Digging for Orchids

Выставка проходила в Пасадене. Хуа Чэну снова пришлось уехать рано утром, и он остался в галерее на весь день. Се Лянь должен был встретиться с ним вечером; Фэн Синь заложил всю его красивую одежду более года назад, за исключением костюма от Lanvin — одного из его бывших спонсоров, первым отказавшимся от него, когда началось всё дерьмо, — в котором Се Лянь появился на Шанхайском Телевизионном Фестивале несколько лет назад. Он был кремового цвета, с темно-красной рубашкой и узким галстуком, идущими в дополнение к нему. Некоторое время назад Се Лянь был бы в ужасе от перспективы надеть костюм дважды, но этот был сохранен из соображений, что новый купить, возможно, больше не удастся. Он надевал его, когда выиграл премию за лучшую роль, и считал счастливым. Перед тем, как одеться, Се Лянь посмотрел на себя в зеркало и обнаружил несколько отметин на шее. Он ткнул в каждое алеющее пятно и вспомнил зубы Хуа Чэна на своем горле. Его губы тоже были в синяках. Он никогда не видел синяков на губах прежде, но Хуа Чэн кусал их так долго, что в итоге они были опухшими и потемневшими. Он возбудился от одной только мысли о вчерашнем дне и понял, что не снимал напряжение с начала этой псевдо-женитьбы. Он скользнул одной рукой под белье и погладил себя, другой касаясь отметин на шее; он смотрел на себя в зеркало и представлял за спиной Хуа Чэна, берущего его и рассказывающего, какой он красивый, какой хороший. Се Лянь кончил быстро и так сильно, что его колени задрожали, и ему пришлось удержать равновесие, ухватившись за край раковины. Это была долгая и ужасная поездка, а продолжительное пребывание в сидячем положении в пробке стало кошмаром для его бедра. Он не взял с собой трость и уже успел об этом пожалеть. Он никогда ранее не был на подобных мероприятиях и не знал, чего ожидать, сколько людей там будет, и что более важно — узнает ли его кто-нибудь. Он не знал, что пугало больше: перспектива быть узнанным или наоборот. Парковка стала проблемой, поскольку она всегда была той еще задачей в Лос-Анджелесе, и все закончилось тем, что он воспользовался услугами парковщика в галерее, несмотря на то, что она находилась в торговом центре между безымянным аптечным пунктом с марихуаной (примеч. переводчика: marijuana dispensary, я объективно не знаю адекватного аналога для такой формулировки) и Pizza Hut. Паркинг стоил двадцать пять долларов в час, и хотя Се Лянь не знал, много это или мало, его все равно раздражало, что он их платит. Он вошел в галерею, которая оказалась больше, чем можно было подумать, смотря на неё снаружи, с высокими потолками и четкими линиями, и само мероприятие выглядело достаточно хорошо посещаемым; несколько десятков человек в официальной одежде смешались и держали фужеры с шампанским, указывая на произведения искусства и делая то, что можно было бы назвать банальными наблюдениями. Кроме картин на стенах и скульптур на подиумах, было также много цифровых объектов, проекций и телеэкранов, и еще одна вещь, выглядящая так, словно она принадлежит реквизиту для научно-фантастического фильма, — парящая голограмма Иисуса Христа на кресте, вращающаяся как изображение поздравительной открытки. Се Лянь огляделся в поисках источника света, но так его и не нашел, и поспешил уйти, прежде чем у него появилось искушение сунуть руку сквозь арт-объект. К нему подошла женщина. — О мой бог, — произнесла эта ослепительная блондинка с ярко-розовой помадой, размазанной по краям бокала; она улыбалась так, как это обычно делают американцы, что пугало его во времена, когда он был ребенком. — Я знаю тебя. Ты ведь из шоу на Netflix, верно? Я только недавно его досмотрела. Ты был так хорош там, боги, так хорош! — и прежде, чем он успел сказать что-то в ответ, она заговорила снова. — Давай сделаем селфи! — и вытащила телефон, прижавшись своей щекой к его и нажимая на кнопку камеры. Се Лянь смог улыбнуться только благодаря мышечной памяти. — Мои друзья посоветовали мне это шоу, — продолжила она, глядя в экран телефона, чтобы, предположительно, выложить фото в соцсеть. — Честно говоря, я сначала не хотела смотреть, потому что, ну знаешь, субтитры и все такое. Не то чтобы я имела что-то против, однако тяжело смотреть в телевизор и в телефон одновременно, верно? Но моя подруга Хелена просто не затыкалась о нём и заставила Меган, нашу общую подругу, посмотреть его, и потом о нем говорил уже весь наш чат, так что я была просто обязана. И я так рада, что посмотрела его! Я даже