Ценнее короны

      «Глория» вот-вот должна была перейти под командование советской стороны. В каком-то темном углу, между узким трапом и дверью в жилой отсек, столкнулись Мещеряков и Овечкин. В первый миг они не узнали друг друга в ненадежном свете иллюминатора, но потом Валерка на вдохе воскликнул:       — Вы?! — и Овечкин раскинул руки в стороны. В одной у него был револьвер, в другой — саквояж.       Они стремительно обнялись, Валерка прижался лицом к плечу Петра Сергеевича, а Овечкин почувствовал лопатками наган в валеркином кулаке. Они стояли, вжавшись друг в друга, глубоко дыша и запоминая каждую мелочь этого мгновения: как пахнет нагретым на солнце металлом, машинным маслом и чужой кожей, как шершавые губы касаются виска в почти отеческом поцелуе, как колется ткань затертого, пропитанного солью пиджака, который комкает Валерка на спине Петра Сергеевича, как не слышно ничего, кроме стука собственного сердца, а видно только красные всполохи перед закрытыми веками. И судя по боли в грудине, это — их последняя встреча.       Мысль, что любая революция пожирает своих детей, заставила Овечкина говорить:       — Париж, бульвар Дю Тампль семнадцать. В кафе-шантане спросите меня. Что бы ни случилось… — он оборвал себя на полуслове, чтобы не взять с Валерия обещания. Мещеряков и так за все их знакомство больше сказал ему неправды, чем правды, так зачем же множить… К тому же Овечкин был совершенно уверен, что Валерий сначала не захочет сбегать от своих, а потом и не сможет. И все, что остается, — запомнить запах его волос, золотистые блики в ресницах и ускользающее касание губ.       Валерка знает наверняка, что Петру Сергеевичу не выбраться с «Глории», но он продолжает просчитывать возможные варианты, отбрасывая их один за другим. Как ни крути, Овечкин погиб сегодня. Теперь надо только поцеловать его покрепче, зафиксировать эту горчайшую минуту, и, наверное, умереть где-то внутри, потому что простить себе Валерка не сможет.       И вдруг он оттолкнул Овечкина, кляня себя за недогадливость и промедление.       — Скорее, сюда!       — Куда? — мягко и лукаво улыбнулся Овечкин.       — Ну же!       Валерка был везучим: палубой выше кто-то топал и кричал, но им на пути никто не попался. Они спустились по висящей на металлических тросах лестнице, и Валерка облегченно выдохнул: про этот вельбот действительно забыли.       — Забирайтесь, я спущу.       Овечкин иронически дернул щекой и прищурился не то от удовольствия, не то от восхищения. Он задумчиво пожевал ус и отдал Валерке неожиданно очень тяжелый саквояж.       — Это она?       Овечкин кивнул. Валерка до того не видел его в таком смятении. Овечкин залез в вельбот и, вопреки ожиданиям, не протянул руку за саквояжем, а только как-то страдальчески хмурился, глядя, как Валерка управляется с лебедкой.       — Вы увозите что-то более ценное, чем корона? — вскинулся Валерка.       Лицо Овечкина приняло свое обычное ласково-насмешливое выражение, и он тепло ответил:       — Конечно, Валерий Михайлович. Гораздо более ценное, — и налег на весла.       А Валерка остался стоять на палубе, гадая, шла ли речь о ценностях покомпактнее Большой императорской короны — или все же о чем-то другом.