду, убирал дом и вообще занимался бытом как заправская хозяюшка, приносил редкие ингредиенты, нашел у Блэков и перевел для меня черновики Салазара Слизерина, он ластился как помойный кот к доброй руке и покорно подставлял задницу. И эта покорность бесила ещё больше. А ещё эта покорность провоцировала — хотелось встряхнуть, чтобы зубы клацнули, чтобы огрызнулся, чтобы в безмятежных зелёных болотах опять горел огонь неукротимой ярости. В тот момент я начал понимать мотивы моего отца: такая абсолютная власть над кем-то развращает. И ненависть вновь пустила корни в мою душу, но невозможность испытывать привычную ненависть к нему вернула эту ненависть мне. А себя я ненавидеть отвык. Внезапно я захотел жить, заниматься исследованиями, съездить куда-нибудь. Но все это хотелось делать в одиночестве. И Поттер, даже тихий и покорный, никак не вписывался в мои планы. Последней соломинкой, сломавшей мое и без того хрупкое терпение, стал вечер у Малфоев. И если переставший язвить в адрес Поттера Драко меня не слишком удивил, то искреннего беспокойства о «бедном мальчике» от Нарциссы и восхищения силой и духом гриффиндорца — от Люциуса я совершенно не ожидал. Я вспылил. Сорвался. Наговорил моим единственным близким людям, почти друзьям, гадостей. Меня снисходительно терпели, но потом я оскорбил Поттера — и Нарцисса, благовоспитанная тихая Нарцисса, в буквальном смысле вышвырнула меня из манора. Огневиски в моей крови требовало добавки и отмщения. Добавку я нашел в Кабаньей голове, а месть совершил избив и изнасиловав Поттера. Ужаснувшись на следующий день содеянному, я малодушно сбежал в Хогвартс — Минерва хотела, чтобы я вернулся к преподаванию в следующем году. А вернувшись из Хогвартса, обнаружил выстывший пустой дом. Тогда я вздохнул с облегчением, убрал бардак из спальни и занялся тем, что умел — варкой зелий. Через неделю пришло письмо от Кингсли с просьбой явиться на беседу. Я шел с опасением обвинений в изнасиловании, но Кинга интересовало только, где Герой. На что я честно ответил, что понятия не имею. Где-то шляется с дружками. Со злости я написал Поттеру полное оскорблений письмо, что есть много иных способов добиться внимания толпы, чем многодневный загул. Ещё через неделю меня вызвали на официальный допрос с Веритасерумом: Поттер пропал, друзья и совы его не находили, на Патронусов он не отзывался, и расскажите-ка, господин Пожиратель, как это так получилось, что вы Героя нашего трахали, и что знаете о его нынешнем местонахождении? Я ничего не знал, о чем любезно сообщил аврорату и Кингсли лично. Да, Герой сам желал интимной связи, да, добровольно, нет, ушел сам, куда — не знаю, наверное надоело, накануне не ругались, только трахались. О беглых Пожирателях ничего не знаю — на контакт не выходили, угроз не получал, общался только с Малфоями. Врать, говоря только правду, я умел давно: конкретнее вопросы задавать надо, господа авроры. Вызов меня разозлил. Если бы предъявили обвинения в изнасиловании, мне было бы легче это принять. Знал, что виноват. Не очень понимал, что на меня тогда нашло: я не любил боль и не любил ее причинять. Я бы даже заподозрил Империус, но у меня не было подозреваемых, не было ощущения чужой воли, и я не был до конца уверен, что совершил насилие не по собственному желанию. И трусливый побег, а я воспринимал исчезновение Поттера, как побег, меня злил: Герою не хватает внимания? В тот же вечер ко мне явился Люциус с тем же вопросом: где Поттер? На Люциуса я наорал: знать не хотел, где их ненаглядный Поттер, пропади он пропадом! Люц только странно на меня посмотрел, пожевал губами и ушел, не попрощавшись. А на следующий день я нашел палочку Поттера, закатившуюся под кровать. В тот день мне впервые стало страшно. И в тот день я впервые сварил поисковое зелье, благо частиц Поттера по дому было в ассортименте, не говоря о моих запасах — и волосы, и кровь, и сперма. Даже слюну и пот можно было найти при желании: в отсутствии Поттера чистоту поддерживать было некому, а я как-то забылся за зельями. Зелье показало ничего. Покрутилось шариком по карте Англии — и растеклось лужицей. Второе зелье на карте мира показало тот же результат. Я кинулся к его друзьям, но те тоже ничего не знали: Молли причитала, Джинни злилась, Джордж предлагал выпить и забить, Шестой пыхтел и сыпал оскорблениями — сначала в мой