Колючие

В дверь резко зазвонили. Сенька поставил сериал на паузу и пошел открывать, а Юрка затаил дыхание, убеждая себя, что это никак не может быть отец. — Чё, поругались? — донеслось из коридора. — Угу. — Заходи, мы тут кино смотрим. Юрка выдохнул. Всего лишь Нестеров. Очень красный, очень злой Нестеров. — Здорово, — мрачно бросил он, увидев сидящего в кресле Юрку. — Угу. — Будешь чай? — спросил Сенька, так и стоя на пороге большой комнаты. Нестеров помотал головой, сгреб в охапку Джека, забрался с ногами в свободное кресло и сердито засопел. Сенька, поняв, что чай сейчас не нужен, снова сел на диван и сообщил: — Скоро ужин будем готовить. Анна Степановна пока отдыхает, по рынку весь день гуляла, сам понимаешь. — Угу. — Маша допоздна сегодня, чё-то у них там завал какой-то, — продолжал Сенька. — Угу. — Так чё вы поцапались? — Да хуй знает. — Нестеров уткнулся лицом в щенка. — Нервы, бывает, — кивнул Сенька. — Макс хоть знает, что ты у нас? Нестеров пожал плечами. — Давай позвоню, успокою. — Да ему похуй, — мрачно изрек Нестеров, свернувшись вокруг Джека калачиком. Сенька молча вынул телефон и принялся тыкать в экран, дальнозорко щурясь. — Чё-то не отвечает, — сообщил он, хотя длинные гудки и так были слышны. — Угу. Говорю же, ему похуй, — проворчал Нестеров. — Да ну, может, телефон где-то оставил, ты ж его знаешь, — сказал Сенька. — А мы тут с Юрой кино досматриваем. А то мои смотрели, пока у Маши отпуск был, а я не успел, замотался, нагоняю вот. — И чё там? — без интереса спросил Нестеров. — Ну, вот смотри, эта Люба — беременная, ее изнасиловал Дима, который, может быть, ее брат, только он об этом не знает. Просто ее мать с его отцом шашни крутила, а теперь нанялась в домработницы, потому что любит. Короче, Любу врач уговорил не делать аборт, потому что у него у самого был ребенок, но умер, а он, врач этот, Любу любит, и поэтому не хочет, чтобы она — как он там выразился? — отнимала жизнь, потому что это чудо, во. — Там еще Игорь — брат, — подсказал Юрка. — А, ой. Точно. Только это потом выясняется. Короче, тот мужик, который отец насильника, был женат на какой-то бабе, а Любиной матери было семнадцать. Он ее того, и она того. На аборт пошла, а он возмутился, как так можно, у него в браке детей нет, а она своего нерожденного убить хотела. Короче, заставил ее родить, ребенка отнял, жене отдал, а эту бросил, но она его любит всё равно, во. Даже Любе запретила идти в полицию, чтобы Диму за изнасилование не замели, потому что мужик расстроится, а у него аневризма. — Они чё там, с ёлки пизданулись? — спросил Нестеров. — Ну, типа того, угу, — признал Сенька. — Там мужик потом всё равно умер, а Люба так никуда и не заявила. Не знаю, может, щас всё распутают, последняя серия. Смотрим? Нестеров, за время пересказа раскатавшийся из тугой улитки в полумесяц, насупился, нехотя кивнул и распрямился еще немного, чтобы видеть экран. Сенька снова запустил сериал, и застывшая с нелепым выражением лица баба в косынке отмерла, принялась приторно агукать над младенцем. — Ой, стоп, — спохватился Сенька, нажимая на паузу. — Сюжетную линию забыл. Короче, это папаша Любы и его тетка. Люба-то не от того мужика с аневризмой, а от этого Алексея, они с Арсением ездили к нему, но он их послал, а теперь они ее ребенка в лесу нашли и прячут. Просто она в лесу родила, потому что жена мужика и мать Димы-насильника хотела стащить ее пуповину, чтобы вынуть стволовые клетки, чтобы… Ну, чё-то там медицинское, короче, костный мозг. У Димы рак же, а это его ребенок, во. И Люба память потеряла и в больничке валяется, а этот Алексей, выходит, нашел своего внука, только он пока еще не уверен, что… — Охуеть, — сказал Нестеров. — Да там почти всё логично, на самом деле… — начал было Сенька и умолк. В дверь снова звонили. — Момент. Юр, расскажи пока про участкового. Сенька исчез в коридоре, но Юрка рассказывать не спешил. Он, как и Нестеров, вслушивался в происходящее за дверью. — О, Макс! — сказал Сенька. — Чё у вас с домофоном? Хуй к вам попадешь, блядь. Я уже соплями к стенке примерз, ни одна сука не пускала! Подозрительные все стали… — А чё не позвонил-то? — Я же говорю, домофон, блядь, сломан! — Так по телефону. — Легко, блядь, сказать. Я его дома забыл. Мишаня тут? — Тут. Проходи. Юрка почувствовал, как адреналин царапает горло когтистыми лапками, и увидел его отражение в глазах Нестерова. Тот ссадил щенка на диван, встал, подобрался, обрастая невидимой броней. Юрка будто в зеркало смотрелся. Быть зрителем в этом спектакле не хотелось — из-за Нестерова. Но деваться было особо некуда, и Юрка попытался слиться с креслом и сделаться как можно более незаметным. А Макс уже стремительно прогрохотал по коридору, ворвался в комнату, схватил Нестерова за плечи. — Совсем уже? Куда ты выперся на ночь глядя? Еще и не оделся, отморозишь себе всё к хуям. — Ничё и не ночь, даже не темно. Юрка изумленно мигнул, сообразив, что они обнимаются. — Я тебе звонил, — обиженно сказал Нестеров. — Хотел сказать, куда иду, а ты не отвечаешь. — Так потому что я за тобой ломанулся, а айфон на зарядке. — Между прочим, по-дурацки звучит. — Чё? — Ну, как ты свой айфон вечно айфоном называешь. Понтуешься. — Ай, иди ты. Мир? — Угу. Макс разжал объятия, и Нестеров отвернулся, парой размашистых движений вытер слёзы. Юрка вжался в кресло еще сильнее, надеясь, что его не заметят. Каким-то образом оказалось, что присутствовать при обнимашках тоже неловко, наверное, даже хуже, чем если бы Нестерова отлупили. — Макс мне тут напомнил, — невозмутимо сказал Сенька, заглядывая в комнату. — На, Юр, держи ключ от подъезда, а то этот домофон вечно сломан. Макс смешно захлопал глазами, наконец заметив Юрку. Нестеров сказал успокаивающе: — Бери, чё ты. У меня тоже есть. А Сенька, всучив Юрке ключ, уселся на диван и удовлетворенно кивнул: — Всё, щас досмотрим эту лабуду. Макс, садись, чё стоишь как засватанный? Они щас наконец выяснят, куда Люба дела своего младенца.