плакала! Ты правда был так хорош, — казалось, она не поняла, что Се Лянь не сказал ни слова. Он был слишком занят накручиванием себя, чтобы говорить. "Полумесяц" не только был на американском Netflix — о чем он уже знал благодаря Хуа Чэну, разблокировавшему его воспоминания, — его еще и смотрели. И даже рекомендовали другим. Женщина оторвалась от телефона и ждала, что он что-то скажет, сохраняя поистине невыносимый зрительный контакт. — Спасибо, — наконец удалось ему выдавить из себя. Рука обняла его за талию, и Се Лянь немедленно расслабился. — Я вижу, ты уже познакомилась с моим Се Лянем, — сказал Хуа Чэн по-английски, звуча так, словно ему не нравилось говорить это. — Дорогой, это моя коллега Кэмерон, она литограф, — последнее слово он произнес еще более недовольно. Хуа Чэн был одет в темно-красный костюм с черной рубашкой, без галстука и с дополнительной расстегнутой пуговицей; край его татуировки-бабочки виднелся под воротником. Глаза Кэмерон карикатурно расширились. — Боги, это твой муж? Черт возьми, — казалось, она вот-вот заплачет; или, может, ее глаза слезились, потому что она не моргала уже больше минуты. — Боже мой… Вы, ребята, просто… Боже, — она прикрыла рот рукой в восторженном жесте, словно кто-то предложил ей подержать щеночка. Се Лянь понятия не имел, что из его действий могло вызвать такую реакцию, и задался вопросом, а что же именно сказал ей Хуа Чэн. Кэмерон подозвала еще нескольких человек, и вскоре вокруг них собралась небольшая толпа. Было время, когда Се Лянь чувствовал себя как дома, находясь в центре внимания, и сильнее этого было только чувство, что он имел на это право, — теперь же он цеплялся за Хуа Чэна, вспотевший, вежливо отвечая на вопросы и рассказывая, как ему нравится жить здесь, в Лос-Анджелесе, что было только наполовину ложью. Его бедро пульсировало, и он опирался, по большей части, на Хуа Чэна, который, казалось, был счастлив поддержать его. Чем дольше это продолжалось, тем более виноватым чувствовал себя Се Лянь, отвлекая Хуа Чэна, чьи произведения искусства наверняка были где-то на этих стенах. У него даже не было возможности взглянуть на них. Но, когда он посмотрел вверх, Хуа Чэн улыбался ему, словно безмерно довольный, что Се Лянь привлекает внимание к себе. Фотограф сделал их совместный снимок. Кто-то сунул Се Ляню маркер Sharpie с просьбой подписать обратную сторону программы, хотя он не имел никакого отношения к выставке. Всё это казалось знакомым, но неправильным, как воспоминания о сне или, может, сон о воспоминании. Тем не менее, его рука помнила подпись. Его тело помнило движения знаменитости, как давно отрепетированный танец. Через некоторое время свет стал слишком ярким, а в помещении было чересчур душно. Галстук был слишком туго затянут, но ослабить его он не решился. Он изо всех сил пытался дышать и улыбался так широко, что начали болеть щеки. — Если вы нас извините, — отрывисто сказал Хуа Чэн, прерывая перекрестный разговор нескольких человек, — мне нужно поговорить с мужем наедине, — он взял Се Ляня за руку и увел подальше от толпы. Се Ляню потребовались все силы и сосредоточенность, чтобы не хромать, и он смог справиться с этим, наступая на носок; его спина была болезненно выпрямлена. Хуа Чэн открыл дверь, которую вообще нельзя было распознать — просто практически неразличимый шов в стене, — и закрыл ее, втянув Се Ляня внутрь. Несмотря на весь модернизм выставочного пространства, комната выглядела так, словно её не трогали с 1976: деревянные панели и старинная желтоватая техника. Се Лянь упал на стул и затаил дыхание. Боль в бедре уменьшилась с пульсации до резкого защемления. Он начал думать, что хотя бы часть боли вызвана стрессом. Хуа Чэн стоял перед дверью, как бы охраняя её. Он смотрел себе под ноги, прокручивая кольцо на пальце. — Прости. — За что? — спросил Се Лянь. Он задавался вопросом, сколько людей смотрели "Полумесяц", сколькие из них знали, что он бросил вазу в голову своего режиссера. Или, возможно, эта новость еще не дошла до Штатов. — За то, что втянул тебя в эту ситуацию. Се Лянь моргнул. Он почти забыл, что это Хуа Чэн был тем, кто попросил его об услуге, а не наоборот. То, что ему было больно, не означало, что ему не нравилось внимание. Затем пришла мысль, что, возможно, не все так стремились притягивать оное к себе, как он, и могло статься, что для Хуа Чэна было сродни пытке, когда множество пар глаз были устремлены на него. — Твое выступление, как всегда, безупречно, — добавил Хуа