Алхимик

Я плохо помню, как добралась домой, как, уже не сдерживая себя, разрыдалась у самого крыльца. Как даже не удивилась, что бабушка не проснулась, не переполошилась. Как я вскарабкалась на печку прямо в платье и тапочках, как сунула злосчастную книгу под подушку, уткнулась в нее лицом да так и пролежала всю ночь, не зная, сплю ли я. Дышу ли я вообще. Сначала хотелось разбудить бабушку и тут же все ей рассказать. Потом я испугалась ненужных вопросов о том, зачем я вообще наблюдала за всем этим, зачем полезла на чердак. Я сжимала в кулаках наволочку, слезы обильно намочили ее, и от мокрой ткани веяло холодком, но я упорно продолжала вжиматься в нее щекой. Ночь прошла в каком-то полузабытьи, но, когда бабушка поднялась и начала греметь посудой, я этого уже не слышала – под утро сон все-таки сморил меня. Проснулась я поздно и обнаружила, что лежу прямо так, как и рухнула на постель накануне – поверх одеяла, в платье и тапках. Даже платок с головы не сняла, а кулаки по-прежнему сжимают подсохшую наволочку. Я медленно сползла с печки, чтобы привести себя в порядок и пойти на огород помогать бабушке. Мне надо было немного прийти в себя и все обдумать. После завтрака меня отправили в лес за грибами, и я даже обрадовалась этому, поскольку так и не знала, как рассказать об увиденном накануне. Да и стоило ли это делать вообще. А лесное уединение даст мне возможность потянуть время и как следует прикинуть, как поступать дальше. Как вести себя с братьями. Они ведь скорее всего заметили вчера мое отсутствие и могли предположить, что я их застала. Особенно младший, чей хитрый взгляд я поймала на себе за мгновение до того, как решилась уйти. Возможно, мне все это почудилось, с братьями никогда и ничего нельзя знать наверняка. Я кидала в корзину лисички – только на них в начале лета были урожайны наши леса, а сама все прикидывала, как теперь смотреть в глаза братьям, если они появятся на пороге моего дома. Что врать бабушке, наконец. За несколько часов, пока корзина наполнялась, я так и не смогла решиться ни на что конкретное, но сердце мое стучало уже ровнее – то ли успокоенное хрустом опавших темных иголок, то ли каким-то нахлынувшим на него облегчением, что теперь я, наконец, свободна. Теперь не нужно больше ждать внимания чужака, надеяться на его поцелуи и новые ласки, на развитие наших сумбурных отношений. И спокойно дальше ждать возвращения Дениса – единственную константу, которая еще осталась в моей шаткой и слишком уж в последнее время богатой на события жизни. После ужина я забралась на полати, прихватив с собой свечку. Привычная к моим бдениям с книгами бабушка лишь укоризненно покачала головой да отвернулась к стенке, и я тут же достала из-под подушки такими трудами и переживаниями добытый том. Несколько минут я просто листала желтые рыхлые страницы, рассматривая странные знаки и рисунки. Потом взгляд мой задержался на причудливой надписи вверху очередного листа: «ГОЭТИЯ». Чуть ниже следовал рисунок из множества уродливых разномастных существ. Название рисунка гласило «72 демона Соломона». Я содрогнулась, но одновременно ощутила прилив адреналина и принялась читать малопонятный текст. Речь в нем шла, насколько я вообще могла расшифровать те громоздкие фразы, о разных способах вызова темных духов и управления ими для собственных земных нужд. У каждого из 72 демонов была своя функция, свое заклинание и своя цена, а также свой способ их изгнания из нашего мира обратно в ад. Прочтя около трех подобных заклинаний, я принялась листать дальше. С каждой страницей вызываемые духи мельчали рангом, заклинания становились все скучнее. Поначалу предлагалась возможность завладеть всеми царствами земными, а ближе к концу вы уже довольствовались наведением порчи на соседа. Я хотела было уже закрыть показавшийся мне бесполезным сборник заклинаний, как на одной из последних страниц заметила вдруг знакомый мне перевернутый крест. Я поднесла свечу ближе и принялась