Учитель совесть пропил

От учебников Свята отвлёк звонкий стук отлетевшего от стекла камешка. Отца дома не было, а Павел, познавший всю прелесть лекарства от юношеской дурости с названием «папкины пиздюли», общества своего подопечного теперь старательно избегал, осознав всю глубину своего предательства. Свят зла не держал, но и шагов к примирению делать тоже не торопился. После унизительного и безрезультатного похода к врачу, лишившего Александра возможности подать заявление, отношения в семье превратились в негласную холодную войну: отец больше не бил и не проклинал, только смотрел с издёвкой и ставил посуду, из которой Свят ел, отдельно от остальной. Сын до его уровня не опускался, ограничиваясь пока только злобными взглядами и полным игнорированием любых попыток поговорить. Благо, отец постоянно имел какие-то невероятно важные дела вне дома, что заметно скрашивало прописанный Святу домашний арест. Очередной камешек ударился о стекло и Лавров, не выдержав, распахнул форточку и высунулся наружу. Рыжая башка в спортивках и расстёгнутой, рванной на локтях куртке вновь замахнулась, но, увидев друга, убрала руки в карманы. — Чё, Лаврик, конвоиры гулять не пускают? — заорал Ваня, разражаясь противным смехом. — Чего тебе? — Да так, проведать тебя зашёл. —А ты чё на танцы на эти не попёрся со всеми? — заперевшись, на всякий случай, на два оборота, Свят забрался на подоконник, свесил ноги и зажал губами сигарету. — А я, по-твоему, все? — огрызнулся Лужин, поднося пальцы ко рту. Лавров намёк понял и, убедившись в том, что в пачке осталась только одна сигарета, швырнул её другу. Ваня дар свыше принял и, благодарно кивнув, тоже закурил. — Денег у меня нет — смысл соваться туда? Я б только ради Лерки… — Полрубля хватит? — Чё? — Через плечо. Хватит, спрашиваю? — Да брось ты, Лаврик, сдурел что ли? — Хватит пальцы гнуть, — Свят вынул из кармана рубль и показал его Ване. — Я-то с тобой не могу, так повеселись за нас двоих. На сдачу цветов Лерке купишь. — Свят, ну ты ваще! — поймав железную монетку, Ванька смущённо опустил голову, всковырнув носком ботинка талый снег. — Я ж тебе по гроб жизни буду обязан теперь. — Да забудь ты про деньги про эти, мне для друга не жалко. Расскажи лучше, чё там в мире происходит. — С команды тебя попёрли. Вроде как единогласно, но я, если что, воздержался. — Да сдалась мне эта команда. Этот хрен старый и так на меня зуб точит. — А чего вписался тогда к нам? — Да ничё, из-за Дрозда. Степаныч застукал нас в тренерской, я вот и мазался, как мог. — А Дрозд чего, не помогал? — Да помощи от него, как яиц от коровы. Впрягся за меня ещё, чтобы к вам приняли. — М-да… Он и на матч сегодня припёрся. К тебе, наверно. — … Что? — Свят, ну ты ведь тупой, а не глухой. Игру, говорю, смотреть пришёл, с «вэшками». Недолго торчал, минут десять. Потом девался куда-то — ну и хрен с ним. Мы их нагнули здорово, кстати. Захаров сказал, что на город поедем. Свят пожал губы, сминая фильтр пальцами. На языке вертелся волнующий душу вопрос, который он задать так и не решился, боясь в глазах Лужина окончательно превратиться в девчонку. — Ну чё, я побежал тогда? — Бывай. — И сопли подбери, аж со второго этажа свисают. Вернётся твой Дрезднер. — Да не пизди. Я ему даром не нужен. — Ну и похуй тогда. Другого найдешь. Свят потушил сигарету о пыльный кирпич и бросил вниз, сегодня даже не пытаясь запульнуть бычок подальше, чтоб отец не застукал. Долго смотрел на розовеющее вечернее небо, а затем снял со спинки стула ветровку, прокрался мимо задремавшего Павла до двери и, даже не завязав кеды, выбежал на улицу, перепрыгивая ступеньки.

выбегу, тело в улицу брошу я. дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. не надо этого, дорогой, хороший, дай простимся сейчас.

