Своими именами

Жилин не мог прийти в себя после того, что случилось. Всё происходящее казалось сном, и он, не доверяя чувствам, ущипнул себя за ладонь коротко подстриженными аккуратными ноготками. Колкое ощущение проявилось в руке — явь. Дышал полной грудью и не мог надышаться, оттого закружилась ещё сильнее красивая его голова. Холод сантехники приятно остужал страстный пыл, контрастировал с ним. В этот момент все сделалось далёким и совершенно не важным. Улыбка не сходила с губ Серёжи, но он и не пытался подавить её, пусть скулы и изнывали от статичного напряжения. Мир словно заиграл яркими красками, полковник впервые понял это устойчивое выражение; всё вокруг расцвело и растеряло прежнюю тусклость, вмиг и море по колено, и сила в руках для сворачивая гор, да только о жмурике в желтом бульдозере, что во дворе, окрылённый, он совсем позабыл. В эту минуту мысли в черепной коробке не разворачивались, лишь тело переживало животный восторг, наличие которого ранее отметил Игорь. Со стороны его состояние было схоже с наркотическим опьянением: внешняя расслабленность, эйфория, дурман, была бы и сбивчивая речь, но Жилин попросту не находил в себе сил вымолвить и слова. Его руки стремились к телу Игоря, хотелось сжать того в своих объятиях так сильно, как никогда раньше, хотелось стать одним целым, не в вульгарном понимании. И ведь бывают такие случаи, когда хочешь что-то сделать, оно правомерно и под стать моменту, к слову приходиться, а почему-то действуешь совсем иначе, будто бы сдерживает тебя от сознательного выбора Нечто. Нечто сдерживало в этот момент и полковника, он оставался относительно недвижим под тяжестью тела бешеного. Вскоре начал постепенно отходить от дурманящей неги и принялся пристально рассматривать Катамаранова, пытаясь найти в нем признаки такого же вселенского счастья. Однако не находил. Игорь лежал апатичный и не прекращал думать о покойнике. Его трясло изнутри, он вспоминал стеклянные глаза с желто-бурыми пятнами, синевато-серую кожу и раздробленные руки с висевшим на остатках кости мясом, волочившимся и неестественно пугающе шатающимся на ветру. Тело покойника было необычно мягким, даже более мягким, чем при расслабленности во сне. Под подмышками ещё чувствовалось прижизненное тепло и, таская мертвеца по мало заселенной безымянной деревне, Катамаранов чувствовал, как постепенно испаряется жизнь, приравнивая шансы спасти усопшего к нулю. Он знал этого человека не первый год, поэтому сейчас силился прийти к спокойствию, однако не мог, пусть внешне теперь и выглядел таковым. Михаил. Так его звали. У этого человека была жена и взрослая дочь, работающая в Москве. Он часто жаловался на нерадивого зятя, на то, что дочка редко присылает письма и звонит, и на больные суставы, которые так рано дали о себе знать. Жизнь ощущается особенно суровой и тленной, когда узнаешь о смерти знакомого сверстника. Игорь много раз умирал, но в последнюю минуту выкарабкивался, как умеет. Недавно и дорогой ему человек висел на волоске от смерти, но была в Катамаранове святая непрошибаемая уверенность, что все обойдется, и даже когда скупыми солёными слезами он омывал свое изможденное лицо, он не чувствовал, что пришел конец. В случае Михаила все закончилось плачевно, и Игорь вновь окунулся с головой в самую настоящую скорбь, помноженную на великое чувство вины. «Игорь, подсоби» — ещё звенящим голосом просил Миша. Не помог. Застыл, как вкопанный и не помог. Ноги не слушались, тело парализовало. Он просто смотрел сквозь то, как Миша шокировано трясёт раздробленными руками, как хлещет фонтаном прерывисто кровь, и как быстро он отходит после слов: «Она убила меня!» Нет, не только она. Игорь искренне считал, что помог ей своим бездействием. Жёлтый