вчитываться в извилистые загогулины текста. Речь в нем шла о каком-то существе, природу которого я все никак не могла понять. Дескать знак перевернутого креста, а также кусок живой плоти как-то помогают вызвать это существо к жизни, а дальше оно остается в вашем полном распоряжении. Мне пришлось перечитать эти страницы несколько раз, прежде чем правда мне, наконец, открылась во всем своем безобразии. Согласно книге Соломона, дохристианские неортодоксальные приверженцы культа Тетраграмматона верили, что волшебная божественная сила способна воскрешать мертвых. И прародители будущей каббалистики усиленно практиковали подобное, произнося над трупами родных жуткие заклинания. Те якобы оживали и продолжали жить как ни в чем не бывало. Для совершения ритуала требовался очень сильный маг, таких даже и в ту пору почти не водилось, а потому спрос на них был страшно велик. Подчас, когда маг добирался до следующего клиента, мертвец уже окончательно разлагался, и воскрешение его не имело никакого смысла – откатить назад гнилостные процессы не могли даже каббалисты. И вот тогда кто-то вспомнил о давнем мистическом поверье о големе, которым пугали детей с раннего возраста. Голема знали все, но мало кто сталкивался с ним в реальной жизни – если воскрешать трупы удавалось единицам, то вызывать к жизни мертвую материю и вообще не мог почти никто. Големы оставались персонажами сказок, страшилок, делами давно минувших дней, когда трава была зеленее, небо голубее, а маги – могущественнее. Они лепили прямо из могильной грязи крохотных человечков, вдыхали в них жизнь и отправляли с разными поручениями, исполнив которые, человечки вновь обращались в грязь. По большей части големы были безобидны, но это только если их создатели не имели никакого злого умысла при изготовлении своих слуг. Но превращались в чудовищную неотвратимую силу, если заданием их было уничтожить соперника или врага. До момента исполнения големом своего задания противостоять ему не мог никто. Даже его собственный создатель. Оставаясь персонажами сказок и городских легенд, големы и пугали народ, как нас нынче способны напугать гномы да эльфы – почти что понарошку да и только. Но вот кто-то из клиентов опоздавшего к ритуалу воскрешения мага вспомнил об этих чудных человечках и предложил создать нечто подобное, только похожее на его погибшего родственника. Над внешним видом големов никто никогда особенно не задумывался – лепили человечков из глины да и отправляли их по мирским делам. А вот как быть, если заведомо хочешь получить человечка с определенными чертами лица? Тут уж надо либо быть скульптором от бога и работать с посмертной маской, либо… Либо привлекать в помощь нечистую силу. Спрос на подобную странную услугу рос, и маги принялись прикидывать, как им быть – в те времена действовал тот же жесткий экономический закон, что и сейчас: спрос рождал предложение. И вот, то ли очередной злой дух, вызванный очередным умельцем, подсказал ему нехитрую технологию, то ли умельца этого просто сама по себе посетила гениальная мысль попробовать смешать глину с живой плотью… Начались долгие эксперименты по замешиванию глины на крови, обтягиванию готовой скульптуры кожей, содранной с трупа… Дело долго не ладилось, пока опять же с помощью одного из тех самых 72 духов не было создано заклинание, в основе которого лежал перевернутый крест – извращенный символ распятия и крестных мук Спасителя. А теперь ставший символом извращения человеческой природы в виде созданного человеческими же руками голема. Заклинание писали на крошечном листочке бумаги, завершали его непременно и всегда перевернутым крестом, сворачивали в трубочку и совали в неживой пока еще рот голема. Собственно, в этом смысле процедура ничем не отличалась от стандартной схемы оживления глиняного человечка. Нюанс состоял только в добавлении все туда же в безжизненный пока еще зев живой плоти того, чей голем ты пытаешься воссоздать. И вуаля, глина