Учитель совесть пропил

На следующий день Дрезднер в школе не появился. Не то чтобы Свят караулил у его кабинета каждую перемену — напротив, старался соблюдать разумную дистанцию, чтоб не вызвать лишних подозрений. Однако расписание Владимира он знал наизусть, да и столпившаяся у запертого кабинета толпа наталкивала на беспокойные мысли. В попытке отвлечься Лавров даже, как и обещал, посетил тренировку, своим появлением не обрадовав ни команду, ни физрука. Не пришёл Дрезднер и в четверг. Анна Борисовна переживала не меньше Свята, но совершенно, как ему казалось, не за состояние здоровья коллеги. Решив отыграться на детях, она устроила внеплановое сочинение по творчеству поэтов Серебряного века и до конца урока мерила шагами класс, периодически чеканя заученное: — Безобразие! Что позволяет себе этот… этот… Недопустимо! В пятницу, взглянув на недовольные лица девятиклассников, окруживших расписание, Свят мгновенно успокоился. Навестить пропавшего с радаров преподавателя хотелось как можно скорее, но Лужин, целый день прячущийся за спину Лаврова, осуществить желаемое никак не давал. — Она полоумная, я серьёзно говорю! — жаловался он, воровато оглядываясь по сторонам. — Я же это всё так, ради прикола затеял… Напридумывала себе… тьфу! Курить мне не даёт, представляешь? В мамки ко мне набивается что ли? И целуется плохо — Манька Федоткина на год младше и то лучше целовалась! Она у меня уже вот тут, — Ваня ткнул куда-то под рёбра, где, по его представлению, должна была находиться печень, — сидит. Чёрт бы её побрал, дуру! — За что боролся… — Свят только разводил руками и тоже, на всякий случай, высматривал Лерку в толпе, надеясь скинуть говорливый балласт на её хрупкие плечи. Но и после занятий поговорить не удалось: Дрезднер будто бы растаял в воздухе, стоило дежурным подать звонок с урока. Предлога, чтобы маячить у него под окнами, Свят не имел, а потому никаких попыток выйти на связь не предпринимал, решив пустить всё на самотёк. Не ладился разговор и в понедельник. Недавнее замечание Павла по поводу участившихся опозданий Лавров решил игнорировать, терпеливо дожидаясь конца педсовета. Когда дверь учительской распахнулась и оттуда выскочила разъярённая Ветка, Свят вдруг струсил и отступил, отчаянно гоняя в голове мысли о побеге. Очнулся он только тогда, когда зацепился взглядом за хрупкую фигуру в тёмном пальто, но подойти не решился: рядом с ней ковыляла вторая, невысокая и подтянутая, отдалённо напоминающая Захарова. Свят принял для собственного спокойствия, что у Дрезднера случилось что-то ужасное и непоправимое, а потому остаток недели его сторонился, стараясь на глаза не показываться вовсе. Надо было быть полным идиотом, чтобы не понимать, что взрослый мужик в утешениях от обыкновенного школьника совершенно не нуждается. От полного идиота Лаврова ещё отделяли нечастые проблески ясной, не затуманенной подростковой влюблённостью мысли, потому совать нос в чужое дело он не спешил. На десятый день не выдержал и, вызнав у физрука за бутылку водки номер нужной ему квартиры, сбежал с последнего урока, прошмыгнул вместе со скрюченной бабкой в чужой подъезд и долго поднимался по тёмным лестницам в поисках заветной двери. Звонок под напором закряхтел и издал пронзительный надрывный свист. Тишина. Свят позвонил ещё раз. Снова тихо. Судорогой свело колени. Наконец, по ту сторону раздались тяжёлые шаркающие шаги. Когда они стихли, Лавров прильнул к двери и умоляюще зашептал: — Открой, Володя. — Зачем ты пришёл? — Пусти. Я тут сдохну, если не откроешь. Щелкнул