тусклый свет бил по слипшимся от усталости глазам. Лежать стало невмоготу, и Катамаранов ворочался, не находя себе места, неумышленно прерывая Жилинскую эйфорию. Игорь не думал о нем, но чувствовал отвращение к происходящему, не столько, сколько от самой его сути, а более от того, как не вовремя, а значит и безнравственно это выглядело. Тут тень всеобщего отвращения лежала на всем. Тут тень всеобщего лежала на всем. Тут тень лежала на всем. И не было этому конца-края. Он встал, наступая разомлевшему полковнику на голень, больно вдавливая её в серость сантехники, не желая тому боли, — а может и желая по своей скотской натуре, но точно не осуществляя это самовольно в настоящий момент. И ушёл, выключая за собой свет, не считаясь с присутствующим Жилиным, настолько был поглощён случившимся. Игорь уходил, не закрывая входной двери, не надев майки, не смотря вперёд, он видел только сквозь и двигался машинально, отбросив единую мысль. Полковник обиженно выдохнул и ринулся следом. Поглощённые каждый своим, они не могли прочувствовать друг друга. Насупив брови и сделавшись нервным, Сергей не ощущал вины за собственную ограниченность, как не представлял о самой ограниченности в настоящий момент. Его праздник жизни был подпорчен, все произошло не так, как он себе это представлял, и после такого великого момента, вспыхнувшие краски снова затухли, Игорь снова куда-то бежит, а значит не изменилось ровным счетом ничего. И теперь полковник не воспринимал момент счастья так ярко, как ещё пять минут назад. И всё вдруг стало неправильно и не нужно, и действия приобрели совершенно иной характер: «..Это я сделал, а он разрешил. Он снизошёл. Да больно надо!..» Обиженное сердце диктовало гадкие мысли. Мгновение назад он и мечтать не мог о большем, а сейчас так обесценивал, невзирая на обстоятельства. Человеку всегда всего мало: открывая для себя что-то доселе недоступное, после секундной радости он снова грустит о недосягаемом, вгоняя себя самого в порочный круг. Жилину хотелось спрятаться, скрыться, уехать, чтобы Катамаранов понял, что поступил неправильно, и, если ему надо, — а Сергей сейчас был раздосадовано уверен, что ничего ему не надо и никогда надо не было, однако жалея себя, он все-таки надеялся на обратное, вспоминая недавно произошедшие события, — он обязательно отыщет его и попросит прощения. Запнувшись во время быстрой смены ног вниз по лестнице, он по инерции влетел в стену, помычал от неприятного ощущения и, силясь вспомнить свою напыщенную мысль, воспринял её иначе и вдруг стыдливо посмеялся над собой: «..Я же не такой. Я же хороший! Надо ему помочь, разобраться и потом со всем остальным как-нибудь тоже разберемся, но потом. Я не такой..» Обычно Жилин был чутким, и редко на него накатывала волна скептицизма, но в этот раз от всеобщей усталости и напряжения вышло именно так. Он спускался теперь медленно, но уверенно, стараясь проявить к Катамаранову эмпатию, из-за отсутствия которой сам его упрекал, и теперь… Как же неловко полковнику сделалось от своих шальных мыслей! Игорь стоял, раскрыв дверь, и смотрел на покойного. Южный ветер расшатал листву и обуял голую мокрую грудь скорбящего, укутывая в ласковые свои объятия. Природа-мать всегда чувствовала его волнения и утешала искреннее и нежнее всего света. Тут в его голове предательски запело: «Миша больше не почувствует ветра..» И челюсти сжались, и желваки выступили, не давая ни звуку вырваться из груди. Тогда вой застрял комом в горле и защипал глаза буйными песчинками, поднятыми незримой пустынной бурей. Он закрыл глаза и усталый растворился в шелесте березовой листвы. Ему вдруг захотелось попрощаться со всеми близкими Миши и извиниться за непреднамеренное убийство. Захотелось взять опеку