оживает. В первые несколько дней голем-клон функционирует как самый обычный голем – процессы превращения его в подобие живого человека запускаются не сразу. Для обретения плоти эту плоть ему нужно будет получить откуда-то извне. Поэтому голем постепенно начинает мучиться страшным голодом и способен уничтожить любое живое существо, которое попадется ему на пути. Лучше, чтобы им сразу стал человек, поскольку, только отведав человеческой плоти – по возможности сердца и мозга, голем способен обрести, наконец, пристойный вид того, на кого его так стремятся сделать похожим. Вот такая нехитрая жертва требуется взамен на воскресшего близкого – возрождение к жизни одного всегда подразумевает гибель кого-то другого. Но чужих ведь не так жаль, верно? Холодок пробежал по моей спине, когда я читала эти строки. Далее подробно описывалась технология изготовления глиняного человечка и выбор материала для превращения его в потенциального клона. Лучше всего для этих целей годилась, разумеется, кровь, и у свежих мертвецов добыть ее было нетрудно. Но часто выходило так, что родня спохватывалась уже едва ли не после похорон, и вот тогда в ход в большинстве случаев шли волосы – единственное, что проще всего было достать у любого мертвеца… Взгляд мой задержался на несколько секунд на слове «волосы», а в памяти тут же всплыла белокурая прядь в черной коробочке с перевернутым крестом… Я зажмурилась и в ужасе сжала кулаки не в силах поверить в то, что это происходит со мной. Недаром нас когда-то так смутил приход чужака по тракту. Со стороны тракта никогда не жди добра. Вереница событий кадрами замелькала у меня перед глазами: приход чужака, вырытая яма под окнами дома и собранная в кадку земля. Грязь, которую чужак месил в этой самой кадке на следующий день. Жуткое лицо, померещившееся мне тогда же. Зажатая в ладони незнакомца прядь светлых волос. Необъяснимая и жуткая гибель коровы Макаровых. Убийство Прохора, сердце и мозг которого исчезли или просто были съедены…големом? Чудовище, разбившее окно спальни чужака и ворвавшееся в горницу как раз в тот момент, когда мы готовились заняться любовью. Неизвестно откуда взявшаяся в наших лесах горилла, пойманная в капкан сразу после того, как чужака попытались изгнать из Упирвичей. Найденное мною на чердаке старое чучело гориллы с отрезанным клоком шерсти. Таинственное появление младшего брата чужака, приход которого не заметил никто из жителей. Огромная разница в возрасте двух братьев – невозможная при условии наличия у них общей матери. Из дальнейшего текста мне стало ясно, что, отведав живой человеческой плоти, а в частности сердца и мозгов, голем уже в течение нескольких дней обретал вид человека примерно того возраста, какого был и сам прототип в момент, когда у него забирали кусок плоти или волос для дальнейшего алхимического клонирования. Это, по крайней мере, объясняло, почему чужак казался скорее отцом своему младшему брату – кто знает, когда была срезана та прядь? Может, сам брат давно уже покоился в могиле, а старший вот только освоил магические ритуалы и решился таким образом воскресить его…но с какой целью? В сознании моем все путалось, и, чем глубже я погружалась в мир предполагаемых мыслей и поступков чужака, тем больший ужас наполнял меня. Хотелось бежать к братьям прямо сейчас и долго кричать под их окнами, что я все знаю. Хотелось разбудить бабушку и все рассказать ей. Хотелось достучаться до Макаровых и сдать им убийцу их коровы и Прохора. Хотелось сделать все это сразу, одномоментно, но вместо такой кипучей деятельности по разоблачению, я просто примерзла к полатям, раз за разом перечитывая текст гримуара. Я просто не желала верить в сложившуюся в голове картинку. Все пыталась найти ей какое-то более земное объяснение, но у любой подобной версии отовсюду торчали белые нитки. И лишь история с големом логично обосновывала каждое событие, произошедшее в Упирвичах с момента появления здесь чужака. И то, что