замок и из-за двери высунулась отёкшая усталая физиономия, сразившая Свята таким перегаром, что он едва устоял на ногах. Стоило Дрезднеру выйти в подъезд, парень мигом позабыл все свои обещания сохранять хладнокровное равнодушие, набрасываясь на учителя. На Володе был только старый серый халат и рваные тапочки, на Святе — груз, тащить который он больше не мог. Дрезднер молчал. Лавров морщился: колола недельная щетина, ноздри резал горький запах дешёвой водки, а холодный приём пробудил меж ребёр пульсирующую острую боль. — Володя… — лепетал он, прижимаясь к тощему телу и всячески пресекая любые попытки отстраниться. — Я ждать больше не могу. Что происходит?.. — Прости, — ответил Дрезднер, громко сглатывая. Повисла гробовая тишина. — Так будет лучше. — Что? — Свят дёрнулся, стараясь утихомирить истеричный тон. — О чём ты говоришь? Да ясен хуй, о чём, только верить в это не хотелось. Владимир отступал к тесной квартирке точно так же, как надежда на светлое совместное будущее — в небытие. Бросать в лицо избитое «как же всё то, что между нами было» показалось идеей невероятно глупой, но и терять Святу было уже совершенно нечего. Гордость только у Бронте да Остин, а Лавров из другого совершенно теста: повалился в ноги, оглушая воплями всех несчастных очевидцев, насильно обнял колени, вцепился юркими пальцами в лодыжки, уткнулся лицом куда-то в область паха, наплевав на то, как со стороны смотрится, зарыдал, будто брошенная на выпускном девчонка, разве что без потёкшей туши. Дрезднер растерялся, запустил пятерню в спутанные светлые волосы и убийственно долго молчал. Дёрнув Свята за воротник, он поставил того на ноги и неловко, словно бы нехотя, обнял за плечи.

всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова, — отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, целовать?!

Затрещала и погасла лампочка над головами. Этажом ниже открылась дверь, послышались неразборчивые ругательства, сопровождаемые звонким шлёпаньем тапок о кафель. Электричество отключилось, а напряжение всё равно осталось. — Володя? Кто там пришёл? Мужчина сильным движением отодрал хныкающего Лаврова от себя, скривив губы. Дверь квартиры приоткрылась и на лестничную площадку выглянула молодая девушка с неаккуратным пучком на голове. — Ой! Здравствуйте… — при виде Свята она смутилась, виновато опуская взгляд. — Вы к Володе, да? Проходите, я чаю сейчас налью, проходите… — Варя, он на минутку, — отрезал Дрезднер, напрягаясь всем телом. Варя закивала и, робко кивнув Святу, скрылась за дверью. Владимир вздохнул, не глядя в сторону Лаврова, так устало, словно объяснял глупому ребёнку очевидные вещи. — Уходи. Сейчас же. — Нет, — упирался Свят. — Никуда не уйду, пока не объяснишься! — Да как ты не поймёшь? — он ткнул пальцем в сторону квартиры, в темноте которой несколько секунд назад исчезла его жена. — Там теперь моя жизнь. Не с тобой, — голос предательски дрогнул и Дрезднер нахмурил брови, боясь, что любая мелочь заставит его отступить. — Я алкоголик, Слав. Не из тех, кто так развлекается и может бросить в любой момент. Я не хочу, чтобы ты так глупо погубил свою жизнь, связавшись с кем-то вроде меня. Ради тебя я бросить не смогу, ради дочери — вероятно. Прости, это было ошибкой. — Люблю, — выплюнул Лавров без раздумий, глядя в глаза. — Тебя. Я. Сердце пропустило пару ударов, так и не дождавшись ответного «я тоже». Дрезднер только покачнулся, лицо его пронзило болезненным отчаянием, тут же перетёкшим в полное равнодушие, о котором Свят даже думать боялся. — Не прогоняй.