Чэн, все еще не в силах поднять голову; он тихо продолжил, — очень реалистично. — Благодарю, — всё, что смог сказать Се Лянь, поскольку это всегда было единственным ответом на комплименты его актерской игре. — Если ты хочешь уйти, я буду рад проводить тебя. Эта мысль была ужасной. За какого человека принял его Хуа Чэн, раз считал, что он может отступить от обещания? — Но я хочу увидеть работы Сань Лана. — Гэгэ не должен чувствовать себя обязанным делать это. — Это причина, по которой я здесь, разве не так? — Гэгэ здесь, чтобы доказать, что я в браке. И еще, чтобы не позволять мне убивать людей. — Что ж, я хорошо поработал над этим, и теперь пора взглянуть на твое искусство, — он встал, и Хуа Чэн наконец поднял глаза; его челка спадала на глаза таким образом, что это вновь напомнило Се Ляню человека, которого он знал, но не мог вспомнить: имя, время, обстоятельства буквально вертелись на кончике языка. Это сводило с ума. — Если гэгэ хочет, то я ему покажу. Хуа Чэн двинулся к выходу, но Се Лянь положил руку на дверь, мешая открыть ее. — Знаешь, все наверняка думают, что ты затащил меня сюда, чтобы украсть поцелуй. Хуа Чэн изогнул бровь. — На самом деле? — Я уверен. Нам следует выглядеть, словно мы тут вытягивали душу друг из друга. — М. Как же мы этого добьемся? — На самом деле есть только один способ сделать это правдоподобным. По лицу Хуа Чэна расплылась улыбка. — Гэгэ действительно предан своему делу. Се Лянь поднялся на цыпочки и поцеловал Хуа Чэна. Этот поцелуй очень быстро вышел из-под контроля, как и многие другие ранее, и, возможно, даже сильнее прочих; он получился отчаянным, словно мог стать последним. Вполне вероятно, с болью подумал Се Лянь. — Насколько достоверно выглядит? — спросил Хуа Чэн, подталкивая Се Ляня к столу. Се Лянь отодвинул поднос, стоящий на нем, и запрыгнул на поверхность, игнорируя протесты бедра. — Очень достоверно, — ответил он, слегка царапнув зубами чужую шею, а затем наклонился к уху. — Сделай вид, что затащил меня сюда, чтобы трахнуть. Чтобы посчитать количество раз, когда он произносил последнее слово, хватит пальцев двух рук. Это произвело желаемый эффект: Хуа Чэн издал звук, словно его ударили, и его рука тут же двинулась в сторону ремня Се Ляня, с которым он быстро справился. — Могу я прикоснуться к гэгэ? Если он этого не сделает, Се Лянь закричит. — Сань Лан — мой супруг. Он может делать со мной всё, что хочет. — Что, если кто-то зайдёт? — спросил Хуа Чэн, и его рука проникла в штаны Се Ляня. — Тогда они будут убеждены даже в большей степени, — выдохнул Се Лянь, представив, что кто-то заходит и видит его, распластавшегося таким образом по милости его супруга. Хуа Чэн медленно погладил его, ладонь была такой теплой и грубой, и Се Лянь знал, что не сможет долго сдерживаться. Он оперся лбом о плечо Хуа Чэна и посмотрел на свой член, обхваченный чужой массивной ладонью. Рубин обручального кольца блеснул на свету. — Сань Лан, — произнес он, схватившись за лацкан костюма Хуа Чэна; он уткнулся в изгиб чужой шеи за мгновение до того, как кончил, подавляя вырывающийся вскрик. Хуа Чэн оставил поцелуи на его щеке, носу, закрытых веках. Се Лянь хотел спросить, сказать тысячу вещей, но не мог проронить ни слова, вдыхая раз за разом и возвращаясь обратно к реальности. Они воспользовались салфетками; Lanvin, к счастью, не пострадал. Се Лянь едва застегнулся, когда дверь открылась. Это был Хэ Сюань, скрививший тонкие губы при виде их. Се Лянь даже не знал, что тот присутствовал на мероприятии. Се Лянь провел несколько месяцев на диване Хэ Сюаня, но редко видел его самого. Он был композитором музыки для фильмов, работавшим, в основном, из дома, и влюбленность Ши Цинсюаня, жившего с ним в течение многих лет, была размером с планету, хотя Хэ Сюань являлся одним из самых неприятных людей, которых Се Ляню доводилось встречать. — Если ты не выйдешь прямо сейчас, я сожгу всё это ебучее здание, — сказал Хэ Сюань и закрыл дверь. Хуа Чэн виновато посмотрел на Се Ляня. — Он помогает. — Это очень мило с его стороны. — Он должен мне денег. — Оу. Хуа Чэн был готов идти, но Се Лянь снова его остановил. — Подожди. У тебя волосы спутались, — должно быть, он тянул их, когда они целовались, и теперь большая часть выпала из аккуратного хвоста. Хуа Чэн стянул резинку с волос, но зеркала не было. — Я могу завязать их для тебя, — предложил Се Лянь. — Спасибо, супруг, — сказал Хуа Чэн, садясь на стул. Се Лянь встал позади него и провел пальцами по густым черным волосам; они были идеальны, как и всё остальное, словно из рекламы уходовых средств. Причесывая Хуа Чэна, он осознал кое-что, поразившее его, подобно удару по голове: возможно, особенный человек Хуа Чэна сейчас где-то в галерее, и именно поэтому тот согласился — использовал Се Ляня, чтобы вызвать ревность у возлюбленного. Отвлеченный, он не заметил, каким кривым получился хвост, но прежде, чем он успел как-то его исправить, Хуа Чэн снова встал. — О, — начал Се Лянь, — получилось слегка криво. Хуа Чэн улыбнулся ему, и хвостик качнулся с наклоном головы. — Если его сделал гэгэ, значит, всё идеально.

