Учитель совесть пропил

— Что значит «всё»? — То и значит, Славка, — вздохнул Дрезднер, протирая доску. — Завтра Любовь Петровна выйдет на работу, а я в кои-то веки расстанусь с вашей параллелью. Всё вернётся на круги своя, — он смерил парня долгим тяжёлым взглядом и опустил плечи, подчёркнуто добавляя: — Почти всё. — Но ты же до конца февраля… — А завтра какое, по-твоему? — Как, какое? Тридцатое. — А ты знаешь, сколько в феврале дней? — Ой бли-ин… — Свят хлопнул себя ладонью по лбу, присаживаясь на край парты. Дрезднер улыбнулся, вытирая, согласно правилам этикета, мокрые ладони о брюки, а затем, немного помедлив, повернул ключ в замке. Ещё полгода назад Свят зажимал в туалете девчонку с параллельного класса во время контрольной по физике и готов был поклясться, что ничего лучше подростковых лобызаний под выбросом адреналина в мире не бывает. Сейчас же, не без опаски цепляясь за руки преподавателя в тесном кабинете, прислушиваясь к голосам по ту сторону двери, страшась быть пойманным не столько другими учениками, сколько Веткиной, он мог с лёгкостью ответить: бывает. Целовать стеснялся, инициативы ждал от Дрезднера. Последнему же Святовы дурацкие улыбки и краснеющие щёки в качестве реакции на невесомые касания словно доставляли куда большее удовольствие, чем пошлый обмен слюнями, которым весь опыт Лаврова, собственно, и ограничивался. Парой их назвать язык не поворачивался, и всё-таки Свят засчитал крохотный отрезок времени, проведённый в объятиях друг друга, за «почти свидание». Большего они пока позволить не могли. Свят раскачивался на стуле, наблюдая за сборами математика. Со стороны они, конечно, смотрелись странно: он в костюме своём наглаженном, Свят — в рваных кедах; ему сорок с лишним, а Святу даже восемнадцати нет; у него высшее образование, а у Свята рогатка с пятого класса до сих пор в ходу; у него — мозг, а у Свята гормоны бушуют. — Ты домой сегодня собираешься? — тактично спросил Владимир, поглядывая на часы. — Не-а, — отрезал Лавров, для пущей убедительности повертев головой из стороны в сторону. — Паша думает, что я тут до двух торчать буду. — Послушай… — учитель сжал пальцами переносицу, собираясь с мыслями. Свят вмиг принял наисерьезнейшее выражение лица и замер, боясь услышать то, что Дрезднер должен был сказать ещё вчера, и всё кончится, даже не начавшись. — Стулья мне не ломай, а то Веткина с потрохами сожрёт. Пойдём, тогда уж, вместе. Мне ключ надо вернуть. — Да как скажешь, — Свят небрежно задвинул за собой стул и, терпеливо дождавшись преподавателя в коридоре, посеменил за ним, ни на секунду не затыкаясь. Дрезднер его, казалось не слушал, пытаясь поддержать диалог лишь периодическими поддакиваниями и кивками. Охранник никакого внимания на выходящих не обратил, но стоявшая на дежурстве Ветка подозрительно прищурилась, провожая их взглядом, и удовлетворённо растянула накрашенные губы в ядовитой улыбке. — Занятие бы себе отыскал полезное, — вдруг сказал уставший от рассказов о подготовке к весеннему балу Дрезднер напросившемуся-таки проводить его до дома Святу. — Парень, вроде, взрослый, а маешься дурью какой-то ребяческой. Лучше бы книжку открыл хорошую, а ты всё время своё на меня тратишь. — Кто сказал, что я не открываю? — возмутился Лавров. — Я стихи, между прочим, люблю! — Хоть один прочитай. — Да запросто! — завёлся Свят, резко затормозив. — Внимание, стих! — ударив себя кулаком в грудь и расправив плечи, громко продекламировал: — Пифагоровы штаны во все стороны равны! Дрезднер, не