помните? вы говорили: «джек лондон, деньги, любовь, страсть», — а я одно видел: вы — джиоконда, которую надо украсть! и украли!!!

Хлопнула дверь квартирная, затем ещё одна — подъездная. Дрезднер вернулся на кухню, где терпеливо дожидались Варя и живительные сто грамм, Лавров же бросился, куда глядели глаза. — Ва-а-анька! — выкрикнул Свят, сложив руки у рта. Окно на первом этаже открылось и на улицу высунулась рыжая лохматая башка. — Чего орёшь, как потерпевший? — Лужин закурил, едва не выронив из рук зажигалку. — Здорово, во-первых! — Лавров протянул товарищу руку. Даже на цыпочки вставать не пришлось: подоконник порядком просевшей развалюхи, служащей общежитием, был ему чуть выше плеча. — Выходи гулять! — Не могу, — раздосадовано вздохнул Ваня, задумчиво глядя вдаль. — Батя опять в хламину. В коридор соваться — себе дороже. — А ты в окно давай. Слабо? — Случай что ли какой есть? — Ну, допустим, есть. — Подожди тогда, у меня тут припрятано на чёрный, так сказать, день, — Лужин ненадолго скрылся из вида, а после протянул Святу бутылку «Невского». Пока Лавров изучал этикетку, Ваня спрыгнул с подоконника и, отряхнувшись, стряхнул пепел на землю. — А обратно как собрался? — улыбнулся Свят, зубами открывая бутылку. — Как Санта Клаус, по дымоходу? — Делать мне нехуй. Подсадишь меня да и всё. Я ж по твоей инициативе сейчас здесь торчу, — не дожидаясь ответа, Ваня забрался на спинку лавки и с наслаждением затянулся, искоса поглядывая на товарища. — Ну иди, вещай, что принесло тебя. — Ты чего такой смурной-то? Не выдрыхся? — Свят приземлился рядом, прикладываясь к бутылке. — Да… — Лужин отмахнулся. — Дура эта… — Кстати, чё не пришёл-то сегодня? Она кудрей навертела, свисток накрасила… — Красивая? — А то. В нашем курятнике только на неё и глядеть. — Да бросил я её, хули делать, — выплюнул Ваня, забирая у друга бутылку. — А не пришёл, потому что… ну зассал, короче. — Вот те раз, — Свят вынул изо рта Лужина сигарету, затянулся и, запрокинув голову, выдохнул облако серого дыма. — Что за перемена настроения? — Болван потому что. Ваня то, Ваня сё… Надоела. Думал, образумится, а она вон — цветет и пахнет. Ты сильно не смейся, я про ваши с математиком шашни знаю давно. Разболтаешь кому про Лерку — урою. Свят поднял руки в примирительном жесте, зажав сигарету в уголке губ. — Я вот думал домой к ней припереться, да толку от моих извинений, — Лужин присосался к бутылке и, сделав пару глотков, толкнул Свята в плечо. — Как думаешь, может, простит, а? Лавров пожал плечами. — Думаю, пролетела Лерка твоя, как фанера над Парижем. — Ну вот и я так думаю. Первый тост отпустили за дружбу. Второй Ваня предложил «за Дрозда». — Нормальный он мужик, Свят. Я эту вашу хуйню, конечно, не очень понимаю, но и не мне вас судить, по правде говоря. — Пф-ф, нормальный… — Свят потушил сигарету о подошву и бросил в снег. Дрезднер правотой своей злил неимоверно. Невозможность продолжать их толком не начавшиеся отношения железно маячила перед глазами с первого взгляда, но Лавров же, блять, просто так сдаваться не привык и ломился вперёд, наплевав на субординацию и правила приличия, а теперь оказался не в состоянии расхлёбывать. Привыкший обвинять во всех своих проблемах окружающих, он мог только беспомощно злиться на сложившиеся обстоятельства, не в состоянии сотворить нечто грандиозное и способное повернуть ситуацию вспять. И мозг всё понимал. Но сердце-то глупое. Воздуха