он скрывал свое имя и имя злополучного брата. И даже его попытки соблазнить меня – чтобы отвлечь от мыслей о нечаянно увиденном мной процессе изготовления голема. И книги с перевернутыми крестами. И все это – лишь для того, свидетелем чему я стала вчера? Нет, наш мир однозначно проклят, раз в нем творится такое. Скоро грядет апокалипсис, раз люди творят одно беззаконие, чтобы впоследствии безнаказанно творить беззаконие другое… Ох, если бы только Денис приехал пораньше… Он бы мне поверил. Он бы нашел способ оповестить жителей деревни о том, кто купил дом Иртуганова. Дом Иртуганова… а что вообще это за дом? Книги на чердаке явно принадлежали не чужаку, а Иртуганов ничем не напоминал человека, способного увлечься черной магией. Значит, все-таки не все книги он тогда сжег. Да и слишком уж быстро смотался он отсюда. Не по этой ли причине? Не из-за наследства ли, оставленного здесь дедом Кристином? Ведь, насколько я поняла по отрывочным фразам чужака, он хотел купить именно этот дом именно в нашей деревне. Могло ли это быть простым совпадением? Я решила оставить выяснение таких труднодоступных для меня фактов до приезда Дениса с его планшетом и интернетом, ловившимся даже в нашей чащобе. А пока стоило понаблюдать за поведением братьев – хотя бы, чтобы было что потом поведать Денису. О том, что Перковы могли и вовсе в то лето не приехать в деревню, я даже думать не хотела. В те дни меня держали на плаву только мысли о Денисе, его начитанности, здравомыслии и куче технических примочек, способных помочь мне в установлении истины. Размышления о Перковых помогли мне немного успокоиться, и я дочитала главу про големов, которую завершало краткое описание оберега, способного защитить хозяина от агрессии его творения и дававшего некоторую власть над ним. Будучи созданными из глины, големы обладали чудовищной силой и могли одним движением руки переломить хребет медведю. Оторвать голову корове и распахать живот человеку для них вообще было делом трех секунд. И хоть в заклинании, спрятанном у них в глотке, всегда четко прописывалась цель, с которой они создавались и за рамки которой этот говорящий кусок глины выйти не мог, всегда все могло пойти не по плану. Злые духи, несомненно, принимавшие участие в акте творения плоти из глины, могли захотеть порезвиться над хозяином голема и натравить слугу на своего господина. Для предотвращения возможной агрессии и использовались обереги – среди них чаще всего предпочтение отдавалось пентаграмме. Ее я в доме чужака не видела, заметила только на обложке той самой библии, добраться до которой мне так и не удалось. Но в то же время у него всегда что-то висело на шее под футболкой. Кто мог знать, что именно это было? От всех этих мыслей у меня буквально лопалась голова, и я, в конце концов, и сама не заметила, как провалилась в тяжелый сон, за которым последовало столь же тяжелое пробуждение. Ни о каком общении с братьями теперь и речи быть не могло. Даже следить за ними мне уже не хотелось, по крайней мере, так явно, как я пыталась это делать раньше. Да и боязно было – вдруг заметят, сопоставят, поймут, что я о чем-то догадалась… Незавидную участь Прохора повторять желания не было, а потому мрачным и серым утром следующего дня я решила все же не высовываться. Возможно, поспрашивать соседей, но самой перед братьями не мелькать. Да и от добытой книги избавиться – сжечь, закопать, да как угодно. Всю неделю до наступления моего дежурства с выпасом она пролежала у меня под подушкой, но в первый же день смены я спрятала ее за пазуху, чтобы устранить сразу, как только окажемся в поле. Стадо паслось всегда на одном и том же месте, так что, ходить в дни выпаса особенно много и не приходилось – до выгона и обратно домой. Метрах в ста от облюбованного нами пастбища рос небольшой лесок – предтеча чащи, возле которой лепились наши Упирвичи. Иногда в обед я отправлялась туда подремать пару часов, когда коровы тоже ложились на траву и