адрес, потом и Поттеру досталось. У Грейнджер дрожали руки, но и она ничем помочь не могла. Лонгботтом Поттера не видел, Лавгуд с мечтательным видом сказала, что Гарри будет лучше там, где он сейчас. Но на вопросы: «где он и жив ли?» — только нежно улыбнулась и сказала, что у меня слишком много мозгошмыгов. Ума не приложу, как я ее не заавадил. Дом на Гриммо не открывался. Я пошел на поклон к Нарциссе — как бывшая Блэк, она могла бы попробовать попасть в него. Нарцисса общаться со мной отказалась, передав через Люциуса свое глубочайшее разочарование и презрение. Люц зло процедил, что Нарцисса и Драко тоже ищут Поттера, но дом на Гриммо их не пускает, а гоблины ехидно скалятся и отвечают, что клиента с именем Гарри Джеймс Поттер у них больше нет. Его слова придавили меня плитой дольмена. В ушах звенело «больше нет… больше нет…», мозг отказывался принимать, что его больше нет, а сердце вопило, что он жив, жив, он не может умереть вот так, после двух Авад, он всегда выживал! Я хотел напиться и заглушить эту странную боль в груди, но перед глазами всплыла картинка распластанного Гарри, связанного, в синяках и крови, и я понял, что это не воображение, а память. Пить расхотелось сразу и навсегда. Через пару дней примчалась Грейнджер с письмом из банка: Поттер погасил свою часть долга за разрушения, но когда он это сделал — зеленошкурые твари не говорили, а на вопросы о Поттере ответили так же, как и Люциусу: «клиента с именем Гарри Джеймс Поттер у нас больше нет». Грейнджер зацепилась за формулировку, вспомнила про наследство и спросила про Блэка, и про Поттер-Блэка тоже спросила, даже про Эванса, но — увы! — таких тоже не было. Мы вместе отправились к его тётке, хотя в его там нахождение никто из нас не верил. Петунья была в ярости: накануне с тем же вопросом приходил Лонгботтом. Она швырнула нам письмо и заявила, что деньги не отдаст. От письма руки задрожали не только у Грейнджер. Я вломился в воспоминания Петуньи и замер от ужаса: все, все, что я думал, что знал и что себе навыдумывал о Гарри, оказалось моим величайшим заблуждением. Он не знал ни заботы, ни любви, ни ласки, ни поддержки. Но щедро дарил их другим. Дарил мне, человеку, уничтожавшему его. Если бы мог, то оживил бы Дамблдора и убил бы его ещё раз, и — видит Мерлин! — на этот раз Авадой дело не обошлось бы. Все эти годы я верил, что Поттер — избалованный, зацелованный в задницу, заносчивый мальчишка, а старик только улыбался и говорил «ну-ну, не будь к нему так строг». Бородатая мразь, что ему стоило сказать, как было на самом деле? «Как ты могла, Петунья?» — только и смог выдавить я. «Как я могла?! Это вы подбросили его мне на крыльцо! Это вам было на него плевать! Это вы что-то с ним сделали, что он сбежал вот так!» Мне было нечего ей ответить, и мы ушли. Следующее поисковое зелье опять не дало результата. Кингсли дал разрешение на публикацию в газетах и на поисковый ритуал. Снова ничего. И только свежие цветы на могиле Лили в день ее рождения дали мне капельку надежды, что он жив и был там. Я ходил на кладбище два раза в год. В тот год первый раз пришел туда исповедоваться. Увы, еще через год эту надежду у меня жестоко отобрали: посыльный, доставивший цветы, сообщил мне имя заказчика — банк Гринготтс. Но тогда я ещё не знал и искал. У меня появилась новая цель, причина, чтобы жить. Перепробовав все существующие варианты поисковых зелий, я начал изобретать новые. В конце концов, это принесло мне неплохой доход и славу, но ни на шаг не приблизило к цели. Я искал его везде, я ездил на каждую конференцию зельеваров в другие страны и, пользуясь всеми возможностями, искал, искал его, моего мальчика с зелёными глазами. В какой момент он из «Поттера» превратился в «Гарри» — я не знаю, как не знаю, когда начал думать о нем «мой» и мысленно разговаривать с ним. Наверное, когда нашел альбом с фотографиями его родителей. К тому времени я уже знал, что вещей, по-настоящему ценных для Гарри, было очень мало. У него вообще оказалось очень мало вещей — они заняли всего одну полку в шкафу, когда я нашел все, натыкаясь в первый месяц то там, то сям в своем же доме — несколько футболок, жуткий вязаный свитер, определенно творчество Молли, пара джинсов, книги по артефакторике и рунам из блэковской библиотеки, старая кожаная куртка, растоптанные кроссовки, палочка и альбом. Что-то