***

Се Лянь был удивлен, обнаружив, что у Хуа Чэна всего два экспоната, но когда увидел их, то понял, почему ими ограничились: они были огромными. У него был собственный зал в галерее, и его работы казались самыми яркими на выставке. Первым экспонатом являлась картина от пола до потолка, изображающая шествие с головокружительным количеством цветов, конфетти, а также сотнями людей, что шли по дороге, окаймленной императорской архитектурой. Издалека это было похоже на фотографию, сделанную с дрона. Се Лянь нашел изображение на удивление знакомым и, посмотрев на него еще некоторое время, понял, что оно напоминает одну из съемочных площадок Хэндяня, но ему стало жаль, что он так подумал, учитывая, что это всё, вероятно, подразумевало более раннюю эпоху. Однако при ближайшем рассмотрении было видно, что несколько фигур смотрели в свои телефоны. Каждая деталь, даже самая маленькая, была гиперреалистичной, каждое кропотливо прорисованное лицо было уникальным, как если бы они были объектами собственных картин. Это было искусство человека, который видит людей, но сам остается незаметным, по большей части. Се Лянь понял, что это своего рода иллюзия. Рассматривание деталей поглощало настолько, что отвлекало от большой тени, отбрасываемой на процессию, словно кто-то летит, поддерживаемый страховкой. Вторым экспонатом была статуя из белого мрамора — или, по крайней мере, материала, сделанного под мрамор — восемь футов высотой, изображающая человека в маске и даосских одеждах, с цветком в одной руке и мечом в другой. Цветок, насколько Се Лянь мог судить, был настоящим и на самом деле напоминал азалию из его сада. Заменял ли Хуа Чэн его каждый день? Се Лянь долго-долго смотрел на статую, приоткрыв рот. Он думал, что она напоминает его, но никогда бы в этом не признался, поскольку, вероятно, в этом и есть замысел: каждый должен видеть в ней себя. Каждый должен увидеть, как будет выглядеть, являясь богом. Рядом с ним Хуа Чэн прочистил горло. — Что думает гэгэ? — Я понятия не имел, что ты такой талантливый, — сказал Се Лянь. — Я даже не думал, что кто-то может быть настолько талантлив. Хуа Чэн выглядел небрежно и расслабленно, засунув руки в карманы, но кончики его ушей были красными. — Гэгэ очень добр. Се Лянь указал на статую бокалом шампанского. Обычно он не пил, но когда ему предложили, то взял его. — Это твой возлюбленный? — М, — произнес Хуа Чэн, глядя на лицо в маске. — Человек, которого я обожал почти всю свою жизнь. — Он знает, каким ты его видишь? — Нет. — Почему ты ему не скажешь? Боишься, что он тебя не любит? — Нет, боюсь, что он любит меня, а еще, что я этого не заслуживаю, — Хуа Чэн искоса взглянул на него. — А если бы ты вырезал восьмифутовую статую человека, которого обожаешь большую часть жизни, ты сказал бы ему? Се Ляню пришлось обдумать ответ. По правде говоря, он никогда не сделал бы ничего подобного для того, кого любил, поскольку раньше не испытывал такой любви. Но если бы это случилось, если бы он любил кого-то так сильно, что был готов вырезать его копию и показать на выставке, то, вероятно, ему было бы страшно оказаться отвергнутым. Фактически, он бы сделал все, чтобы этот человек ни о чем не узнал. Но он также вряд ли бы выдержал разлуку и приложил бы все усилия, чтобы быть ближе. Конечно, это непростая ситуация. Внезапно у него появилось гораздо больше сочувствия к Хуа Чэну и его особенному человеку. Где-то на периферии мелькнула мысль, что это он был возлюбленным Хуа Чэна. Или такое предположение было плодом нарциссизма и наивности, того фальшивого ощущения собственной значимости, которое давала ему его известность. — Мой преподаватель актерского мастерства однажды сказал мне, что любовь привлекает внимание, — произнес Се Лянь, взяв Хуа Чэна за руку. — Я думаю, любой, кому посчастливилось завладеть твоим вниманием, должен сделать все возможное, чтобы удержать его.