сдержавшись, улыбнулся, пряча улыбку под ладонью. Свят, довольный произведенным эффектом, упёр руки в бока и горделиво взглянул на учителя сверху вниз. — Ну как? На Пушкина тяну? — Скорее на неуча с глухой деревни. Пифагор штанов не носил. У мужчин наряды тогда гиматиями назывались. — А-а-а, это знаю. Простыня такая, да? — Ну, грубо говоря, да. — Так даже лучше звучит! Пифагора простыня во все стороны ху… — Святослав! — Ну нет, Володь, какая ж тут рифма? Где «простыня», а где «Святослав»! — Зря ты так, отличный учёный был. — Ага, а ещё в переселение душ верил. Я это в книжке какой-то вычитал. — А ты не веришь? — Не знаю. Если мы друг друга после смерти найдём — поверю. Свят смотрел так пристально, словно хотел заточить в памяти всё до кадра, до мельчайшего атома. Дрезднер под его взглядом только по-дурацки краснел, но не отталкивал, не отворачивался. Все дурацкие каламбуры, все маты мира, все стихи, плохие и хорошие, всё — для него. Сказать, что влюблён, мало — нужно проорать. — Да хуй с ним, с Пифагором. — И с манерами. — И с манерами.

страсти корь сойдет коростой, но радость неиссыхаемая, буду долго, буду просто разговаривать стихами я.

Оба замолчали, каждый погрузился в свои мысли. Дрезднер не отрывал взгляда от собственных ботинок, зарывшись носом в хлипкий тоненький шарф, наскоро намотанный на шею. Лавров без конца оглядывался по сторонам, ожидая, что вот-вот откуда-нибудь из-за угла высунется рожа Петьки Крюкова или, ещё хуже, Кости Смирнова, и пятна позора с себя он уже никогда не смоет. — Ничего не выйдет, Слав. Кадык Лаврова дёрнулся. Как в воду глядел. — Это противоестественно, — продолжал Дрезднер. — Неправильно. Аморально.

ты не думай, щурясь просто из-под выпрямленных дуг. иди сюда, иди на перекресток моих больших и неуклюжих рук.

— Ты ещё совсем мальчик, — после короткой паузы добавил Дрезднер, сорвавшись на полушёпот. — А я — безнадёжно нищий преподаватель. У тебя впереди экзамены, университет, первые успехи, карьера, семья — целая жизнь, одним словом. Я всё это уже прошёл и, как видишь, ничего не добился. Делать из меня смысл жизни — самая невероятная глупость, на которую ты способен. — Почему это? — Потому что у меня есть жена. И она ждёт ребёнка. Как гром среди ясного неба. Свят вспыхнул, весь юношеский жар всплыл сейчас пунцовым румянцем на щеках. Как же он не догадался! Как в ебучем анекдоте. Ещё про тёщу что-нибудь добавьте. Дрезднер сохранял невозмутимое спокойствие. — Сам же говорил, что врать плохо. — Я и не скрывал никогда. — А ты, ну… любишь её, да? — цепляясь за утекающую из рук надежду, спросил Свят, чувствуя, как заалели уши. — В смысле, мы же можем тайно… Бессильно морщась от обиды, парень подался вперёд, пытаясь то ли обнять, то ли уцепиться покрепче, то ли хорошенько треснуть. Дрезднер опередил его, обхватывая лицо горячими ладонями. Не раздумывая больше ни секунды, он потянулся к Лаврову и почти невесомо прижался сухими губами к губам напротив. Свят среагировал мгновенно, толкнувшись навстречу, сжал до боли тонкие запястья, пытаясь оттянуть неизбежное. Они так и стояли, прижавшись друг к другу — плавящийся от чужих прикосновений Лавров и его совершенно запутавшийся в своих желаниях учитель. — Мне, наверное, пора, — Владимир оглянулся на окна серой хрущёвки, ставшей свидетельницей грандиозного падения его принципов. — Можно вопрос? — К себе не пущу: жена дома. Тем более ни чая, ни кофе у меня нет. «Только водка», — повисло на кончике языка. — А чувства ко мне есть? Дрезднер вздохнул. — Есть.

