Ценнее короны

      В апреле 1928 года Овечкин получил шифрованную телеграмму с вызовом в Берлин. Он поморщился: СССР к тому времени был признан почти всем мировым сообществом. «Это уже они — Россия, а не мы, — думал Овечкин, — А мы и не в изгнании, и не в послании. Нас, пожалуй, просто нет, и только по какому-то недоразумению мы еще бродим по земле». Но кто-то, по-видимому, не растерял надежд на возрождение белогвардейского движения, и, сам не зная почему, Овечкин ответил на вызов.       На афише кабаре были барышня в цилиндре и смокинге и юноша с подведенными глазами, в корсете, чулках и изящных туфельках. В отличие от Парижа, где можно было просто купить секс, в Берлине нужно было быть специалистом: вы желаете девственницу или женщину преклонных лет, в блестящих перьях или с кнутом? Юношу, переодетого девушкой? Оргию на греческий манер? А может, мужчину постарше, на котором будут только жокейские сапоги и кожаная куртка, подхваченная ремнем? Газеты печатали удивительные новости о том, как всемирно известная танцовщица, выступая обнаженной, разбила бутылку шампанского о голову зрителя, а потом помочилась на него. Журналисты утверждали, что виной тому — кокаин, гашиш и виски...       — Это я вас пригласил, Петр Сергеевич, — Овечкин едва не вздрогнул.       Нельзя было узнать в этом человеке задумчивого юношу в большеватом пиджаке или не по годам серьезного комиссара, затянутого ремнем. На самую последнюю дырочку затянутого. Что-то изменилось в его голосе, осанке, взгляде.       — Продали корону Российской империи на черном рынке? — не удержался от шпильки Овечкин, оглядев его костюм.       Невесело улыбнулся Валерка. Взял за руку, накрыл второй ладонью и, закрыв от волнения глаза, прижался к костяшкам губами. Не поцеловал даже, а так, подышал только на них. Видимо, были вещи подороже короны, которыми пришлось заплатить за эту встречу.       На многолюдном Ку’дамме никто на них даже не обернулся.       Овечкин думал, что Валера прибьется к нему под бок воробушком с перебитым крылом, мальчиком, преданным друзьями и Родиной. Овечкин бы его утешил и помог, чем нужно. Валера поступил бы в университет и стал журналистом или писателем. Овечкин был готов деликатно удалиться из его жизни, и тогда Валера сказал бы, тихо, но убежденно, как он умеет:       — Если можно, я бы хотел остаться. Тут, с вами, Петр Сергеевич.       И у них было бы все. Все.       Только не умел мечтать Овечкин: ни одной его мечты не исполнила еще вероломная судьба.       В Берлине прожили три золотых года. Выбирали друг для друга блюда в ресторанах, посещали модные постановки и скандально известные клубы «для джентльменов», в жаркие дни плавали на лодке по озерцам Тиргартена. Валерка был, как бенгальский огонь, воодушевлен и весел, даже если приходилось работать сутками и от желания спать голова становилась, как паровой котел. Он тогда еще редко пил, и больше — шипучие разноцветные коктейли: от полноты жизни, а не от усталости или тоски. Тогда, чуть проглатывая слова и искря глазами, он рассказывал о басмачах и Харбине, рассуждал о недавних романах про смерть Грибоедова и западный фронт. И смотрел так, что Овечкин сам пьянел и забывал, кто они и что с ними будет. Можно было глубоко, ровно дышать и медленно ходить, засыпать и просыпаться, дыша в мягкий вихор, брать под руку без повода и целоваться в темном зале синематографа. Каждый день их нечаянного счастья. Валерий, стыдливо отводящий глаза, через минуту целовал так исступленно, что нельзя было вставить ни слова возражения. В театре, шаля, мог запустить горячую ладонь под пиджак и гладить по спине, заставляя задыхаться, таять и изнемогать. Он мог плакать в постели от силы эмоций, но не издавал ни звука. А глубокой ночью доверчиво сворачивался под боком и засыпал, как мертвый, — не добудиться.       У чекиста Мещерякова сохранился не только стыд, но совесть. Он даже не пытался скрыть от Овечкина свою деятельность. Втянуть в нее, прямо или косвенно, тоже не пытался. Насколько Овечкин мог судить, Валера был высокопрофессиональным разведчиком, но у него было слабое место — Петр Сергеевич Овечкин.       В 1931 году Мещерякова наградили за успешную операцию и перевели во Францию. Овечкин поселился в фешенебельном парижском доме в стиле модерн, примечательном тем, что его парадная лестница соединялась крытыми галереями с черной. На параллельной улице снимал квартирку некий нелегальный резидент ОГПУ, а система лестниц позволяла жить практически вместе.       В то памятное утро весной 1933-го, поправляя очки и пряча глаза, Валерий сказал:       — Меня вызывают в центр.       — В Москву? — глупо спросил Овечкин и получил кивок в ответ.       — И что теперь?       — Китай, я думаю. Или Америка, — «или Сибирь» повисло несказанным.       Целовались в темной прихожей как сумасшедшие, до зубовного стука, так, что удивительно, как на губах не осталось синяков. Словно душу хотел вынуть из него Валерий этим поцелуем. Или отдать свою — Овечкин так и не понял. И ведь наверняка уже в парадной заметил, что обронил очки, пока обжимались. Не вернулся. Валерий ушел, не оглядываясь, оставив в груди Овечкина разверзнутую рану.       Вестей не было, и Овечкин беспокоился, справлялся о нем по своим каналам в Вашингтоне, Ланьчшжоу, Мадриде, Москве. Но пропал комиссар Мещеряков, словно и не было его. В ванной ещё долго лежали его очки, бритва и зубная щетка. А однажды случайный любовник надел пушистый халат Валерия. Овечкин чуть не пришиб его, выгнал, напился и уснул, зарывшись в халат и шепча ему:       — Мой мальчик, мой драгоценный мальчик...       Овечкин упрямо проверял условленные явки раз в месяц, а потом стало не до того: пришлось вторично эмигрировать. В этот раз он почти ничего не почувствовал: все-таки Родина у человека, как душа, одна; дважды ее не потерять.

***

      «Старший майор госбезопасности Мещеряков Валерий Михайлович освобожден от работы в Разведывательном управлении РККА и направлен в распоряжение НКВД...       Арестован вместе с... 21 августа 1937 г. дело „Об участии комкора Мещерякова в военно-фашистском заговоре“ было рассмотрено комиссией НКВД. Приговорен к высшей степени наказания. Расстрелян в тот же день вместе с... Погребены в районе подмосковного совхоза „Коммунарка“ в безымянной братской могиле.       5 мая 1956 г. Военная коллегия Верховного суда СССР пересмотрела дело по обвинению Мещерякова в измене Родине. Военная коллегия отменила (sic!) решение Специальной комиссии от 21 августа 1937 г. „за отсутствием состава преступления“...»       Отменила расстрел без суда в гараже на Лубянке, где шум моторов должен заглушать выстрелы, или пулю в вихрастый затылок от бывшего сослуживца в предрассветной березовой роще; отменила туман над неглубоким рвом с трупами, присыпанными известью; отменила смерть Валерия Мещерякова. Ошибочка, стало быть вышла, но будьте покойны: исправили-с.       «... Награжден двумя значками „Почетного чекиста/работника ВЧК-ГПУ“.       Женат не был. Детей не имел.»       Овечкин закрыл папку, дёрнул шеей, поборол тесемки подрагивающими старческими пальцами и закурил. Он потратил много лет и много средств, чтобы получить эти данные. Он отдал бы несравнимо больше, чтобы никогда этого не узнать.