***

Се Лянь с нетерпением ждал возможности побыть мужем Хуа Чэна перед публикой, чтобы иметь достаточно оправданий для прикосновений, держаний за руку, поцелуев. Но вместо этого к Се Ляню подходили сфотографироваться даже те люди, которые не смотрели "Полумесяц"; еще пара человек попросили автографы. То внимание, которое не уделялось Се Ляню, было направлено на Хуа Чэна и его искусство, к кажущемуся расстройству самого Хуа Чэна. Се Лянь следил за всеми, кто мог бы оказаться возлюбленным Хуа Чэна. Он искал кого-то красивого, уверенного в себе. Богоподобного. Но никто не удовлетворял полному перечню критериев, и, более того, сам Хуа Чэн не выглядел особо впечатлённым или довольным кем-либо из тех, с кем он разговаривал. Выяснилось, что Хуа Чэн на самом деле был таким же грубым и неприятным, как сам он о себе рассказывал, но каким-то образом это очаровало Се Ляня еще больше. Хуа Чэн часто говорил что-то вежливое на английском, а затем тут же резко ругался на китайском. Только годы тренировок помогали Се Ляню сдерживать смех. В какой-то момент он послал Хуа Чэну воздушный поцелуй, и тот, отступая назад и прижимая руку к сердцу, изобразил, что это его подстрелило. Се Лянь продолжал игнорировать боль в бедре, и напряжение от этого заставляло всё остальное тело болеть, что было сравнимо с грохотом грозы. Прошло всего несколько часов, но он уже сильно вымотался. Шампанское не помогало, однако он все равно продолжал его пить. Несмотря на холодность и суровость Хуа Чэна, обе его работы были выставлены на аукцион. Се Лянь не особо понимал, что это значит, но, казалось, что это хорошо, даже не беря во внимание, что сам Хуа Чэн на это не проявил никакой заметной реакции; он только взял карточку аукциониста и поблагодарил его. В конце концов Кэмерон снова загнала Се Ляня в угол. — Так как вы познакомились? — спросила она. Се Лянь точно не мог сказать, что находится в глубокой депрессии, и поэтому общий друг попросил Хуа Чэна переехать и позаботиться о нем; но также не мог придумать убедительную ложь достаточно быстро. К счастью, положение спас Хуа Чэн. — На самом деле мы встретились на съемочной площадке. Глаза Кэмерон комично расширились. — Ты тоже актер? — Раньше был им, — Хуа Чэн обнял Се Ляня. — У меня была небольшая роль, и он не заметил меня. Но я был влюблен с самого начала. Кэмерон гнусаво издала умиленный звук. — Потом я узнал, что он переехал сюда, и у нас был общий друг, который заново нас представил. Если бы Хуа Чэн не держал его, то Се Лянь бы точно упал. Они встречались на съемочной площадке? Когда? В каком сериале? Это не могло быть правдой. Он бы точно не забыл кого-то вроде Хуа Чэна. — Я направлялся в Ваикики и делал пересадку в LAX. Мой друг написал мне, что Се Лянь в Лос-Анджелесе. Итак, я вышел из аэропорта, не оглядываясь, — Хуа Чэн улыбнулся ему, и Се Лянь больше не знал, что было настоящим. — Это была судьба. — Боже мой, это так невероятно мило, — сказала Кэмерон. Это определенно невероятно, подумал Се Лянь. Хуа Чэн наклонился и поцеловал его. Се Лянь отложил свои вопросы на потом и позволил себе погрузиться в образ, как если бы делал это перед камерой; позволил всему остальному — Кэмерон, галерее, своем истинному «я» — раствориться. Они действительно встретились на съемочной площадке и воссоединились много лет спустя, и скоро они пойдут домой вместе, снимут друг с друга одежду и сделают всё, что Се Лянь мог представить, если бы они на самом деле были женаты. Се Лянь резко вернулся в реальность, когда услышал щелчок камеры