я все равно тебя когда-нибудь возьму — одного или вдвоем с парижем.

Ему не хватило духу даже пожать Святу руку — не то, что вновь поцеловать. По лестнице он взбегал, не чувствуя ног, в ушах отчётливо звенели обрывки скомканного расставания: «Свидимся, Володя» и ответное ему «Прощай, Славка». Дома Дрезднер пожалел обо всём, что успел натворить. Варя, как всегда, хлопотала на кухне, не докучая ему вопросами, а он всё виновато прятал глаза и нервно вертел в руках каждый попадающийся на глаза предмет. Всё так же кружил вокруг неё, уговаривал не нагружать себя лишним трудом, расспрашивал о самочувствии, но внутри уже проросло и пустило корни зерно сомнения, бороться с которым у него отчего-то не было желания. — Я люблю тебя, Володя, — шёпотом сказала Варя, усаживаясь рядом с ним на скрипучий диван. Володя молчал, убито улыбаясь.

-//-

— Лавров, на замену! — Алексей Степаныч, он же косой как заяц! — завопил вратарь, с досадой глядя вслед уходящему на лавку за драку на поле товарищу, всё еще выкрикивающему оскорбления в адрес противников. — Тишина!!! Отставить жалобы! — размашисто хлопая Свята по плечу, рявкнул физрук с такой интонацией, что невольно захотелось поднять вилы, крикнуть «ура!» и ринуться в бой. — Пошёл, Лавров, давай! Чего расселся, как на именинах? Свят поднялся и неровной походкой побрёл на место дисквалифицированного игрока. Он и сам прекрасно знал, что играл скверно, но благородные одноклассники сочли своим долгом напоминать об этом каждый раз, стоило ему оказаться на поле. Критику Свят не принимал от слова «совсем», одинаково отмахиваясь как от раздосадованной команды, готовой порвать его в клочья за поражение в матче, так и от тренера, отчаянно пытающегося вытащить парня из пучины футбольных неудач. — Лавров, в пилораму получишь, если смажешь! — загремел с другого конца поля Костя Смирнов, тыльной стороной ладони вытирая с красного лба пот. Капитан команды одиннадцатого «а» с довольной ухмылкой потёр ладони друг о друга, не сводя взгляда со слабого звена. Слабое звено же, заученным жестом отбросив светлые волосы со лба, встало в боевую позу, готовое то ли к ожесточённой схватке, то ли к избиению. Физрук звонко свистнул. Свят включился в игру только в тот момент, когда Алексей Степанович громогласно провозгласил «три-ноль», и яростно размахивающий руками Смирнов разорался так, что на шее у него вздулись вены, а девчонки, сидящие на лавках и следящие за ходом игры, начали закрывать ладонями уши. — Куда ты пас через всё поле!.. — надрывался Костя, в бессильной злобе пиная попавшую под раздачу стену. — Мальдини, блять, недоделанный!.. Давай, ебашь сразу по воротам, чё мелочишься-то!.. На кой хуй нам далась эта стратегия, если в нашей команде есть бивень, способный заменить собой весь «Бока Хуниорс», включая Марадону!.. Звезда футбола, блять! Свят сжал зубы, бросая недовольный взгляд на немногочисленную публику. Девушки всякий интерес к происходящему на поле растеряли, увлечённые разговорами друг с другом, парни на замене сидели, устало подперев кулаками подбородки, и только двое внимательно следили за ходом игры, изредка что-то шепча друг другу. В горле встал ком: рядом с физруком сидел, закинув ногу на ногу, сам Владимир Анатольевич Дрезднер. Свят помчался к вражеским воротам, на ходу сигнализируя Лужину о готовности принять мяч. Ваня засомневался, бросив осторожный взгляд в сторону Смирнова, но времени на лишние раздумья не имел, решившись-таки на неожиданную авантюру. Стараясь разыграть