над его семьей, помогать материально, поднять его внуков и..! Мысль прервалась, когда с шумом хлопнула подъездная дверь, отброшенная тем самым ветром. Серёжа, завидев невдалеке предмет своей бурной симпатии и своего нынешнего беспокойства, быстро зашагал к нему, путаясь торопливо в ногах. — Игорь, голубчик, дорогой мой, — начал возбужденным шепотом Жилин, подходя к нему вплотную, — поехали отвезем его, куда нужно. Катамаранов отстранился, слишком неудобным и неприятным казалась ему интимная эта дистанция, ласковые слова и шепот. Он терял терпение, наливался раздражением к стремящемуся полковнику. Однако воздержался. — Садись, поехали, — коротко бросил Игорь. Сергей, привыкший всегда отшучиваться на слова-триггеры, прикусил щеку и промолчал. — Ты в состоянии аффекта, Игорь. Я поведу. — У тебя прав на это нет. Я пьяный лучше многих трезвых вожу. Садись, сказал тебе. Сели да поехали. Игорь, как и говорил, вел аккуратно. Сергей пристально разглядывал тело покойника, лежащее теперь на полу из-за нехватки места. Он много повидал жмуриков, и даже особо тяжелых, видел такое, отчего, как говорят по телевизору, волосы стынут в жилах, и к этому ничего не чувствовал бы, если бы к делу не был причастен Катамаранов. Его охватывало беспокойство и желание поскорее с этим скверным делом расправиться. Из уважения к Игорю он перестал смотреть, чтобы не нервировать его повышенным вниманием к объекту его волнения. *** Вернулись поздно ночью, когда все дела переделали. Был составлен протокол об осмотре тела, и теперь доблестной милиции предстояло выяснить множество подробностей происшествия. Занимался этим не Сергей, однако Юрий Грачевич, снимавший неподалеку репортаж о некоем загадочном доме, в котором, якобы, самим Сталиным вершилось правосудие тридцать лет назад, заслышал о случившимся, и тут же принялся брать интервью. Жилин не любил, когда на него, совершенно неподготовленного, налетали с вопросами, тогда проявлялась его защитная реакция — смех, который был очень некстати сейчас. Полковнику удалось отделаться от нерадивого интервьюера, сославшись на отсутствие милицейской формы, без которой он является гражданским, а значит и говорить ничего не может. Грачевич ушел, и Сергей вздохнул с облегчением. Скинув изможденно ботинки, в два шага достиг гостиной и упал на диван, так более и не обмолвившись с Игорем словом. Катамаранов забыл о сне: он ходил по квартире взад-вперед, представляя лицо жены Михаила, искаженное гримасой чудовищной скорби. Представлял, как она плачет навзрыд, причитает, бьет белыми нежными кулачками землю и забывается в горе. Он не мог остановиться, потому что, как только пытался, его тело переполнялось дрожью и тревогой. Игорь услышал, как Сергей тяжело поднялся с дивана и пошел на кухню, чтобы, вероятно, успокоить своего соседа. Впервые Катамаранов пожалел о том, что они начали жить вместе, потому как обозленный, он совсем не желал видеть содомита-полковника возле себя. Ему стало отвратно. Он вспомнил то, что случилось в ванной по его бездействию, и наполнился ядом: «..Нельзя мне бездействовать. Кто тогда будет действовать?..» Игорь был на пределе. Он мысленно пообещал себе, что если Жилин сейчас, не дай Бог, скажет ему хоть слово или проявит свою эту «пидорасню», то он выгонит его взашей к чертям собачьим посреди ночи. Однако Сергей, словно предчувствуя это, в комнату не заглянул. Каждой клеточкой тела он ощущал нарастающее напряжение, чувствовал себя не в своей тарелке, но конкретного повода для агрессии в свою сторону Жилин не видел, ведь по сути, он даже сделать ничего, что диктовало ему обиженное сердце, не успел. Он слышал, как из холодильника Игорем была взята бутылка скипидара и как вскоре, после откупорки её, он шумно