Выдох после фуэте

На удивление оставшийся вечер проходит относительно спокойно. Непонятно, то ли Марк и Хэчан хорошие актёры, то ли друзья слишком поглощены собственными отношениями, но никто не замечает напряжения между парнями. Факт оставался фактом — теперь либо в омут с головой, либо прощаться навсегда. Второй вариант выглядит не слишком презентабельно. Поэтому, когда Хэчан говорит, что устал и хочет домой, а Тэён в досаде поджимает губы, отчаянно придумывая, как остаться подольше, Марк прочищает горло. — Я подвезу, — он отставляет пустой стакан из-под воды, который держал уже больше получаса, и ныряет рукой в карман, нащупывая ключи. — Мне тоже уже пора. Донхёк открывает рот, чтобы что-то возразить, но его перебивает Тэён, благодаря и извиняясь за неудобства. Но Марку совсем не до этого, как и не до подозрительных взглядов Винтер. Ему бы найти силы на разговоры. Всю дорогу они молчали. Донхёк сидел рядом и взглядом провожал улицы, было заметно, что он правда устал. Марк старался не слишком волноваться, но казалось, что он ещё больше похудел, изматывая себя на тренировках. Автомобиль остановился возле уже знакомой элитной многоэтажки, но никто не двигался. Донхёк так и замер на сидении, а Марк нервно кусал губы. — Зачем ты это делаешь? — тишину неожиданно разрушает медовый голос Донхёка, оставаясь разноцветными пятнами от фонарей на лобовом стекле. — Зачем тебе всё это? Он поворачивает голову и встречается взглядом с Марком, который волнительно следит за каждым жестом и изменением на милом лице. — У меня есть много причин, но я не думаю, что ты поверишь хотя бы одной. Не сейчас, — Марк хочет прикоснутся к смуглой щеке, соединить губами созвездия родинок, но продолжает стойко считать блики искусственного света в красивых глазах. — Возможно, спустя некоторое время ты сам поймёшь всё, а пока просто позволь мне… Он не заканчивает предложение и это «любить тебя» остаётся висеть между ними огромной неоновой вывеской, предупреждая о невозможности вернуться на исходную позицию. Донхёк не выдерживает, отворачивается первым, чуть хмурится и качает головой. — Я не верю в чувства, — он устало выдыхает и опускает голову. — Не верю. Существует крепкая привязанность, родственная связь, безусловное доверие и абсолютное понимание, но «чистая и светлая» — это выдумка романтиков, — парень снова поворачивается к собеседнику и будто просит отрицать каждое своё слово. — Марк, так не бывает, не мучай себя. — Даже если так, я хочу сам разбить свои розовые очки. Я не отступлюсь, потому что всю жизнь был романтиком. Мир сможет простить мою глупость. Донхёк молчит достаточно долго, обдумывая их разговор, что напоминает постановку в театре новой драмы. Марк даже начинает сомневаться в том, получит ли он ответ, но танцор всё же говорит, прежде, чем выйти в прохладу вечера: — Хорошо, мы будем общаться дальше. Но если ты набьёшь себе шишку, не сердись. Я не хочу, чтобы ты питал ложные надежды. Дверка автомобиля глухо хлопает, а салон наполняется давящей тишиной. Марк провожает взглядом идеально ровную спину, удивляясь прямой осанке и твёрдому шагу. Столько боли скрывается за этим всем спокойствием и уверенностью.