По пути до квартиры Дрезднера план действий был додуман и утверждён: консьержки в доме математика нет, а значит прошмыгнуть в подъезд будет проще простого — достаточно постучаться в пару окон и дождаться сговорчивого соседа, который не поленится открыть заплутавшему подростку дверь. Святу повезло: со второй попытки он отыскал-таки сердобольного мужика, которому история про потерянные ключи пришлась по душе, и через несколько минут оказался в подъезде. На лестнице вдруг помедлил, прислушиваясь к тихим шагам на верхних этажах. Шёл наугад: номер квартиры не запомнил. На втором лестничном пролёте хулиганская сущность полезла наружу: убедившись, что вокруг нет лишних свидетелей, Свят вынул из кармана якобы утерянные ключи и нацарапал на почерневшей от плесени стене большую букву «В». Хотел было заключить её в сердце, но в спешке и волнении случайно превратил его в очертания угловатого яблока. Надеясь, что однажды Владимир соизволит взглянуть на стены подъезда и увидит оставленное своим героем-любовником послание, Лавров двинулся дальше. Звонок проигнорировал — дверь всё равно оказалась открыта. «Брать нечего», — говорил Дрезднер. Внутрь зайти решился не сразу, прежде немного потоптался на пороге, пытаясь усмирить охвативший его счастливый трепет. В коридор, сжимая скалку в руке, вышла девушка. — А, это вы, — увидев Свята, она тут же спрятала своё оружие за спину. — Володи дома нет. Можете тут его дождаться, если не сильно торопитесь, я ключи оставлю. — Спасибо, — промямлил в ответ Лавров, так и не решившись спросить, откуда к нему взялось такое доверие. Только сейчас он заметил небольшой чемоданчик в прихожей. — Давайте я вам помогу? — Не надо. Лучше передайте Володе, что я документы по почте пришлю. Он знает, какие документы… — Варя набросила на плечи пальто и, посмотрев на себя в зеркало, добавила: —… а, впрочем, ничего не передавайте. До свидания. Свят скомкано попрощался, освобождая ей путь. Девушка окинула квартиру тоскливым взглядом и, сняв с руки обручальное кольцо, вышла за дверь с гордо поднятой головой.