в грудь набрал побольше. — Я его потерять боялся до одури просто. Просто как ебучая наседка за ним таскался бы хоть, блять, по городу, хоть по ебеням каким, мне похуй вообще. Я уже и на отца забил, и на экзамены эти, и… на жену его. Думал у нас, понимаешь, любовь до гроба, думал, у «этих» как-то по-другому всё, а на деле хрен с маслом. Жена ему, видите ли, дороже. — А как ты хотел? — бесстрастно ответил Ваня. — Пидоры — они и в душе пидоры. Свят на Лужина за прямоту не обижался. Павел отыскал его через час среди сотен одинаковых хрущёвок, откуда опьянённый горем ум отказался искать выход. Практически все карманные Свят отдал бомжу, пообещавшему купить ему какого-нибудь пойла, и теперь, захлебываясь кислющим вином из пакета, он даже не имел сил сопротивляться водителю, что нагло сковывал телодвижения непутёвого подростка ремнём безопасности. — Бестолочь ты, Святослав Александрович, — ворчал он, второй раз получая по лицу липкой от алкоголя ладонью. — Я, Паш, любовь отныне не приемлю! — завывал Свят, хрипя и кашляя. — Кэпэдэ от неё — нуль! — Вот психический, а! — Влюбился — отчего ж не психический? Ещё и ровесник твой — ух ты, какая, блять, удача! Так ему и передай: я от вас да от ваших любовей из ума выжил! — бушевал Лавров, тыльной стороной ладони вытирая с щёк льющиеся непрерывным потоком слёзы. — Ждал этой, сука, встречи, как второго пришествия, и до такой, оказывается, степени проебался, что аж «это было ошибкой, Славка»! Только имя мне загадил, ур-род квашеный! Да пошёл он нахуй вместе со своей математикой! — В кого это ты так втрескался? — В Дрозда, в кого же ещё! Чтоб его… блять…! Павел подавился воздухом, потрясённый смыслом сказанного. Лавров выкрутил звук радио на максимум и, демонстративно обозначив окончание неприятного разговора, заорал в такт песне, что было мочи: — Я их так хочу согреть теплом, но белые розы у всех на глазах я целовать и гладить гото-о-ов!!!

помните! погибла помпея, когда раздразнили везувий!

Так действительно лучше: для Свята, для Дрезднера, для прохожих, недоверчиво оборачивающихся на автомобиль с громыхающим из окон «Ласковым маем». Для Ваньки Лужина и Лерки Стрельцовой, за чью личную жизнь Лавров теперь будет переживать сильнее, чем за собственную. Для алкаша Захарова, получившего лишний повод нажраться в пересменок, и остроносой Ветки, которая если о ситуации пронюхает, то абсолютно точно выгонит математика поганой метлой. Даже для отца, совершенно случайным образом узнавшим вечером от Павла о неком «Дрозде», что расшатал его драгоценному сыночку последние нервы. На следующий день Свят за длинный язык и пьяный разум поплатился, оказавшись в кабинете Анны Борисовны. — Не бывает хороших учителей, у которых все ученики — двоечники. Я уж прикрывала на это глаза, хотя вы таких почестей определённо не заслуживаете, но очередная жалоба на вас вынудила пойти на крайние меры. Я настоятельно рекомендую вам немедленно подписать заявление об уходе, — подчёркивая каждое слово, Анна Борисовна сверлила математика тяжёлым взглядом, выстоять перед которым обычно не мог даже директор — здоровенный лоб под два метра. В нескольких сантиметрах от Дрезднера, облокотившись на спинку стула, сидел, сложив на животе руки, бледный, как покойник, Лавров-отец. Свят, выдернутый прямо с любимой математики, неловко топтался у входа, никак не решаясь сесть рядом с человеком, у которого по собственной дурости отнял