на телефоне Кэмерон. — Боже мой, ребята, вы так влюблены. Я буквально умираю. — Недостаточно буквально, — пробормотал Хуа Чэн, и его телефон запищал. — Я отправила фото тебе, — сказала Кэмерон. — Хорошо, я ухожу. Мы должны как-нибудь выпить кофе вместе, договорились? — она махнула рукой с телефоном и удалилась. — Можно посмотреть? — спросил Се Лянь. Хуа Чэн показал ему фото. Се Лянь видел себя через всевозможные призмы, в любых ситуациях, спонтанных и спланированных, лестных и нелестных, но он никогда не видел себя таким — через мгновение после того, как он оторвался от Хуа Чэна, и их глаза встретились. Он сыграл дюжину романтических ролей, но даже его лучшая игра не могла сравниться с тем, насколько открыто и ярко он был влюблен в этого человека.

***

Се Лянь стоял перед безымянной аптекой, ожидая своего парковщика, когда потерял сознание. Он не знал, как долго это продлилось, может быть, всего несколько секунд, но когда он открыл глаза, то обнаружил, что Хуа Чэн стоит рядом с ним на коленях, прижимая платок к его лбу, и говорит что-то, что не получается разобрать. Единственное слово, которое он уловил, — это «больница». — Никакой больницы, — Се Лянь попытался встать, но Хуа Чэн удержал его за руку. Он в любом случае не может себе этого позволить. Он был мало осведомлен об американской системе здравоохранения, но знал, что это дорого обходится, и понятия не имел, в каком состоянии его страховка. Перед увольнением Фэн Синь занимался этим, пытаясь найти для него врача, физиотерапевта или даже акупунктуриста, но Се Лянь не вставал с кровати, не говоря уже о перспективе встретиться лицом к лицу с транспортом в Лос-Анджелесе и несколько раз в неделю посещать специалиста. Он всегда говорил Фэн Синю, что боль не такая уж сильная. Могло быть и хуже. Не то чтобы он умирал. — Я в порядке, — добавил Се Лянь. — Все хорошо. — Что если бы ты потерял сознание за рулём? — спросил Хуа Чэн; он казался раздраженным. Се Лянь никогда не видел Хуа Чэна рассерженным и не думал, что гнев будет направлен на него. — Ты злишься? Выражение лица Хуа Чэна смягчилось. — Мне очень жаль, гэгэ. Я не злюсь. Я не хочу ссориться. — Я тоже. — И я не хочу, чтобы тебе было больно. Пожалуйста, позволь мне отвезти тебя в больницу. Се Лянь смог оттолкнуть Хуа Чэна и встать самостоятельно, хотя он был временно ослеплен болью, а несколько бокалов шампанского явно не улучшили его координацию. — Нет. Я это заслужил. — Се Лянь. На этот раз его имя прозвучало иначе, чем в первый раз, когда он слышал его от Хуа Чэна. Сейчас оно было обращено к нему как мольба. Хуа Чэн выглядел даже моложе, чем обычно, с расширившимися и слегка остекленевшими глазами, словно Се Лянь только что проломил ему грудную клетку и достал оттуда сердце. — Пожалуйста, никогда больше не говори ничего подобного. Подъехал парковщик на машине Се Ляня. — Позволь мне отвезти тебя домой, — сказал Хуа Чэн. — Разве ты не должен остаться? И что насчет твоей машины? — Я займусь этим позже. Парковщик обогнул машину. Он кивнул на Се Ляня и спросил что-то по-испански, вроде: «Он в порядке?» Хуа Чэн ответил, тоже на испанском, хотя Се Лянь не мог понять, что именно. Он был гораздо дружелюбнее с парковщиком, чем с кем-либо еще этим вечером, и Се Лянь начал думать, что ему просто не нравятся богатые люди или американцы. Или, может, богатые американцы. Он взял ключи и передал парковщику несколько сложенных банкнот; затем подошел к Се Ляню и помог ему сесть на пассажирское сидение. Поездка домой была долгой и прошла в молчании.