-//-

Дрезднер подробности последних восемнадцати часов не помнил совершенно. Не помнил, как покинул больницу и для неведомой цели кружил около школы, как пробрался в спортзал через запасной выход и наблюдал за игрой одиннадцатиклассников, так и не найдя среди них светлую макушку. Не помнил, как купил в первом попавшемся киоске водку, и как ему наврали, что она настоящая. Как пошёл в родной двор и сидел, пока не стемнело, на скрипучих качелях, слушая громыхающую из чьего-то магнитофона музыку, как считал пальцем окна и как расстроился, когда света в Вариной комнате не увидел. Как встал, потому что сидеть надоело, утерял где-то бутылку, долго тёр снегом небритые щёки, пытаясь привести себя в чувства. Как пил пиво с какими-то подозрительными типами недалеко от здания суда, а после провалился в чей-то незапертый подвал, откуда в темноте долго искал выход. В себя пришёл только в ярко освещённом отделении милиции. — Товарищ участковый, — беспомощно хватаясь за железные прутья, Дрезднер неловко топтался на месте, пытаясь привлечь внимание. — Что же это я, в вытрезвителе…? — Сидите, голубчик, смирно, приедут за вами счас, — пробормотал полковник, не оборачиваясь. — Как, приедут? Кто приедет? — Приедут-приедут, не переживайте. Сидите тихо, Бога ради, у меня работы много. — Как вас величать-то? — Пётр Фазанов. Владимир сел на жёсткую кушетку и, прислонившись к стене, закрыл глаза. Через двадцать минут, показавшихся Дрезднеру целой вечностью, в помещении нарисовалась невысокая фигура в подпоясанном пальтишке. Лицо её закрывали платок и коробом стоявшая форменная фуражка Фазанова, но по высоким начищенным сапогам стало ясно, что вызволять его из участка приехала не Варя. Женщина что-то долго выясняла и подписывала, а затем, сунув дежурному небольшой конверт, подошла к решётке, отделявшей её от Дрезднера, который выпрямился во весь рост, едва взглянув на лицо своей спасительницы. — Пойдём домой, Володька, — тяжело вздохнула она, терпеливо дожидаясь, пока Фазанов соизволит освободить её принцессу из заточения. — Ты, Надежда, прям как жена декабриста, — улыбнулся женщине миллиционер, жестом приглашая Дрезднера выйти из камеры. — Что десять лет назад его вызволяла, что сейчас вызволяешь. — А вот на «ты» я с вами ни десять лет назад, ни сейчас не переходила, — строгим тоном осадила Надежда. Пётр пристыженно опустил глаза. — Всего хорошего. Свежий воздух пробудил в Наде привычное занудство. Таща Владимира за локоть, точно первоклассника, к машине, она не прекращала причитать: — У всех нормальных женщин сыновья на шее сидят, а не братья. Одна я, как дура, ношусь с тобой, как с маленьким. Стыдно должно быть! — Верно Вадик говорил, что ты для нас всех — последняя надежда. — Интересно получается: с Вадиком я года три, как развелась, а ты его всё не устаёшь поминать. — Не пойму: с чего ты злая такая взялась? Обидел что ли кто? — Мне вообще-то на работу надо ехать, а не по ментовкам тебя вылавливать. Не такая уж ты и птица ценная, чтобы на тебя охотиться. — Такими словами да про родного брата! — А как заслужил, Вов, так и отзываюсь. Домой тебя? — Домой. Но к тебе. — Сейчас вообще не поняла. — С Варей я расстался, вот что. Видеть она меня не захочет. — Ну да, а ты ей теперь собственную квартиру в дар оставляешь, чтоб точно простила. Сорок лет — ума как не было, так и нет. — Ей после больницы тяжело будет, я мешать не… — А я не хочу, чтобы она в твоей честно заработанной гнездо своё осиное вила. — Ну Надь… — На денёк, так и быть, оставлю, но чтоб вечером и духу твоего в моём доме не было. Ключей не дам, а то нажрёшься опять, как скотина. — Честное пионерское, не нажрусь. — Я и рада бы верить, да слова твои гроша ломаного не стоят. Варьке ты ведь тоже в вечной любви когда-то клялся. — Это другое совсем. Любить мне её больше не хочется, так я себя и не заставляю. — Всё у тебя другие виноваты, один ты хороший. Как забухал — повод был, как разорился — кризис в стране, как жена ушла — разонравилась, значит, старается плохо. Один Володя у нас молодец, все мирские невзгоды на плечах своих тащит. А то, что студенткам под юбку лезет, даже не считается. — Не лез я никуда. — А почему тогда расстались? Дрезднер вздохнул, с позором принимая поражение. И всё-таки стало обидно: он ведь пытался предотвратить и увольнение, и развод, и отношения со Святом, а камни всё равно летели только в его огород — по инерции, видимо. — Изменил. — Ну и? — … с парнем. Ученик он мой, вот что. Бывший. С работы меня ведь тоже выгнали. В машине повисло молчание. Надя ничего больше не спрашивала. Оказавшись в одиночестве, Дрезднер решился-таки провернуть опаснейшую операцию по добыче алкоголя: не запер, выходя из своего временного пристанища, входную дверь, даже подпёр её ботинком, чтобы по глупой случайности не остаться на целый день в подъезде, на последнюю мелочь купил себе дешёвенький портвейн и, опробовав его ещё на улице, приготовился развлекать себя самостоятельно. Снаружи отчего-то пахло жжёной соляркой и — совсем чуть-чуть — наступившей весной. Невысокое кирпичное здание, построенное ещё в пятидесятые, сохранилось на удивление хорошо, о его