на поле максимально зрелищное действо, Лавров повёл в одиночку, а после замахнулся и, едва попав носком кроссовка по мячу, растянулся на скользком полу, издав болезненно-отчаянный стон. Боль выстрелила в области затылка, лопаток и, какого-то хрена, копчика, но Свят стиснул зубы, выжимая из себя улыбку — не хватало ещё прослыть среди парней нюней. Помещение наполнилось торжественным рёвом — попал. Первое попадание стало моментом переломным, после которого «бэшки» разгромили противников с отрывом аж в девять очков. После окончания матча зал дружно загудел и начал движение в сторону выхода, восхищённо поглядывая в сторону новой звезды спортивной жизни школы. Парни жали Святу руки, Смирнов даже пустил слезу гордости за проснувшийся в однокласснике талант. «Ашки», приняв позорное поражение, поспешили ретироваться, оставляя противников наедине со своим триумфом. А Лавров, насквозь мокрый и изрядно вымотанный, стоял посреди поля, глупо улыбаясь во всю ширь. С импровизированных трибун ему робко кивнули в ответ. Переодевался он нарочито долго, периодически прощаясь с уставшими, но чертовски довольными одноклассниками. Лужин покидать раздевалку никак не спешил, измеряя шагами комнату. Свят в ответ на бесконечный поток информации, лезущий из уст Вани, лишь сосредоточенно молчал, думая только о своём ушибленном копчике. — Ну ты даёшь! Тебе, наверно, Смирняга грамоту выпишет! — Главное, чтоб по роже не выписал, — ответил Свят, третий раз путаясь в штанах. — Шевели уже колготками, там Лерка ждёт! — Так иди, кто тебя держит-то? — Не могу, — Ваня нервно задёргал собачку на новенькой мастерке «адидас», вонзая взгляд в пол. — Она нас вместе ждёт. — Ну дела! А меня спросить — не судьба? — расправившись со штанами, Свят подошёл к зеркалу, поправляя воротник рубашки. — Я, может, ещё и женюсь на Лерке на твоей? — Да ладно, Лаврик, сложно тебе, что ли? — обиделся Лужин. — Я как без тебя-то буду? — Как был всегда, так и будешь. Взрослый парень, а от девчонки шарахается, как от огня. У меня своих дел — вагон, не до ваших. — Она со мной не пойдёт… — А со мной пойдёт? — Ваня закивал. — Заняться ей нечем. А вдруг у меня тоже свидание? — С кем? С Самойлихой? — Вань, ну какая Самойлиха? — А чё? Она дура, конечно, но красивая, я бы тебя понял. Ну мне-то можешь рассказать, чё ты. — Выше бери. С Веткой. — С Веткой? — у Лужина отвисла челюсть. — А она для тебя не это…? — Мозгов у тебя, Ваня, как у страуса, — фыркнул Свят, бросив на своё отражение оценивающий взгляд. — Маяковского я ей не сдал вчера, забыл? Сегодня попрусь, чтобы кол не влепила. Маяковского Свят позабыл сразу после того, как друг скрылся в темноте коридоров. Решив наплести Павлу про сломанный душ и длиннющую очередь в раздевалке, он прошмыгнул в спортзал, надеясь застать там математика. Удача была на его стороне: Дрезднер стоял с чашкой чая в руке и рассматривал кубки, аккуратно расставленные на полке в тренерской. — Здрасьте, Владимир… — Лавров просунул голову в дверной проём и, убедившись, что физрука поблизости нет, нежно выдохнул, — … Володя. — Поздравляю с победой, — сдержанно улыбнулся учитель, оставив чашку на столе. — Чего домой не идёшь? Свят неопределённо повёл плечами, оставив вопрос без ответа. До боли закусив губу, он неловко топтался на месте, не решаясь приблизиться. — А где… — Захаров? Курит. Только что ушёл, — Дрезднер глянул на настенные часы. — Минуты через три вернётся. А он зачем тебе? — А мне он не нужен. Я тебя искал. Руки коснулись