***

Они начинают сначала. Создаётся впечатление, что это снова начало мая, когда Марк только-только прикоснулся к балету и впервые увидел прекрасную любовь Хэчана к своей работе. Два месяца это очень много, за это время они так много узнали друг о друге, на Чеджу произошло что-то волшебное, но ужасно напоминавшее курортный роман. К сожалению, это было не случайностью и перенеслось на рутину. Марк много писал Донхёку. Рассказывал о своём дне, спрашивал о репетициях и каждым сообщением признавался в глубоких чувствах. Только это оставалось между строк. Он надеялся, что его поймут, и боялся, что это произойдёт слишком быстро. Марк приглашал Донхёка на обеды и ужины, иногда в рестораны, а иногда в крошечные кафе. Тогда они много смеялись и осторожно касались душ друг друга. А ещё ходили в кино и в музеи, когда Марку нужно было по работе, а Донхёк был не против. Они позволили себе быть июньскими даже в пыльном Сеуле. Так истекла ещё одна неделя, и Марк решил встретиться с Винтер. Пригласил в кафе возле своего дома, то самое с парижским настроением и цветами под взглядами. Девушка уже ждала его, когда парень пришёл. — Привет, — он пытается улыбнуться, но пальцы нервно подрагивают в карманах. — Прости, что заставил ждать. — Ничего, я только сделала заказ, — Винтер тепло обнимает его и нежно смеётся. — Давно я не была здесь. В прошлом году мы только здесь и встречались. Официант приносит заказ, над чашкой Марка клубится пар, а Винтер сразу довольно тянет айс-латте через трубочку. — О чём ты хотел поговорить? Марк дёргается слегка и нервно помешивает сахар в чашке. Он ощущает вину перед девушкой, ведь обещал всё рассказать сразу после приезда. Журналист, а слова подобрать не может. — Я должен тебе признаться кое в чём, — медленно начинает, подняв взгляд на лицо напротив. — В последнее время у меня в жизни кое-что происходит. Я влюбился, очень сильно, но с этим человеком всё не так просто, поэтому мне приходится осторожно показывать ему, что чувства существуют и бывают настоящими. Винтер молчит какое-то время, маленькими глотками выпивая свой кофе, и обдумывает новую информацию. — Я подозревала что-то такое, — она закусывает губу и опирается на локти. — Ты вёл себя необычно с того дня, как начал ходить в театр, а потом ещё и этот отпуск… Ты влюблён в Хэчана? Парень молча кивает несколько раз и опускает взгляд на салфетку между ними. Неужели он настолько очевиден, что все вокруг замечают, что это именно Донхёк? — Это весьма интересно, — в голосе Минчон проскакивают озорные нотки, поэтому Марк снова смотрит ей в глаза. — Он очень необычный человек, к себе подпускает только избранных. Если ты сможешь растопить его сердце, значит вы точно связаны. Улыбка озаряет её лицо, и Марк не может не улыбнуться в ответ. Будто камень с плеч исчез, но один вопрос всё же остался. — Ты не сердишься на меня? Он смотрит на девушку побитым щенком, но ничего не может с этим поделать. Рядом с подругой всё становится таким лёгким и детским, что казаться смешным совсем не страшно. Рядом с ней он максимально раскрепощён, теперь точно. — Сержусь, — Винтер кивает и дует губы. — И немного обижаюсь. Я должна была узнать об этом ещё в первый день, как только ты запал на него. Было столько шансов, а правда всплывает только сейчас. Марк, ты негодяй. Марк смеётся и предпочитает умолчать о том, что Джонни уже месяц, как знает, но девушка сама спрашивает: — Между прочим, а Джонни в курсе? Парень чувствует себя дураком и мысленно задаётся вопросом, почему раньше не признался. Подруга только понимающе смотрит, и от этого становится легче дышать, потому что она понимает и принимает. Она поддержит в любой ситуации и останется рядом, как они и пообещали друг другу на выпускном старшего. А ещё Марк осознаёт, что Винтер самая лучшая в момент, когда девушка садится в такси, но оборачивается и говорит: — У него завтра репетиция заканчивается в шесть вечера. Он будет один, это индивидуальное занятие, так что приезжай в театр. Поверь, любой танцор оценит, если за ним заедут после изматывающей тренировки и просто поинтересуются, как всё прошло. Даже такие сильные и независимые, как Хэчан.