единственное средство к существованию. Директор, как подобает начальству, задерживался на заседании в столовой; психолог сидела справа от Ветки в большом кожаном кресле и листала худенький глянцевый журнал. — Я ни в чём не виноват. Дрезднер для человека, оказавшегося в подобной ситуации по нелепой случайности, выглядел излишне спокойным. Алкоголем от него сегодня не пахло, но отёкшая физиономия говорила сама за себя: визит Свята явно нанёс едва ли не сокрушительный удар по печени учителя. — Мы можем уладить всё мирно и вы уйдёте отсюда с возможностью найти другую работу, — у Веткиной начал дёргаться глаз. — А можем не улаживать, и тогда Виктор Михайлович вышвырнёт вас с самыми худшими рекомендациями, которые вы только можете себе представить. — Боюсь, угрозы не заставят меня выдумать версию, которая вам понравится. Я говорю, как оно есть. Анна Борисовна подвинула к нему лист бумаги. — Не смотрите на меня так, Владимир Анатольевич. К тому же, подобные обвинения в ваш адрес я слышу не впервые. Мы оба знаем, на чьей стороне правда. Вам только подписать осталось. — «Подобные» — это какие? — Обвинения в сексуальных домогательствах. — Мы, кажется, выяснили, что прошлый инцидент был не иначе, как чьей-то глупой шуткой? — В каждой шутке есть доля правды, Владимир Анатольевич. А для почти безработного в вас слишком много гонора. Больше он ни слова не сказал, только задумчиво отвернулся к окну, словно не замечая присутствия завуча и всех остальных. Сдавшись, Веткина обратилась к Святу. — Итак, Святослав, — начала Анна Борисовна приторно-сладким голосом, искоса поглядывая на Лаврова-отца, которого разговор заинтересовал только сейчас. — Уважаемый Александр Александрович, твой отец… — Я знаю, кто это. Ближе к делу. — … твой отец заявил, что у вас с Владимиром Анатольевичем Дрезднером имела место быть некая… интимная связь? Скажи, это правда? — Нет, — сипло ответил Свят, — враньё. Он всегда преувеличивает. — Знаешь, дорогой, ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, когда обманывать совершенно неуместно, — учтиво заметила психолог, ненадолго отрываясь от разноцветных картинок. — Я не вру. — Мы знаем немного больше, чем ты думаешь, — продолжала она, до невыносимости растягивая паузы между словами. — Владимир Анатольевич, не отрицаю, очень приятный… молодой человек, и мне было бы многое ясно, сиди на твоем месте девочка, но… — Я не из «этих»!!! — взвизгнул Свят, покраснев до самых ушей. — Конечно, дорогой, тебя никто ни в чём не обвиняет. Но ты можешь очень помочь нашему маленькому расследованию, — психолог наклонилась вперёд, пытаясь расположить подростка к себе. — Расскажи, что произошло. Он приставал к тебе? Угрожал? Краем глаза Свят заметил, как отец закрыл ладонью глаза. — Нет. Ничего из этого. Анна Борисовна измученно вздохнула. Лавров вдруг, неожиданно даже для самого себя, взял Дрезднера за руку и, с вызовом взглянув на окружающих, выпалил на одном дыхании: — Какое вам вообще дело до наших с Владимиром Анатольичем отношений, если учебному процессу они не препятствуют? — Ты, Лавров, не умничай! — Анна Борисовна взвизгнула, брызжа слюной. — Мы, в конце концов, не на кухне у тебя находимся, чтоб ты так со взрослыми разговаривал! Безобразие! С тобой спорить — себя не уважать! — Но вы же сейчас спорите. — Вандал! Лодырь! Хам! — чеканила Ветка, будто бы заведённая. — А вы, Анна Борисовна, вы… Свят не закончил, задохнувшись на