угловатых плеч как бы невзначай. Дрезднер не отстранился, но и отвечать на ласки не спешил. До сей поры Лавров жил, замкнувшись в свою маленькую комнатку с любовно подобранными чашечками и занавесочками, наполненную ароматом свежих сырников, какие только мама готовила. Любое неосторожное сближение с людьми, однако, неизбежно несло за собой разрушения: человек вихрем влетал в приоткрытую дверцу, разбивал вдребезги все тарелочки, рвал занавесочки и, предварительно накурив, вальяжно покидал квартирку, как ни в чём ни бывало. А Свят снова и снова собирал всё по кусочкам и ниточкам, с каждым разом затрачивая на регенерацию душевного покоя всё больше сил, пока, наконец, окончательно не вымотался. Дрезднер ничего не сломает и не уничтожит. Максимум — в прихожей натопчет, а потом, извиняясь, всё уберёт. — Бешеный ты, голубчик, бешеный… — прошептал он прямо над ухом, обеими руками отпираясь от крепкий объятий. — Ты мне зачем опять записулек своих в ящик насыпал? А если бы увидел кто? Я понимаю, если бы их на зиму солить можно было, а так какая ж от них польза-то? Свят не слышал, забывшись в коротких торопливых поцелуях. Беспомощно тычась, точно ещё совсем слепой котёнок, носом в изгиб шеи, в ямочку под ключицей, он едва ли не скулил, боясь, что любое промедление заставит Владимира передумать. Дрезднер даже дышал через раз, не переставая опасливо оглядываться на приоткрытую дверь. — Да пофигу, Володь. Пофигу, а? Бросай ты эту работу, далась она тебе. Давай сбежим? — Свят целовал слепо и без разбора, дрожа от волнения, стыдясь непривычной ему нежности в голосе. — Будем мотаться по стране, ночевать на вокзалах, едой из ларька питаться. Батя позлится чуть-чуть и поймёт, искать нас не станет. Никто нас вообще искать не станет, мы никому и не нужны, кроме друг друга… Он прильнул к губам напротив в жадном, отчаянном поцелуе, пугаясь собственных ощущений. Стиснув ладонями рёбра, Владимир тут же перехватил инициативу, склоняя голову набок и бесцеремонно толкаясь языком в плотно сомкнутые губы. Свят шумно втянул носом воздух, дичась жара, обдавшего целиком всё тело, затрясся, как тонкая берёзка на ветру, послушно следуя за Дрезднером. Последний приоткрыл глаза и, перехватив короткий взгляд, отпустил себе паузу на недолгое любование, не обращая внимания на потерянный фокус. Глухой несдержанный стон отчего-то отрезвил: Владимир нехотя подался назад и, чувствуя, как за ним податливо потянулся Свят, слабо улыбнулся, после чего убрал со лба Лаврова взмокшие пряди, бережно огладив большим пальцем контур скул. — Володя… — путаясь в буквах, парень наклонился навстречу, надеясь на продолжение. — А поцелуй ещё раз, а? Вот так, по-взрослому… — Рано, Свят, — в голосе прорезалась грубая хрипотца. — Рано. — Точно сбежим. — Твой отец заберёт тебя у меня в первый же вечер. — Не заберёт. Мы двери заколотим, а в окно он не влезет. — А выходить ты как будешь? — Фильмы что ли не смотрел? По водопроводной трубе или, не знаю, через подвалы… Придумаем что-нибудь. Да и к чему нам выходить? — Свят отчаянно вздохнул, пряча лицо в изгибе шеи Дрезднера. — Да плевать, как. Ты у отца меня, главное, забери. — Будет тебе восемнадцать — так сразу заберу. — А жена? И ребёнок? Дрезднер не ответил, рывком отрывая парня от себя. Через пару секунд в дверях показался Алексей Степанович со спичечным коробком в руке. — А-а, Лавров, — протянул он, без особого интереса рассматривая раскрасневшегося ученика. — Чего тебе? — Лужин говорил, вы с третьей гимназией в