***

На следующий день у Марка не запланировано много дел. Он с утра дописывает рецензию на очередную книгу известной детской писательницы, плотно завтракает и отправляется в редакцию. По дороге привычно забегает в Starbucks, где уже знакомая бариста Мина делает всё такой же дорогущий кофе для Джено. Младший привычно его встречает улыбкой с глазами-полумесяцами, принимает напиток, блаженно прикрывая глаза, и осторожно перехватывает протянутую флешку. — Что это? — он отставляет стакан и хмурится. — Ты же всегда присылаешь всё по почте, а здесь принёс лично? У тебя интернет пропал? — Нет, Джено-я, это что-то новое, не относящееся к работе. Марк улыбается и ждёт реакции друга. Проходит полминуты прежде, чем густые брови удивлённо поползут вверх под высветленной чёлкой. Джено приоткрывает рот в изумлении и ошарашенно смотрит на старшего. — Не говори мне, что это рукопись твоего… — Если ты так просишь, придётся солгать, — Марк смеётся, за что получает пинок в бок и недовольное пыхтение. — Ладно, прости. На самом деле, это черновик, но мне нужно, чтобы кто-то это посмотрел. Поможешь? — Но почему я? — Джено поправляет волосы и снова хватается за свой кофе. — Я думаю, Джонни будет более авторитетным советчиком. Марк предполагал такой ответ, поэтому спокойно вздыхает, придвигает ближе стул от соседнего стола и нервно крутит карандаш. — Конечно, он имеет опыт в этом деле и может сказать, что будет продаваться, а что нет. Но мне не это нужно. Я не хочу знать, насколько людям это интересно, потому что знаю, что то, что я делаю, найдёт свой отклик. Я уверен в теме и в концепции, но мне нужен редактор — человек, который укажет на сюжетные дыры и ошибки в композиции. Мы с тобой работаем уже несколько лет, ты прекрасно знаешь мой стиль, а я полностью тебе доверяю. Поэтому прошу сделать это тебя. Джено сверлит взглядом флешку и что-то для себя решает, но Марк почему-то уверен, что ему не откажут. И он оказывается прав, потому что редактор улыбается и кивает. — Конечно, это будет очень круто. Только представь: книга написанная Марком Ли, с редакцией Ли Джено, — парень мечтательно поднимает взгляд к потолку и проводит рукой по воздуху, очерчивая название. — Это либо вознесёт тебя на пьедестал, либо обречёт на вечное написание статей для журналов. Он обещает постараться посмотреть всё как можно быстрее и предупреждает, что в этом деле пощады не ждать: «Получишь словарём по голове, если у меня будет кровь из глаз». Марк забирает у главного билет на завтрашний спектакль в опере и уезжает на обед с Джонни в пиццерию. Он не говорит о черновике, потому что пока совсем не уверен в качестве готового материала, но обещает отнести завершённую рукопись именно Джонни. — Как дела с Тэном? — Марк подмигивает и глупо улыбается, замечая замешательство на чужом лице. — После презентации что-то ещё произошло интересного? — Как сказать… — Джонни неловко прочищает горло и ерошит волосы на затылке. — Мы иногда списываемся, но не встречались ещё. Хочу как-нибудь позвать его в бар или ещё куда. — На свидание? На этот вопрос друг как-то теряется и поникает, напряжённо поджимая губы. — Не знаю, наверно, пока рано. Знаешь, мне хочется сделать всё медленно и постепенно, чтобы мы точно были готовы к этому шагу. Тэн кажется мне слишком хрупким и незащищённым в этом жестоком мире. Я понимаю, насколько он сильный и целеустремлённый, и это многого стоит, но я не могу причинить ему боль, если окажется, что мы не подходим друг другу. Марк кивает, соглашаясь, потому что и сам в подобной ситуации. Хэчан сильный, но не позволяет эмоциям ранить себя, защищаясь холодностью и отстранённостью. И Тэн похоже себя ведёт с людьми. Только вот Джонни точно знает, что таец проявляет к нему ответный интерес, а Марк совсем растерян. — Я думаю, Тэн сам тебя позовёт в скором времени, — говорит он, отпив колы. — Он ценит тех, кто кажется ему хорошим человеком, быстро находит со всеми общий язык. Не волнуйся, всё у вас будет хорошо. Джонни смущённо кивает и переводит разговор на нейтральную тему, вспоминая о запланированном пикнике с Винтер и Ниннин, которую Марк уже сто лет не видел. Старший снова жалуется на предыдущий месяц, проведённый в компании девушек, и ликует, что это время закончилось. Обед проходит на знакомой приятной ноте. После Марк сразу отправляется к театру. Остаётся больше часа до конца репетиции, но так даже лучше. Парень взглядом провожает покидающих театр, замечает Джемина с незнакомой девушкой и тянется к радио. Транслируют какую-то оперу, он не прислушивается, погружаясь в мысли. Уже больше половины лета позади, скоро его день рождения. Возможно, он всё же отправится домой к семье. Джонни ещё не ездил в Чикаго, может с ним махнуть? Из открытого окна в салон проникает еле ощутимый ветерок, перемешанный с запахом бензина и пыли. Жара, которая перманентно держится уже три недели, плавит мозг и вызывает желание никогда не покидать тени собственной квартиры. Всё это ложится на макушку усталостью и недовольством, но он привык игнорировать плохое, чтобы жизнь становилась лучше. Когда на дисплее телефона уверенно отображалось 18:25, а Марк так и не заметил Хэчана среди прохожих, он решает заглянуть в театр. В помещении намного прохладнее, чем на улице, знакомый охранник легко кивает и улыбается парню, без проблем пропуская к репетиционным комнатам. Марк уже успел позабыть, как пахнет воздух после балета и как звучат стены, пропитаны Чайковским. Та самая третья дверь в конце коридора снова приоткрыта. Оттуда слышно какую-то современную музыку, и Марк вспоминает, когда в прошлый раз подсматривал