полуслове: кто-то увесисто толкнул его в спину. Он обернулся, готовый отвесить пару ласковых тому, кто посмел прервать полемику, но тут же сконфуженно опустил глаза в пол, заметив, как напрягся Дрезднер, одними губами шикнув ему: «Молчи!» — Ну, чего, Святослав, остановился? — Завуч вздёрнула брови, постукивая длинными ногтями о столешницу. — Продолжай, мне интересно, что ты обо мне думаешь. А тебе, думаю, будет интересно взглянуть на характеристику, которую я на тебя потом напишу. И, уж поверь, не видать тебе с ней престижного вуза, как своих ушей. — Анна Борисовна, вы значительно отклоняетесь от темы, — строго рыкнул Александр, вынуждая женщину тут же смолкнуть. Обвиняемый взял ручку, тяжело вздохнул и подписал заявление. В коридор Свят вышел последним, не спуская глаз с широкой спины отца. Как только ехидная рожа Анны Борисовны скрылась из виду, он обернулся к Дрезднеру. — Я хочу с тобой поговорить. — Славка, это не… — Владимир изящно вскинул руки и, едва касаясь, огладил плечи Лаврова. — Святослав, — искрящий злостью взгляд через плечо заставил Дрезднера немедленно отступить, — в машину. — Дай мне пару минут, — под угрозой неминуемого мордобоя Свят вдруг осмелел, решив, что терять ему больше нечего. — Ты забываешься! Я сказал, в машину! — рявкнул отец, отвешивая парню размашистую пощёчину. Владимир сделал шаг вперёд, прикрывая собой сложившегося пополам подростка. — Возможно, это не совсем в моей компетенции… — Значит так, — Александр схватился за ворот измятой рубашки и рывком притянул Дрезднера на небезопасное расстояние, — тебе крупно повезло, что я позволил тебе так легко отделаться и не стал поднимать своих парней на уши, но помни, что любая попытка сопротивления сложившимся обстоятельствам понесёт за собой неминуемые последствия. Понимаешь, о чём я? — Вы его ударили. Это недопустимо, особенно для человека вашей профессии. — Я его отец и буду воспитывать его так, как сам считаю нужным. Владимир плотно сжал губы и вдруг замахнулся, но Лавров среагировал быстрее. Сердце упало в пятки, когда раздался глухой удар от падения. — Пап! — прижавшись спиной к стене, Свят завертел головой из стороны в сторону, надеясь уцепиться взглядом за спешащего на помощь охранника. — Пап, прекрати! Как об стену горох. Силой Дрезднер не отличался ни моральной, ни физической, и потому противостоять разъярённому отцу не мог, даже не пытаясь уклоняться от ударов. Не в силах выдержать страшное зрелище, Свят закрыл лицо руками и осел на пол, проклиная себя за собственную ничтожность: не смог оттащить родителя, не смог заступиться, как следует, не смог даже правдоподобно наврать, чтобы была возможность сохранить работу. Потому что трус, потому что на месте Дрезднера оказаться страшнее, чем стать наблюдателем. В машину Свята тащили за руку, как маленького ребёнка. Попрощаться с Владимиром не получилось, однако удалось на прощание поймать тоскливый, но насквозь нежный взгляд, адресованный только ему. Живой, а большего и не надо. — Как ты будешь это объяснять? — уже в машине резанул по ушам жёсткий тон, скрашенный нотками презрения. Отрепетированный за годы сценарий он уже знал наизусть: вдали от лишних глаз незамедлительно последует рукоприкладство, которым Александр не пренебрегал даже после взросления сына. Конечно, по жопе ремнём лупить не станет, зато отвесить пару щедрых пощёчин — раз плюнуть. Это и сделал, заставив сидящего впереди Павла невольно