конце апреля играете, — Свят выдал первое, что пришло на ум, и тут же об этом пожалел: физрук удивлённо вскинул брови, устраиваясь за столом. — А что, с нами желаешь? — он покачал головой. — Исключено. Одна победа не сделает из тебя великого спортсмена. — Ну что ты выступаешь, Алексей Степанович? — встрял Дрезднер. — Дай попробует парнишка, глядишь, знаменитым футболистом станет. — Парни всю зиму к этой игре готовились, не могу же я по щелчку пальцев выкинуть кого-то из команды! Ты даже на уроки, Лавров, через раз ходишь — какое же к тебе доверие? — А если буду на все? Если несёшь чушь, то делай это с уверенным видом. — Беру под свою ответственность, — вставил Дрезднер. — Вот что, Лавров, — Алексей Степанович устало вздохнул, вытирая указательным пальцем усы, — впереди игра с одиннадцатым «вэ», а для тебя это ещё и прекрасная возможность доказать, что ты хоть на что-то годен. Не налажаешь — поедешь в качестве запаски, но с условием, что я буду регулярно тебя на тренировках видеть. Лаврова закивал, нервно сглатывая. Дрезднер ухмыльнулся, делая вид, что кубки Захарова его интересуют точно так же, как и до прихода Свята. Когда ученик удалился, Алексей Степанович вынул из ящика два гранёных стакана и, бросив на друга заискивающий взгляд, продемонстрировал ему стеклянную бутылку. — Давай по маленькой, Володь. Пока пересменок, а? — в два счёта разобравшись с пробкой, он налил себе полстакана и вопросительно взглянул на собеседника. — У тебя всё равно уроков больше нету, а у меня семиклашки. Я без водки с ними повешусь, чес-слово! — Негоже тебе пить на работе, — беззлобно усмехнулся Владимир, всё-таки усаживаясь напротив. — А ещё учитель! Позорище, Захаров. Физрук залпом опустошил содержимое стакана и шумно шмыгнул носом, зарываясь лицом в плотную ткань рукава старенькой олимпийки. — Рот закрой, а то в торец дам. Нашёл, кого поучать. У тебя мальков сто двадцать человек на дню, ты к ним и цепляйся. Дрезднер со скучающим видом повертел свой стакан в руках и сделал крошечный глоток, недовольно морщась. Захаров продолжал вещать. — Вот Смирнову уши бы надрать хорошенько. Отчего ж не занялся этим, пока их своим синусоидам обучал? С ними строго надо, никак иначе. Был тут один экспонат, я ему однажды — за дело, естес-сно, — так треснул… Потом по струнке ходил, что у меня, что у других, прям до выпуска до самого! А ты… эх! Командир!.. — Командир пропил мундир, — мрачно заключил Владимир. — Я им не друг, не приятель и не начальник. Кто ж меня зауважает такого? — Противный ты, Дрезднер, до ужаса. Нагрустишь — хоть в Китай увозите, — рыкнул Захаров, вытирая рот тыльной стороной ладони. — А этот твой дурной? Что, прозрачный? Глазёнки-то вон, как сверкают, ты для него авторитет. — Лавров-то? — Владимир тут же осёкся, боясь растянуть паузу на лишнюю секунду. — Ерунду городишь. И не мой он вовсе, просто… Подражать кому-то хочется. В людях он не разбирается. — И льнёт к тебе, как к папке родному. А что Варвара? За тебя ведь замуж пошла — уважает, значиц-ца. Нормальный ты, Володька, мужик. Просто дурак и вещей очевидных не видишь, когда они перед носом маячат. — Алексей Степанович вздохнул, посмотрел на часы и, поджав губы, убрал бутылку в нижний ящик большого тёмного шкафа в углу тренерской. Подав Дрезднеру портфель, он всё-таки добавил: — Варя — баба хорошая, ты её береги. Владимир кивнул и, вырвав кожаную ручку из пальцев Захарова, покинул спортзал. Пить хотелось нестерпимо. Ему бы себя сберечь, а тут ещё какая-то Варя.