даже успел выбросить. Я не смог вспомнить были ли у него другие вещи, но почему-то во мне крепло ощущение, что он ушел чуть ли не голый, раз не взял палочку и альбом. Зимой. Как он мог их оставить и почему не вернулся? Даже домовика не прислал. Письма писать я больше не пытался, во-первых, от других знал, что совы возвращаются с письмами, не найдя адресата, а во-вторых, как можно просить прощения за то, что сделал, в письме? Умом я понимал, что он давно уже не мальчик, и тем более не мой, что может где-то счастливо живёт с другим человеком, что его наконец-то любят и у него есть семья. И понятно, что я ему не нужен. Но хотел знать это наверняка — я бы только убедился, что он жив, здоров и счастлив. Несколько раз обманывался незнакомцами на улицах чужих городов, но казалось, что встретив его даже под обороткой — узнаю сразу, почувствую. Сердце ныло, а память подсовывала воспоминания, мечталось, что он сейчас ввалится и с порога завопит: «я вернулся!» — и уткнется холодным носом в шею, а вечером сядет перед камином на ковер у моих ног и будет сидеть, прикрыв глаза, тихий, умиротворенный, такой домашний в отблесках огня, и ночью будет жарко стонать, что любит меня. И чего я тогда бесился? Старый дурак! Второй раз своими руками и поганым языком разрушил свое невозможное счастье и доверие дорогого человека. Рождество я теперь не любил с удвоенной силой.

***

Когда воспоминания стали совсем невыносимы, на грани видений, я согласился с уговорами Минервы и вернулся в Хогвартс. Не то, чтобы это помогло — в темных коридорах мне точно так же мерещилась его тонкая фигурка и блеск круглых очков. Но было легче убежать от себя в бесконечную работу и деканство. То, что прежде было в тягость, теперь стало спасением. К тому времени в Хогвартсе уже работали Лонгботтом и Гермиона Уизли. Гермиона, вместе с постом декана Гриффиндора и профессора Рун, переняла привычки предшественниц и даже внешне походила на них — так же недовольно поджимала губы в куриную гузку, была строга и отстранена с учениками, и вообще выглядела сушёной треской. Она не перестала быть невыносимой заучкой и зазнайкой, но спеси в ней поубавилось, по крайней мере, коллег поучать отучилась достаточно быстро. С Лонгботтомом, переставшим меня бояться ещё на седьмом курсе, у нас завязались приятные рабочие отношения, почти приятельские — во всяком случае выпить вечером чая под приятную беседу мне всегда было с кем. В конце концов, с главным поставщиком ингредиентов для зелий нужно быть вежливым. Впрочем, вариантов у меня не было: после исчезновения Гарри с Малфоями мы общались лишь на светских приемах, и Люциус больше не заходил ко мне выпить пару виски и пожаловаться на придурков из Министерства и Попечительского совета. Даже внука собирался отправить в Шармбатон. А больше у меня никого не было. Через два года Минерва сказала, что слишком устала, и отдала пост директора мне, оставив себе только преподавание Трансфигурации. Поттер до сих пор был негласно объявлен в международный розыск, как пропавший без вести, — Кингсли подсуетился; я традиционно четыре раза в год — на дни рождения Гарри и Лили, на Хэллоуин и на Рождество — варил зелья поиска, и все бы шло как шло, если бы не этот милый, улыбчивый американский вундеркинд с пронзительной зеленью глаз. Такой знакомой зеленью таких знакомых глаз. От новости, что загадочный Тэйрти Спенсер Уэллс называет Драко Малфоя — Хорьком, у меня совсем отключился мозг. Презрев все правила приличия, я прервал ужин и ворвался в Малфой-манор без предупреждения. Что я делал бы, если бы Драко не было дома или не захотел со мной разговаривать — я не думал, но он был дома. Впрочем, в маноре мы не задержались: узнав, что Арлен Уэллс в Хогвартсе, Драко помчался к нему, как к любимому сыну. И сейчас со вкусом, чувством и расстановкой поливает нас с Гермионой высококачественным ядом собственного производства. Накопилось за много лет, ох накопилось. Единственным утешением от его язвительности было признание, что Гарри жив и у него все в порядке. Нет, ну каков Хорек: сам нашел — и никому! Ничего! Ни словом, ни намеком! Присвоил наконец уникальную возможность общаться с Поттером. От мысли, что Малфой может защищать Гарри не просто так — не как друга, а как своего любовника, — меня прошибает нервная дрожь, а ревность вскипает ядом на языке.

***