вздрогнуть и отвести взгляд от зеркала. — Горбатился тридцать лет на службе ради того, чтобы собственный сын вырос пидорасом и прыгал по койкам моих ровесников! — в голосе отца звенела если не ненависть, то брезгливое отвращение. — Я не просил меня рожать! — Свят с вызовом уставился ему в глаза, срываясь на позорный фальцет. — Я не кусок глины, чтобы лепить из меня всё, что тебе пожелается! — Уверен? — ещё один хлопок, щёку обдало жаром. — Пока живёшь в моём доме, жрёшь мою еду, клянчишь мои деньги и тратишь мои жизненные силы, ты не имеешь права самостоятельно решать, что тебе дозволено! — Я взрослый! — Свят дёрнул ручку двери, вытирая блестящие от слёз щёки рукавом. — Скоро свалю и совсем перестану от тебя зависеть! — Сидеть!!! — В локоть вцепились крепкие пальцы, мужчина рывком потянул сына на себя и схватился за горло, перекрывая путь на свободу. — Под замок запру, чтоб знал, как плохиша из себя корчить! Неблагодарный! Можно подумать, подохнешь без своего Дрезднера! — Да пусть подохну, лишь бы с тобой одним воздухом не дышать! Уйду нахер от тебя, заебал уже! — Посадят Дрезднера твоего, бешеный! Далеко и надолго посадят, я уж об этом позабочусь! — А я в окно выйду! — в отчаянии выкрикнул Свят, пытаясь замахнуться в ответ. — Паша, жми! — рявкнул отец, грубо толкнув водительское сидение. — А ты, щегол, выметайся! Выметайся к чёртовой матери!!! Может, наконец расшибёшься, да мозги на место встанут! Свят отвернулся к окну и, натянув капюшон на глаза, зашмыгал носом.

делай что хочешь. хочешь, четвертуй. я сам тебе, праведный, руки вымою. только — слышишь! — убери проклятого того, которого сделал моим любимым!

-//-

Дрезднер сидел на кухне, сгорбившись и подперев кулаком щёку; на столе рядом с ним стояла осушенная примерно на треть бутылка. Услышав щелчок дверного замка, он, слегка покачиваясь, побрёл в прихожую, на ходу протирая глаза. — Ты чего же, Варенька, с пакетами-то? — тут же встрепенулся он, завидев вернувшуюся с рынка жену. — Меня почему не дождалась? Я бы помог, помог тебе обязательно… — Что с тобой? — Варя обомлела, с ужасом глядя на рассечённую губу. — Ты что, подрался? Как же так, Володя… — Пустяки, ерунда… — выдернув сумки из рук застывшей девушки, Дрезднер скрылся на кухне. — Ты только, родная, не волнуйся, я придумаю что-нибудь, придумаю обязательно… — Что произошло? — Варя разулась и последовала за мужем, по дороге стаскивая с головы косынку. — О чём ты таком говоришь? — она остановилась на пороге, переводя взгляд то на суетящегося Владимира, то на бутылку водки, не убранную им в шкаф. — С работы выгнали, Варюш. Она охнула, нащупала табурет и упала на него, держась за голову. — Ой-ой-ой, что же будет теперь… — Ничего не будет, Варя! — мужчина опустился перед женой на колени, встряхнул за плечи. — Слышишь? Всегда выбирались и теперь выберемся! — Глупостей не говори. Ты же всё пьёшь, как сумасшедший — куда ты такой сдался? — Брошу, Варь, слышишь меня? — он порывисто обнял её, поцеловал в висок и лихорадочно зашептал, укачивая, как ребёнка: — Это временно, это не навсегда… Образуется ещё всё, вот увидишь… — Пусти! — вдруг горячо воскликнула Варя, хватаясь за худые плечи мужа. — Прости меня, мазута! — взмолился Дрезднер, всё-таки не став удерживать жену насильно. Варя несколько секунд смотрела куда-то прямо перед собой, а после схватилась за горло бутылки, поднесла её к губам и в последний момент передумала. — Ты