выдохнул обожженный воздух. А через полчаса усталый пришел вдруг в гостиную и упал на диван, не произнося и слова. Тянуло, что бы ни говорил. Вся мужицкая природа бушевала в Игоре, он смотрел на Жилина пьяными глазами и чувствовал отвращение, но сердцем он помнил тот ток, ощутив который, поддался и сократил расстояние до неприличного. Его физически прошибло в тот момент. Катамаранов не хотел думать. Ему было противно от мысли о том, что их доброе товарищеское сожительство, полное авантюр, приключений и тайных знаков, скатиться до пошлой содомии с излишней нежностью и несвойственной женственностью. Они ведь именно поэтому никогда не обсуждали своих странных отношений. Последние две недели всех всё устраивало, казалось бы. Катить бочку на Жилина — это не дело. Игорь вдруг осознал себя сидящего в гостиной, хотя еще полчаса назад собирался выгнать своего нежного взашей. Всё потому что тянет, и отрицать бесполезно, и не сделаешь против этого уже ничего. Запущена цепная реакция. Один раз себе позволил сделать то, что даже представить в красках боялся, но чего так хотел и сам себе не признавался, и от тяги к чему-то более серьезному не сдержаться. Потому что всегда всего мало. А сейчас и хочется, и колется. И если бы вдруг выгнал сейчас, то следом бы побежал, не в силах остановиться. Никогда ничего у них не было, как у людей. Всё через Катамарановкую ярость и Жилинскую нежность. Он ведь всегда такой был. Добрый, участливый, аккуратный, чистенький, хороший. И в милицию ведь пошел, чтобы людям помогать, и помогает ведь. Он всем помогает. Женщин своих переженил, всю жизнь любил безответно, утопал в работе и дослужился до чина старшего офицерского состава. Все уходили, все бросали. Никто толком не верил. А он здесь, и не уйдет он никуда. Игорь посмотрел в добрые по натуре и от усталости глаза Серёжи. И сам чувствовал, как в душе его, залитой водами радиоактивного болота, расцветает, отравляясь тут же стыдом, что-то особенное, что много лет назад расцвело в конце августа при сборе клюквы. Жилин наклонил голову вбок и вздохнул, боясь неправильности своих действий. — Жилин, — выдохнул Катамаранов, откидываясь на спинку дивана, — какого хуя всё так? — Может быть, так оно и должно быть? — Может быть. Они говорили обо всем и ни о чем сразу. Игорь повернул голову в сторону Сергея, тот также устало наблюдал его. Глядели и друг на друга, и сквозь, пока не помутилось в глазах. Жилин аккуратно накрыл руку Игоря своей, предвкушая вероятный взрыв сознанием, но сердцем его не предчувствуя. За окнами начинало светать, но в комнате все еще было темно. — Серёг, — силясь начал Игорь, несмело подзывая того рукой к себе. Жилин придвинулся наугад и стал совсем близко. Сердце внутри него снова задрожало, дыхание сбилось, он чувствовал на своих губах пьяный взгляд бешеного. Но он не успел даже испугаться. Катамаранов поддался вперед, накрывая губы Жилина своими. Распрощавшись с колкими мыслями о правильности и неправильности вещей, он привстал, не отрываясь от зовущих губ, чтобы крепко прижать к себе Сергея. Тот томился и шумно дышал, приходя в возбуждение, снова не веря происходящему. — Хороший, если мне это снова снится, я- Катамаранов не стал слушать. — Так и должно быть. Но, вероятно, в этот момент этого не должно было быть. Затрещал сотовый телефон Жилина из глубины квартиры. Только Стрельников мог позвонить в такое время. Полковник отстранился, опомнился и ринулся на поиски источника звука. — Здарова, отец, — в привычной манере начал президент, — срочно требую тебя к себе в кабинет. Дело есть одно. — Гриша, гос-с-споди, напугал ты меня. Дело не может подо- — Отец, как говорят американцы, если дело серьезное, то ждать оно не может. До связи. Выбора нет. Надо ехать.