Ценнее короны

      Одеяло сползло, и левый бок совсем замерз. Овечкин придвинулся к Мещерякову и обхватил его поперек живота. Надо бы уже обзавестись одеялом побольше, но в том, чтобы так жаться друг к другу, тоже была своя прелесть.       Бедрами он касался трогательно обнаженных, горячих ягодиц Валеры. Вздохнув, Овечкин провел ладонью по его груди и животу, чуть придвинул к себе и уже был готов снова уснуть, как почувствовал характерное движение: вставая, член Валеры вкладывался ему в руку. Сам Валера спал сном праведника. Овечкину стало смешно: гремучая смесь доверчивости и наглости оказалась особенностью не только Мещерякова, но и отдельных его частей. Овечкин осторожно приласкал его, погладил пятерней мошонку, подержал в ладони. Светлые и почти прозрачные при свете волосы на теле Валеры на ощупь были такими мягкими, будто их владелец был не профессиональным революционером, а махровым сластолюбцем, ежедневно пользующимся притираниями. Овечкин вернулся к члену, гладил смелее и уже не таясь дрочил. Валерий засопел, ахнул и попытался вывернуться.       — Тихо-тихо, лежи, — сказал ему Овечкин.       Валера ерзал и то беспокойно толкался в кулак, то прижимался задницей к паху Овечкина, а потом вдруг полез обниматься.       — Руки! — предупредил Овечкин.       И он послушно, запястье к запястью, положил их перед собой, уткнулся лбом в сжатые кулаки и затих. Даже дышал рвано, но совсем бесшумно (суровая чекистская выучка — не без уважения подумал Овечкин), только был напряжен весь, подрагивал, казалось, каждой мышцей, и Овечкин чувствовал губами, как его кожа становится влажной.       Овечкин ввёл член промеж его бёдер, доставая головкой до яиц. Нос щекотали нескольких длинных волосков, росших у Валеры между лопатками. Было душно и жарко, в голове шумело, как при контузии, а перед глазами что-то взрывалось.       Овечкин откинулся на спину и незаметно вытер руку об одеяло. Валерий тут же подобрался, как дикий кот, навалился сверху, стиснув коленями, схватил за голову обеими руками и порывисто поцеловал, кусаясь и царапая щетиной.       — Что такое, мой хороший? — спросил Овечкин.       — Ничего. Давай ещё доспим.       Валера подгрёб его к себе, поцеловал в висок, скулу, шею; полусонно шепнул какую-то нежную пошлость и спустя сорок секунд задышал ровно, как и полагается тридцатилетнему мужчине, пусть с неспокойной совестью, но крепкими нервами. Овечкин обычно во сне стонал и брыкался, по счастью, не запоминая снившегося. За окном продребезжал первый трамвай, зачирикало, загудело, захлопало дверьми. Овечкин рассматривал светлую утреннюю полосу на потолке и обнимал мирно сопящего Валерку.       Он приходил, очевидно, в свои бессистемные выходные. До полудня дремал, лениво потягивался в теплых перинах, бормотал что-то в полусне. Подминал под себя все подушки так, что они потом несколько ночей тревожно и сладко пахли им. Овечкин оставался дома, медленно варил кофе по-турецки и наблюдал, как от его запаха просыпается Валера, как закапывается в постель, прячась от беспардонного солнечного луча, и пытается нашарить очки на прикроватном столике. С жалобными стонами, потирая глаза и отвечая невпопад, взлохмаченный Валерочка наконец вырывался из объятий блаженной неги — и преображался в сосредоточенного нелегального агента ОГПУ. И исчезал, ничего не объясняя и не обещая.