сам себе могилу роешь, Володь. Понимаешь это? — Туда и дорога, — Владимир грустно улыбнулся, придвигая табурет. — Ещё и тебя за собой тяну. Нехорошо получается. Варя молчала. — Ты голодная, может? Я тут это… — Дрезднер указал в сторону плиты, на которой стояла небольшая кастрюлька. — Сварганил из того, что было, — он поджал губы: за слипшиеся комом макароны, приготовленные в Варино отсутствие, сделалось невыносимо стыдно. — Ребёнок не толкается больше, Володь. Дней пять уже не чувствую. Вообще не шевелится. — Так это же не страшно, родная, не может же он всё время… — Владимир успокаивал скорее себя, чем жену, беспорядочно покрывая тыльную сторону покрытых мозолями женских ладоней невесомыми поцелуями. — Ну, хочешь, в больницу с тобой сходим, а? Нельзя переживать в твоём-то положении, грешно это… Дрожащими руками налив Варе стакан воды, Дрезднер накинул на плечи халат и выбежал из квартиры. Сосед открыл практически сразу. — Михалыч, выручай! — в спешке пожав вышедшему на лестничную площадку мужчине руку, Владимир вздохнул, приводя себя чувства. — Машина нужна, жену в больницу доставить. Я ещё, понимаешь, накатил, мне за руль никак, а маршрутки сейчас, понимаешь, забитые… — Что я тебе, Владимир Анатольич, личный водитель? — возмутился сосед. — Войди в положение, Андрюх, — выпалил Дрезднер, перейдя на шёпот. — Мы дочку ждём. Мужчина молчал. — Андрюх, я заплачу, — сдался Владимир. — Ты только довези. Михалыч ненадолго задумался, а затем медленно кивнул. — Пускай собирается. Два рубля с тебя — на бензин.

-//-

— Заходите, папаша, — фыркнула старенькая медсестра, покидая кабинет УЗИ. — Как она там? — Дрезднер нервно одёрнул полы пальто, поднимаясь с места. — Врач всё объяснит, у меня и без вас дел по горло. Уставшая Варя лежала на кушетке, отвернувшись к стене. Тихое «ну как?» утонуло в пустом молчании. Ответы Дрезднеру не потребовались, он и без них рвущийся наружу ураган кожей ощутил. Варя послушно сгреблась в объятия, уткнулась в плечо, приняла ласковые касания за чистую монету, в то время как Владимир в них только и вкладывал, что жалкие попытки надышаться перед смертью. — Есть угроза мертворождения, — хриплый голос врача в гробовой тишине пульсирующей болью отозвался от черепной коробки. Дрезднер не мог прекратить глуповато улыбаться, про себя сгорая от стыда. Девушка легла обратно на кушетку и закрыла глаза, словно пытаясь абстрагироваться от происходящего вокруг неё. — У вашей жены сильное нервное истощение, это сказывается на здоровье ребёнка. Если не предпринять меры, всё может закончиться совсем не радужно. Монотонно отчитав рекомендации, мужчина отвлёкся на зов медсестры и вышел из кабинета, оставив супругов наедине. Владимир дрожащими пальцами потянулся к оголённому плечу жены, но вовремя остановился, лишая себя последней возможности передумать. Варя смотрела в потолок. — Я изменил тебе, — вдруг сказал Дрезднер, стягивая позолоченный обруч с безымянного пальца. Варя закрыла глаза. — Прости. — Положив кольцо на прикроватный столик, Владимир поднялся с места и, шатаясь, точно пьяный, вышел из палаты. Здесь, в полумраке холодной больницы, оставил всё, ради чего насос под рёбрами до сих пор работал.

в ужасе, что тебя любить увели, метался и крики в строчки выгранивал, уже наполовину сумасшедший ювелир. в карты бы играть! в вино выполоскать горло сердцу изоханному. не надо тебя! не хочу! все равно я знаю, я скоро сдохну.