***

На следующее утро Се Лянь проснулся от вибрации телефона под подушкой. Он вытащил его и посмотрел на экран одним глазом. Му Цин? Он ответил. — Ты женат?! Се Лянь сел; боль уколола его спину. — Как ты об этом узнал? — Ты в трендах! Опять! Каким-то образом! Даже если годами не работал и находишься в другой стране! Телефон снова завибрировал, и когда Се Лянь посмотрел на него и открыл пришедшее от Фэн Синя сообщение, увидел фото, которое прошлым вечером сделала Кэмерон, и подпись под ним на английском: что это за хуйня. И еще одно, пришедшее от Ши Цинсюаня, пока он спал: «КОГДА ТЫ ЖЕНИЛСЯ НА ХУА ЧЭНЕ, ПОЧЕМУ МЕНЯ НЕ ПРИГЛАСИЛИ НА СВАДЬБУ, КТО БЫЛ ТВОЕЙ ПОДРУЖКОЙ НЕВЕСТЫ И ПОЧЕМУ ЕЙ НЕ БЫЛ Я, СЕ ЛЯНЬ ПЛЗ» с последующей длинной чередой рыдающих смайликов. Когда Се Лянь вновь поднес телефон к уху, Му Цин все еще кричал о неправдоподобности этой ситуации в целом. — Пэй Мин и правда на самом деле тебя убьет, — Пэй Мин был pr-менеджером Се Ляня и много работал над тем, чтобы довести его до состояния, которое, по его словам, было слишком хорошим, чтобы оказаться правдой. В итоге Се Лянь женится на художнике, который моложе него и покрыт татуировками, в Америке, и это, вероятно, заставит Пэй Мина искать другую карьерную траекторию. — Пэй Мин больше не работает на меня. — Неважно. Это то, что можно назвать отголосками прошлого. Кроме того, ты гей? — Очевидно. Му Цин выдержал паузу. — Что ж, приятно об этом узнать, и лично я рад за тебя, но всё остальное, честно говоря, просто ночной кошмар. Боль в бедре была почти такой же невыносимой, как и мигрень. Се Лянь скинул одеяла и нашел на тумбочке упаковку аспирина, стакан воды и одну розовую азалию, ту самую, что была в руке у статуи бога. Он позволил Му Цину покричать еще немного, пока сам проводил пальцами по мягким лепесткам. Когда Му Цин наконец выдохнул, Се Лянь спросил: «Почему это вообще имеет значение? Моя карьера уже окончена». — Что ж, некоторые из нас в это не верят. Некоторые из нас все еще ищут работу для тебя. Се Лянь посетил одно мероприятие и пробыл там несколько часов, и это чуть не убило его. Он точно не мог вернуться в прежний ритм жизни. Он сомкнул пальцы на цветке; то, что он вырастил, сломалось в его руке. Он не был доброжелательным богом, вырезанным из мрамора. Он не был возлюбленным Хуа Чэна. Он был потерпевшим неудачу актером в городе других таких же актеров, и впервые в жизни ему надоело притворяться. — Сделай мне одолжение, — сказал он Му Цину перед тем, как повесить трубку. — Остановись.

***

В начале своей карьеры Се Лянь всё время гуглил себя. Он любил читать сплетни, похвалы, домыслы, насмешки. Тогда в этом всём царила странная гармония, полдюжины комплиментов на каждое оскорбление, да и многое из того, что он считал оскорбительным, на самом деле являлось жаждущими внимания постами, несмотря на их отталкивающий и агрессивный тон. Однако после травмы он стал очень осторожен в отношении интернета, дошло даже до того, что Фэн Синь установил расширение для браузера, блокирующее все возможные варианты его имени и имен персонажей, когда-либо им сыгранных. Какое-то время он склонялся к мысли, что когда он был только начинающим свою карьеру подростком, его высокомерие создавало некоторый защитный слой, поэтому его мало что волновало. Затем он думал, что больше всего его расстраивало чужое непонимание. На самом же деле он обнаружил, что вовсе не был непонятым, и больше всего беспокоило, что была обнажена самая худшая и темная его часть. Се Лянь был тщеславным, эгоцентричным, возведенным в культ и, что хуже всего, злым. Он обвинял Бай Усяна в том, что тот разрушил его карьеру, что заставил его кричать и бросаться вазами. Се Лянь сделал выбор в пользу этого, зная, что его снимают, что нет никакого соглашения о неразглашении, которое могло бы его защитить. Если бы он хоть немного перерос этот опыт, обрел спокойствие и принял ситуацию как данность, возможно, он смог бы двигаться дальше. Но каждый раз, когда он снова переживал тот момент, тысячи и тысячи раз, он бросал вазу. И единственным отличием было то, что он не промахивался. Теперь он отключил расширение и наткнулся на хэштег hualian, пользующийся популярностью