Колючие

Юрка пялился на картинку с треугольником. Задание он давно уже выучил наизусть: «Используя теорему о внешнем угле треугольника, найдите угол С». Внешний угол — сто двадцать градусов, значит, смежный — шестьдесят, это Юрка и сам видел. Только смежный угол, разумеется, назывался не С, а В. Юрка понимал, что в сумме на углы А и С оставалось сто двадцать градусов, раз уж сумма всех трех — сто восемьдесят, значит, надо переписать все эти иксы и цифры, которыми помечены углы, сложить их и в итоге получить сто двадцать. — Двадцать два икс плюс пять, — пробормотал Юрка, — плюс пятнадцать икс плюс четыре. Эти двадцать два и пятнадцать никак не желали складываться, Юрка напрочь забыл, как это делается. Зато он понимал, что всё остальное нужно отнять от ста двадцати, и тогда получится… Получится… — Двадцать два икс плюс пятнадцать икс, — упрямо повторил Юрка, — равно… Он вывел в тетради три единицы, процарапывая страницу почти насквозь. Голова гудела, хотелось есть. Отец копошился на кухне, и Юрка ждал, когда он свалит. В последнюю неделю эта схема у них работала бесперебойно: прежде чем выйти из комнаты, Юрка прислушивался и убеждался, что не столкнется с отцом, и отец делал то же самое. Отец готовил на двоих, оставляя Юркину порцию на плите. Юрка закидывал в стиралку всю одежду без разбора, а потом, когда уже снимал всё с веревок, клал отцовские вещи на гладильную доску, откуда они потом благополучно исчезали. Получалось удобно — почти всегда. Юрка ждал и ждал, а отец никуда не торопился. Складывать иксы на голодный желудок не получалось, часы противно тикали, напоминая, что надо еще делать физику и биологию, и в Юрке росло раздражение. Наконец он встал, прошел на кухню, нарочито громко топая, распахнул дверцу холодильника, старательно отворачиваясь от стоящего у плиты отца, вытащил масло и сыр. — Скоро плов будет, подождешь? Юрка растерянно оглянулся, чуть не выронив сыр, увидел старенькую мамину утятницу, над которой склонился отец, и сердито спросил: — С чего вдруг? — Просто. Юрка огляделся, чувствуя, как набрасываются и душат старые, почти забытые детали. Скомканный пустой пакетик из-под чернослива, вон и липкие темные следы на нем, не ошибешься. Потертая разделочная доска с зайцами — на ней можно резать только овощи, потому что она деревянная, впитывает в себя все вкусы, нельзя смешивать. Красные в горошек банки с надписями то ли на латышском, то ли на литовском — в них хранятся приправы. Большая керамическая банка с голубым узором — там рис. Всё это исчезло, когда умерла мама, отступило в тень, покрылось паутиной и пылью, никогда не извлекалось из шкафов. А теперь отец готовит мамин любимый плов, будто это может хоть что-то исправить. Будто он хочет что-то исправить. Юрка достал из хлебницы кусок батона и принялся яростно орудовать ножом. Жесткие холодные кубики масла вдавливались в хлеб, не желая размазываться, и Юрка чуть не психанул, чуть не выбросил всё в мусорное ведро. Он взял себя в руки, шмякнул на неряшливый бутерброд толстый шмат сыра, принялся жевать. — Сделать чай? — Некогда. Уроков полно. Юрка убрал масло и сыр в холодильник, смахнул крошки со стола в ладонь, потянулся к мусорному ведру, стараясь не подходить слишком близко к отцу. Это было сложно, потому что ведро стояло под раковиной возле плиты. Отец молча посторонился. — Юр, — позвал он, когда Юрка уже выходил из кухни. Юрка остановился, обернулся, разглядывая утятницу. Тридцать семь. Тридцать семь икс. Значит икс — три градуса, трижды пятнадцать — сорок пять… И еще плюс четыре. Сорок девять градусов. — Что тебе дарить? Юрка встрепенулся, недоумевающе нахмурился, потом сообразил. Действительно, скоро же день рождения. — Ничего не надо.