за Хэчаном. Он не знает, раскрыл ли его танцор, но ни капельки не жалеет об увиденном. Это было и правда прекрасно. Парень подходит и осторожно заглядывает в щель, боясь помешать, как раз в момент, когда заканчивается мелодия. Он видит только Донхёка, который сидит на полу, устало сутулясь, и хочет уже зайти, но раздаётся музыка. Horier — Take Me To Church И танцор начинает двигаться. Марк замирает и, кажется, прекращает дышать, потому что слишком много эмоций обрушивается на него от каждого жеста Донхёка. Он считает прыжки и повороты, следит за движением напряженных мышц и вздрагивает от мимики. Будто Донхёку и правда больно глубоко в душе, будто он страдает уже много лет и не знает, что с этим делать. Он живёт в этом танце и отдаёт себя музыке. Марк чувствует стаи мурашек на спине, но не может отвести взгляда от Донхёка. Сейчас он отличается от себя на сцене, здесь он не играет и это выжигается под каждым его плавным шагом. Донхёк пытается вспомнить, как это — танцевать. Он заставляет своё тело правильно двигаться, дышать и чувствовать балет. Марку становится страшно, что он упадёт или сорвётся от собственного упрямства, но парень вытягивается струной и продолжает. Хэчан борется за возможность быть собой. Четыре минуты растягиваются в бесконечную линию времени, за которую кажется, что Донхёк вот-вот не выдержит, но музыка постепенно затихает, и парень плавно опускается на пол. Он тяжело дышит, но на губах появляется слабая улыбка. Марк облегчённо выдыхает, когда парень откидывается назад и ложится, успокаивая быстро вздымающуюся грудную клетку. — Привет, — Марк заходит внутрь и тоже улыбается, улавливая ленивый взгляд Донхёка. — Привет, — танцор не шевелится, но что-то в нём кричит о большой радости и даже счастье. — Ты видел? Марк молча кивает, присаживаясь рядом на пол, и надеется, что его не прогонят. — Это было потрясающе, — всё же выдыхает, нервно постукивая пальцами по своему колену. — Спасибо, — Донхёк широко улыбается и встречается с Марком взглядом. — Я восстановился. Я боялся, что за эти два месяца мышцы совсем забудут танцы, но сегодня у меня всё получилось. Пока не могу сказать, что в силах оттанцевать полностью Зигфрида, например, но всё же. Марк кивает несколько раз, показывает, что слушает, но ничего не отвечает. Ему становится интересно, он смотрит на чужое расслабленное лицо, отмечая знакомые родинки и веснушки, но также находя новые эмоции. Понимает, что ещё никогда не был так близко к Хэчановой страсти, его танцам и внутренней гармонии, поэтому сейчас отчаянно запоминает. — Нога не болит? — спрашивает и невольно опускает глаза на напряжённые стройные ноги, взглядом очерчивая плавные изгибы. Донхёк ничего не отвечает, лишь неопределённо пожимает плечами и кусает губу. Марк поддаётся порыву и осторожно прикасается к недавно раненой голени, перекладывая ногу к себе на колена. Он горячей ладонью скользит вниз к пятке, слабо сжимая. Под его манипуляциями каменные мышцы немного расслабляются, но продолжают всё ещё подрагивать от напряжения и усталости. Где-то недалеко слышны разговоры и громкие возгласы актёров, приглушённо доносится музыка, звучат шаркающие шаги уборщицы, но у Марка в ушах только Лунная соната Бетховена. У него кончики пальцев слегка покалывает от ощущения чужой кожи сквозь тонкую ткань одежды, хочется сказать насколько парень прекрасен, как ему идёт балет и классическая музыка, которая будто срывается из-под чёрно-белых клавиш пианино, что неизменно стоит в углу. Но слова застревают у чуть сорванного дыхания, когда Марк вместо всех од и элегий молча наклоняется и прижимается губами к виднеющейся коже между штанами и туфлями танцора. Она тёплая, даже горячая, несмотря на прохладный пол и остывающий воздух. Донхёк вздрагивает от неожиданности и приподнимается на локтях, чтобы убедиться в собственных ощущениях. Но Марк не отстраняется — он целует чуть правее, затем ведёт выше, касается у самой ткани, осторожно проводит носом по подрагивающей голени и снова жмётся губами, обжигая дыханием. — Марк… Голос Донхёка дрожит, но Марк продолжает. Осыпает лёгкими поцелуями каждый доступный миллиметр желанного тела, сам не понимая, откуда у него столько больной нежности и отчаянной ласки. В какой-то момент он чувствует осторожное прикосновение к собственным волосам. Донхёк подрагивающими пальцами зарывается в тёмные пряди, перебирает и не отталкивает. Марк улыбается счастливо, не в силах сдержаться. Он уверен, что танцор ощутил эту улыбку собственной кожей, но ничего не сказал. Марк последний раз целует в косточку и поднимает взгляд на лицо Донхёка, который кусает губы и смотрит большими сияющими глазами. — Я сегодня на машине, подвезу тебя. Собирайся, подожду на улице. Донхёк кивает и выдыхает еле слышное «Хорошо». Марк помогает ему подняться и уходит на улицу, переборов порыв поцеловать ещё и в мягкую щеку.