старости напоминали только останки какого-то коммунистического плаката на доске объявлений, совсем не мелодичный скрип железной двери, неумело выкрашенной в цвет кирпичей, и облупившаяся местами краска. В квартире сестры — Дрезднер никак не мог снова назвать это место «домом» — какая-то незначительная деталь невыносимо резала глаз. За просмотром потемневших от времени корешков неровного ряда книжек на полке к нему вернулась память — раньше в пустом ныне углу стояло пианино, которое Надя возненавидела в детстве всей душой. В прошлом мать занималась с ней до глубокой ночи, заставляя учить инвенции Баха, а Надя всё плакала, разбрасывалась проклятиями, но от клавиатуры послушно не отходила, пока не начинало получаться. В шкафу он нашёл ещё одно напоминание о родительнице и, плюс ко всему, неисправимой коммунистке: большой плакат с Лениным. Владимир покрутил антенну найденного на кухне радиоприёмника, но ничего, кроме шипения и редких выкриков, складывающихся в сумме в нечто, отдалённо напоминающее один из концертов Рахманинова, от устройства не добился. Концерт этот Надя тоже играла, но уже в более осознанном возрасте, когда перестала заплетать тугие косы, начала красить губы маминой помадой и стала убегать вечерами, чтобы погулять с мальчиками под руку. Мальчиков у неё было мало — всего двое, если быть точнее. Вот только Вадька три года назад уехал в Сибирь на заработки, подарив Наде одинокую старость, а первого Володя не помнил совсем — в память врезалось только то, что он привозил им с деревни вкусные яблоки. Переключая каналы на пузатом телевизоре, Дрезднер наткнулся на какой-то репортаж о работе доблестной милиции, интервью в котором давало знакомое не понаслышке лицо. В груди заклокотала ревущая тоска. Острую необходимость опохмелиться Надя, к сожалению, не была в состоянии понять. Что такого её Володя нашёл в обыкновенном одиннадцатикласснике, что довёл его до нервного срыва — тоже. Застала она его в ванной вымученного и истощённого. В чувства не привели ни холодная вода, ни речи об отсутствии незаменимых, ни угрозы выставить за дверь сию секунду — он в ответ только рвал на голове волосы и неразборчиво бормотал, словно молитву: «потерял, отпустил». — Тфу ты, — плюнула, в конце концов, Надя, небрежно бросив полотенце рядом с братом. — Вот и поделом тебе, пьянь. Смотреть противно! Дрезднер нашёл её на кухне: сестра с привычной ей яростью тёрла полуразвалившейся губкой тарелки. На вошедшего даже не взглянула — злилась. Владимир присел на трёхногий табурет и вздохнул: крушить несокрушимую стену, которая Надя выстроила между ними, было просто безрассудно. — А чего ты играть-то бросила? Хорошо получалось, — спросил он, зацепившись взглядом за маленькую фотографию на стене, где на большой сцене за роялем сидела совсем юная девочка с пушистыми бантами. — Я у тебя ноты в шкафу нашёл. «Лунную». Ты же любила её. — «Лунная» всем уже надоела, её каждый второй играет, — фыркнула Надя. — И нечего по вещам моим шариться, не твоего это ума дело. — А раньше ты часто играла. Для меня, для Вадьки… — Вы с Вадькой мне теперь чужие люди. — А как же концерты? Там ведь тоже все чужие, а ты всё равно выступала. Надя шмыгнула носом. — Собирайся, — сказала она севшим голосом. — Домой отвезу. В мрачную обитель Дрезднеру возвращаться не хотелось, но напрягать сестру дольше положенного стало совестно. Надя всю дорогу молчала, в сторону брата стараясь не поворачиваться. — Значит так, — сказала она напоследок, — я Валерке позвонила днём. Он директор школы в Соликамске, тебя пристроит под мою ответственность. Я отгул взяла, так что завтра отвезу тебя, вещи собери. Если снова накидаешься, то о моём существовании вообще можешь забыть. В глаза с порога бросилась непривычная пустота на полках — Варя его бросила. Не разуваясь, Владимир прошёл в единственную жилую комнату, подмечая малейшие изменения интерьера и морщась от скрипа рассохшихся половиц паркета. Тело колотило так, словно каждый шаг прознал его высоковольтным напряжением. На разложенном диване, картинно раскидав длинные конечности, спал Лавров, но радости это явление не прибавило. Трещина на зеркале в ванной разрасталась в геометрической прогрессии и уже отдалённо напоминала широкую сетку паутины: что здесь делала Варя в его отсутствие, Дрезднер и думать боялся. Он долго стоял, придерживаясь ослабшими руками за раковину, и смотрел в искажённое отражение. Ещё недавно они с Варей восхищались дорогим подарком, выбирая для него местечко получше, а теперь этот подарок замер в очереди на свалку вместе со своим уже единственным владельцем — тоже разбитым и пыльным. Накренившийся под тяжестью тела матрас и бережное, почти боязливое касание плеча покоя Свята не нарушили — его и ядерный взрыв вряд ли бы разбудил. Уставшие от ночных скитаний ноги изгибом идеально повторили его позу, руки опутали плотным кольцом, пытаясь сохранить последние ошмётки нежности, а попытки скрыть нервное, тяжёлое дыхание прервались выстраданным: — Прости, Славка. В свои сорок — да с пустыми руками и дырявыми карманами. Ни истины, ни мечты, ни друга, ни любви, ни средств, ни цели. Ни стыда ни совести.