в твиттере. В основном он видел фотографию, сделанную Кэмерон, и подписи вроде «вот так выглядит настоящая любовь». Кривой хвост Хуа Чэна фигурировал в различных художественных интерпретациях и, похоже, положил начало тренда, в рамках которого люди постили селфи с похожей прической. Единственное обсуждение, которое он нашел, касалось людей, не знающих, кто он такой, и сводилось оно к тому, что кто-то создал ветку «Двадцать семь основных причин, по которым вам нужно прекратить все, что вы делаете, и посмотреть "Полумесяц" на Netflix», которая получила восемьдесят тысяч ретвитов в течение нескольких часов. Также был проведен вирусный опрос, призванный определить, кто был горячее: Се Лянь или Хуа Чэн. Был еще и третий вариант — «ОНИ ОБА» [пять огненных эмоджи]. Се Лянь проголосовал за Хуа Чэна и обнаружил, что третий вариант получил девяносто шесть процентов голосов, в то время как оставшиеся четыре процента были в равной степени поделены между ним и Хуа Чэном. Стоило Се Ляню копнуть глубже, он обнаружил то, что поначалу счел статьей, но на самом деле это было нечто, называемое «фанфиком», и там говорилось о Хуа Чэне как о шуга детке Се Ляня, который финансировал воплощение художественных желаний первого. Се Ляня представили как эмоционально отстраненного и властного мецената, предположительно влюбившегося в молодого инженю, но точно судить было нельзя, поскольку была опубликована только одна глава. Хотя у автора, казалось, сложилось совершенно неправильное впечатление об их отношениях, Се Лянь, тем не менее, ценил мысли и усилия, вложенные в эту работу, и нашел ее хорошо написанной. Он оставил что-то под названием kudos и планировал вернуться к этому позднее. Затем он начал просматривать списки актеров для каждого проекта, над которым когда-либо работал, и после часа поисков не обнаружил ни одного человека по имени Хуа Чэн. Он даже попытался найти списки актеров для рекламы с его участием, но этой информации не было. Выбора не оставалось. Он погуглил Хуа Чэна. И был шокирован, не обнаружив ничего, кроме статей, появившихся спустя двенадцать часов после публикации фотографии Кэмерон. Шумиха о том, что любимец Китая тайно поженился с мужчиной из другой страны, заглушала любую информацию, которую можно было бы найти, реши Се Лянь пробить Хуа Чэна днем ранее. Того, что удалось найти, было мало. Казалось, что Хуа Чэн самовольно возник из ниоткуда. Единственными биографическими данными, которые Се Лянь смог найти, было то, что Хуа Чэн предоставил при поступлении: он получил степень бакалавра в Институте Изобразительных Искусств Хубэя, одновременно занимался живописью и скульптурой, дополнительно интересуясь трафаретной печатью, работой с тканями и чем-то, что называется «гибридными формами». Се Лянь слегка углубился в это и сумел найти название дипломной работы с отличием, но не саму работу. Заголовок гласил: «Отверженный Принц*: сравнительный портрет, основывающийся на действительности и воспоминаниях». *примеч. переводчика: автор использует игру слов. Один из проектов Се Ляня назывался The God-Pleasing Prince, а в названии дипломной работы же сказано The God-Suffering Prince. Се Лянь закрыл ноутбук. Его не раз обвиняли в некоторой невнимательности, но он больше не мог продолжать списывать всё на совпадение. С другой стороны, "Богоподобный принц" был основан на популярном романе. Возможно, тезис Хуа Чэна был просто ответом на роман, и сам он действительно не имел ничего общего с Се Лянем. Что из этого было более вероятным: что студенческая диссертация Хуа Чэна была основана на Се Ляне, и по его же образу и подобию была вырезана восьмифутовая статуя из мрамора, или же что Се Лянь был высокомерным нарциссом, каким его все и считали? Нет, подумал Се Лянь, не может же вся карьера Хуа Чэна быть основана на нём. Это было бы смешно.

***

В тот же день Хуа Чэн пришел домой и демонстративно положил ключи на стойку. — Сегодня три человека попросили меня сделать селфи. — Хорошо, — медленно ответил Се Лянь. — Ячтовыгляжукакчеловеккоторыйделаетселфи, — торопливо сказал Хуа Чэн, и, прежде чем Се Лянь смог подумать над ответом, он продолжил. — Я собираюсь купить травку, — снова взял ключи и ушел.