лениво жевали с полуприкрытыми глазами. На дневную дойку хозяева не приходили, ограничиваясь утренней и вечерней, и я целый день проводила в покое и одиночестве. В тот день, когда скотина улеглась, я первым делом ринулась в лесок, дабы избавиться от книги. Из дома я захватила мотыгу, чтобы кое-как разгрести верхний слой и замаскировать ямку. Устраивать костер не хотелось – дым мог привлечь ненужное внимание. Я принялась усердно орудовать мотыгой, разгребая прелые коричневые иглы и листья. В получившуюся небольшую ямку я и сунула книгу и начала уже было закидывать ее листьями, как вдруг из леса послышались чьи-то громкие голоса, и я присела на корточки и замерла. Затем отложила садовый инструмент в сторону и тихонько довершила начатое ладонями. Голоса приближались, и я юркнула за ближайшее дерево, опустилась на траву и сделала вид, будто сон сморил меня. В любом случае, я была здесь по делу, я пасла скотину, мне скрывать было нечего, кроме уже закопанной к тому моменту книги. Поэтому я приникла к земле и начала прислушиваться Вскоре голоса стали звучать настолько отчетливо, что я уже могла разобрать, о чем шла речь. А в следующие несколько секунд и поняла, кому они принадлежали. Проклятые братья словно преследовали меня и даже здесь нашли меня и встали прямо у меня под ухом, чтобы вновь напомнить о себе. Я постаралась ничем не привлекать их внимания, но вслушиваться теперь стала еще внимательнее. - … ты что, притащил меня сюда только за этим?! - Возле дома постоянно кто-то ошивается. Да и Лиза теперь в курсе всего… - Это только твои фантазии! Даже если она нас видела, не наплевать ли ей? Да и вряд ли она хоть что-то поняла. - Думаю, она поняла достаточно даже для ее дикого деревенского сознания. И то, что она до сих пор не раструбила это по всей Агатовке, сродни чуду или везению. Ну или нас еще ждет увлекательный шантаж с привлечением фото и видео-материалов. - Да откуда в этой глуши камеры? Они тут и телека-то отродясь не видали! - Сюда каждый год столичные жители приезжают, так что, многие местные и с интернетом знакомы. И если только у Лизы есть смартфон или что-то вроде того… - Ой, ну делов-то, братик! Скажешь всем, что я твой сводный брат, не кровный. - Да им вполне хватит того факта, что мы с тобой одного пола. И нас снова попытаются отсюда выгнать. - А ты почему-то этого не хочешь. Тебя почему-то прямо манит эта Агатовка. Я бы вот с радостью вернулся в город, но ты зачем-то держишь меня здесь. Возьму и уеду один! - Я бы на твоем месте этого не делал. Это может плохо кончиться. - Ну почему? Ты же сам говорил мне, что у моей ЧМТ могут быть серьезные последствия. Что мне нужно показаться хорошему врачу. А сам держишь меня здесь, заливаешь мне в уши байки про важность этого места. А то, что у меня память местами попропадала, тебя это будто совсем не беспокоит. Может, у меня инсульт был или опухоль в мозге. - Всего лишь сильный удар затылком об угол стола по пьяни. - Я слышал это тысячу раз. Почему ты приволок меня сюда вместо того, чтобы положить в нормальную клинику? - Я же рассказывал тебе про это место. Оно целебное. Мне о нем поведали очень мудрые люди, и я хотел попробовать полечить тебя здесь. Тебе же ведь уже стало лучше? Голова уже не так болит? - Она совсем не болит, но и память не вернулась. Обрывки одни. Вот детство вроде – помню. Двадцатилетие свое помню. Тридцатилетие помню. Даже пятидесятилетие. А потом смотрю в зеркало – а мне всего двадцать. Получается, врет память-то? Я насторожилась и будто бы вросла в землю: так, выходит, он и сам не знает, кто он такой? Мне вдруг стало жалко это несчастное существо, захотелось откопать припорошенную листвой книгу, сунуть ее ему с криками: «На, читай! Узнай, кто ты такой, наконец! И будь свободным!» - Все наладится. Сначала тебе было очень плохо, ты даже меня не узнавал и не помнил. Говорить не мог. Лежал только да звуки нечленораздельные издавал. А сейчас мозговые функции постепенно