все равно любовь моя — тяжкая гиря ведь — висит на тебе, куда ни бежал бы. дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб.

-//-

Вода в умывальнике была отнюдь не тёплая — наоборот, обжигающе ледяная, что аж зубы сводило. На часы Лавров после пробуждения не взглянул — некогда было. Наскоро вытерев лицо рукавом куртки, он прошёл в кухню, надеясь застать там Дрезднера, и вынужден был разочароваться: ни математика, ни следов его присутствия отыскать не удалось. Здравый смысл давно плюнул и отправился восвояси, а сердце всё мялось, никак не решаясь предложить: так ли глупа идея звонить в каждую квартиру? Выйдя в подъезд, Свят случайно услышал обрывки разговора двух женщин, курящих в форточку на лестничной площадке. —… он молодец, что детей любит. Папой хорошим станет, — мечтательно произнесла одна. — Ты-то куда удочки забрасываешь, поздно тебе уже! — уверенно возразила вторая. — Он, наверно, и женат, и любовницу имеет. Куда уж нам! — Да быть не может! Фриц, вон, уже под тридцатник женился, а этот зелёный совсем. Рано ему, пусть ещё погуляет. А парфюм какой у него — чисто валить и… — Дура ты, Наташа! Наташа не успела вернуть соседке оскорбление, зацепившись взглядом за прислонившегося к стенке парня. Сдвинув брови, она возмущённо рявкнула: — Эй, молодёжь! — Свят замер, осознав, что укрытие выбрал не слишком надёжное. — Чего уши греешь? Лавров пристыженно опустил глаза и сунул руки в карманы, так и не найдя, что ответить. Соседка продолжала: — А у Фрица в квартире ты что забыл? У него детей нету. — Родственник я ему. Пле… племянник. Со вчерашнего дня тут. — Забухал опять, наверное, — фыркнула вторая женщина, поднося к губам сигарету. — Вот малявке и приходится возиться. Жена-то ушла от него, слышала? Лицо Наташи вмиг подобрело. — Да замолчи ты, Люда. С мальчонкой б лучше поговорила — ему, видишь, как одиноко, что аж в коридор выполз. Занятой дядя у тебя, работает много… Свят поспешил сменить тему: — Владимир Анатольич что, так и не приходил? — Как же, не приходил, сынок? Утром его увидала, часа так в четыре — как фашист, ей-богу! Он с чемоданом был, всё торопился куда-то. Ключи, вот, — женщина вынула связку из кармана и повертела ею перед носом Свята, — оставил. Мне-то они ни к чему, а ты возьми, коли надобно. — Как, оставил?.. Наташа глянула на него подозрительно и одновременно с некоторым сожалением, будто объясняла слабоумному прописные истины. Его единственная прописная истина сейчас ехала неизвестно куда, забыв забрать с собой кое-что важное. Оставшись наедине с собой, Свят повалился на колени около продавленного дивана и позорно завыл, зажимая зубами край покрывала. Рано или поздно отец найдёт его, но уже потускневшего, содрогающегося в неестественной лихорадке, которую однажды безымянный дурак обозвал любовью. Лавров не знал, чем таким надо пахнуть, чтобы у окружающих возникало желание «валить и трахать». От Дрезднера пахло хозяйственным мылом и — совсем чуть-чуть — дешёвеньким парфюмом, едва ли скрывающим въевшийся в одежду и волосы запах спирта. Вряд ли подходит под определение «трахать», а вот отдать всё на свете за возможность последний раз обнять — пожалуй.

и в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.

Их больше нет. Вместо местоимения только на месте отсутствие. Наступило двадцать четвертое марта тысяча девятьсот девяносто восьмого. Святу исполнилось восемнадцать. Дрезднер обещал забрать.