возвращаются. Просто торопиться не нужно. Ты ведь уже вспомнил, как любил меня? - Разве такое забудешь? Ты же ураганом налетел на меня, стоило мне только вспомнить твое имя… - Прости… я так соскучился, что не удержался. - Так что это за место такое, братик? Что за люди тебе его насоветовали? Кого мне благодарить за это вынужденное отшельничество? – голос младшего дрожал, но злости в нем уже не ощущалось. - Я уже лет десять знаком с ними. Как эзотерикой увлекся, так и наткнулся на их орден. Сперва поизучал немного, потом на столичных основателей вышел, пожелал подробнее ознакомиться и, может быть, даже вступить в него. Меня, правда, принять отказались. Орден очень древний, в него принимают людей определенного рода и происхождения, а я вот своей рабоче-крестьянской рожей не вышел. Основали его еще в древней Иудее после смерти апостола Петра… - Что?! – перебил его младший. – Что это за бред? Ты веришь во всю эту ахинею? - Тогда меня вся эта тамплиеровщина заинтересовала. Цели свои орден не разглашал, но из века в век проводил разные ритуалы, владел тайным знанием, общался с потусторонним миром. Все эти десять лет моего с ними знакомства они мне просто подкидывали литературу, и на этом наше взаимодействие заканчивалось. Но когда с тобой случилась такая неприятность, врачи в обычной клинике развели руками и сказали, что здесь требуется только время и терпение, я позвонил основателю столичной ветви ордена – ну вдруг у них на примете целитель какой имелся. И мне подсказали, что в одной глухой деревушке стоит дом, некогда принадлежавший одному великому человеку. Что в доме царит особая атмосфера, что там полно специальной литературы с заклятиями, способными даже мертвого воскресить, не говоря уже о возвращении памяти. И что если я решусь лечить тебя, то смогу добиться успеха только в этой самой Агатовке в этом самом доме Кристина. - Бред! – фыркнул младший. – Непонятно, что за орден, непонятно, что за ритуалы, непонятно, для чего образованный и какие цели преследующий. Но вот тебе, братик, адрес, поезжай туда и брата своего полоумного вези, там есть травки и сборник магических заклинаний. Прочти их над своим полудурком в полную луну, и станет он Иваном Царевичем. Давно ли ты стал верить во всю эту лабуду? Пока мы были вместе, ты рассуждал куда более приземленно. - Я всего лишь хотел спасти тебя, вернуть к нормальной жизни. - И вместо института мозга потащил в таежную деревню читать надо мной молитвы. Браво! – послышались громкие аплодисменты. - Вообще мы же сейчас попусту тратим драгоценное время, - перешел вдруг на шепот чужак. – Я же привел тебя сюда совсем не для этого… иди ко мне, - послышался шорох, потом звуки борьбы, удар спины об дерево, легкие смешки… - Не понимаю, братик, почему я раз за разом позволяю тебе все это, - пробормотал младший. – Это же инцест. - Тебя правда это смущает? – звуки поцелуев и шелест сбрасываемой одежды. - Нееееет, - протянул младший, а вслед за тем шумно выдохнул и застонал. Следующие полчаса я слышала только громкие стоны и влажные шлепки. Я не смела поднять голову да и не хотела видеть происходящего, мне хватило сцены в избе. Сейчас я даже зажимала себе уши, но и тогда до слуха моего долетали восторженные крики: - Братик, кажется, я и вправду люблю тебя! И рычание: - Ты мой! Всегда был и всегда будешь! Слышишь? Язвительные насмешки: - А как же твоя Лиза? - Пусть идет к черту. Я всегда в жизни хотел только тебя! - Тогда понятно, зачем ты потащил меня сюда – здесь можно спокойно трахаться без свидетелей в глухом лесу! Правда, в Москве в теплой квартире и на диване это можно было бы делать с куда большим комфортом… Но тебе виднее, братик… - и снова стоны, шлепки, крики и горячие признания. Я насилу вытерпела до окончания этого спектакля. И лишь только их голоса затихли вдали, тут же сорвалась с места и ринулась к простой, понятной и предсказуемой скотине, которая уже ждала меня и мычала, требуя перегнать ее в другое место.