-//-

В подъезде старенькой хрущёвки пахло кошками и сыростью. Ваня позвонил в нужную квартиру, морщась от глухого скрежета и вони — никто не открыл. Припал ухом к двери и прислушался — тихо. Позвонил ещё раз. Через несколько минут дверь отворилась и на лестничную клетку через цепочку выглянула женщина. — Что вам нужно? — в лоб спросила она, подозрительно прищурившись. Одна рука её была заведена за спину. — Я ищу Владимира Дрезднера. — Не знаю такого. — У меня есть фотография, подождите… — Ваня засуетился, обшаривая карманы. — Он прошлой зимой в седьмой школе математику вёл, вы, может, в курсе… — Не знаю такого, — повторила она. — Вы в телефонном справочнике единственные Дрезднеры на весь город. Неужели не родственники? — Я же сказала: не зна… — Вот, — Ваня сунул ей фотографию, но женщина на неё даже не взглянула. Глаза её заблестели и она уже собиралась захлопнуть дверь, однако Лужин перехватил её и, растеряв всю вежливость, грубо рявкнул: — Да что вы заладили: не знаю, не знаю! Он же простой учитель, а не государственный преступник, чтоб его так скрывать! — Умер он, — выпалила она на одном дыхании. Всхлипнула. — Пьяный был, замерз насмерть. Позавчера похоронили. Ваню бросило в жар. — Извините. Спасибо вам, — только и успел сказать он перед тем, как дверь закрылась. Свят ждал на улице, лениво пересчитывая окна пятиэтажки. Стоило другу появиться в поле зрения, он тут же устремил на него полный надежды взгляд. — Ну что? Ваня отрицательно покачал головой. Сказать правду не получилось, посмотреть в лицо поникшему Лаврову — тем более. Все его планы и мечты посыпались глухим градом. Всё, что осталось на память — выцветшая фотография с оторванным уголком, найденная на полке и слабая вера то, что он просто не там ищет. Подключать отца категорически отказывался — ни за что не поможет. Они не виделись почти год: Свят давно обосновался у Дрезднера, отчаянно продолжая ждать его возвращения. Ни в какой вуз он, конечно, не поступил: единственным предметом, который он смог сдать, была математика. Какие там экзамены, когда он задыхается в агонии, единственное спасение от которой странствует где-то по землям нашей необъятной? Пытался устроиться грузчиком, но выгнали его уже через месяц — запил. Бесполезно.

-//-

Квартира Дрезднера выглядела нетронутой, словно застыв в том временном промежутке, когда хозяин навсегда распрощался с прежней жизнью. Здесь и вещей-то практически не было: диван с торчащей пружиной, несколько пустых ящиков, неровная стопка разномастных книжек, плотные, изъеденные молью шторы и тонкая дрожащая паутина на люстре. А ещё длинноногий дурак с бутылкой водки в руке, вполне схожий с предметом мебели. Место это сделалось роднее собственного дома, хоть и пришло со временем осознание, что хозяин квартиры не вернётся ни вечером, ни завтра, ни через неделю. Во дворе все фонари битые — комнату заливал только тусклый лунный свет, неестественными бликами оттеняющий резкий ломаный силуэт. Под глазами отчётливо черно, впалые щёки расчерчены рваными тенями от ресниц, зрачки, вытеснившие лазурную синеву, расширены до краёв. В костлявых, тронутых судорогой пальцах с содранными заусеницами — кривой ломоть засохшего хлеба, служащий единственной закусью. На языке сухо, в ладонях липко. Избавляться от пагубной привычки при помощи другой, ещё более пагубной — идея плохая. Его тоже больше нет. Проспиртованный подросток, закопавшийся носом в Дрезднеровскую куртку, оставленную когда-то на вешалке — есть, а прежнего Лаврова нет. И всё-таки вспомнил Свят, что пахло им в комнате после отъезда ещё недолгое время. Вспомнил и откупорил вторую бутылку. Глотку обдало огнём. Ваня пытался помогать, чем мог: подворовывал в магазинах продукты, раскулачивал шпану на мелочь и промышлял прочим разбоем, оправдывая его благой целью. Жертва спасательной операции, однако, спасать её не просила. Простыню не расправил, лёг прямо в одежде, забрался под ком одеяла, поджимая ноги. Полное перспектив и надежд будущее с треском проиграло насквозь искреннему и в то же время самому ненавистному производному собственного имени. «Славка». Дверь никто не запирал, но уйти он был не в состоянии. Да и не хотел просто так — надо, чтоб красиво, чтоб вместе, чтоб с песнями да стихами. Пугачёва больше из чужих окон не пела, а математику Лавров давно позабыл. Дрезднер обещал забрать.

захочет покоя уставший слон — царственный ляжет в опожаренном песке. кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты.