Горький рай

Я провожу расческой по русым густым волосам. На секунду засматриваюсь на себя в зеркало, опираясь ладонями о тумбочку, стоящую под круглым слиянием стекла и серебра. Буквально на секунду. Задумавшись о чем-то. О чем-то, совсем быстро проскочившем. Настолько быстро, что я не смогла даже ухватиться за ниточку этой мысли, чтобы развернуть ее в голове. Пришла в себя и, мотнув головой, стала причесываться дальше. Завязываю волосы в высокий конский хвост и с помощью валика для волос делаю на голове пышный пучок. Смотрюсь в зеркало, поправляю белоснежную блузу из шифона, перевязываю бант на талии, одёргиваю черную узкую юбку-карандаш, однозначно сильно обтягивающую мои бедра. Я давно не надевала юбок и каких-либо платьев. Считаю их до жути неудобными, а потому и не люблю. Тем более, не было повода. Но сегодня он есть, поэтому этого требуют правила. Сегодня день выборов. – Ты готова? – мамин голос звучит достаточно громко в повисшей тишине. – Да, – я сую ноги в туфли на каблуке в четыре дюйма, достаточно устойчивом, и хватаюсь за полку шкафа, дабы удержать равновесие – я чуть не свалилась с этой жуткой обуви. Мама выходит в прихожую из ванной комнаты. На ней белая рубашка на пуговицах, ее черная юбка длиннее моей – она до колена, а ее короткие русые волосы завиты в локоны и зафиксированы лаком. Она видит меня, и её губы растягивает искренняя улыбка: – Ты очень красивая. Мама подходит ко мне и поправляет мою блузу, снова перевязывая дурацкий бант. Я опускаю глаза в пол и улыбаюсь. От смущения. Мама с небывалой легкостью встаёт на шпильку в семь дюймов, а я лишь всё больше и больше удивляюсь ей. Напоследок она подводит мне глаза черным карандашом и пару раз проходится кисточкой от туши по моим ресницам. Просто так я не крашусь почти никогда. Наверное, я просто не девочка. Или просто не женственная. Неженственная девочка. Дорога до лифта была самой длинной дорогой в моей жизни, в то время как мама будто плыла на своих туфлях, несмотря на то, что мой каблук был раза в три устойчивее, чем у неё. – Я уже забыла, как вообще на них ходить, – бурчу я и смотрю под ноги, пытаясь не споткнуться. Последний раз, заставивший меня облачиться в такой наряд, был три года назад – в юбилей существования нашего «государства». – Сейчас вспомнишь, – мама предлагает мне руку для опоры, и я хватаюсь за нее, сжимая чуть выше локтя. Но я уверена: ничто не сможет испортить этот день. Сегодня тринадцатое апреля. Сегодня выборы. Время, которое мы идем до главной площади, тянется бесконечно долго. Как и сказала мама, я достаточно быстро привыкаю к новой обуви, но идти в ней для меня всё равно кажется не самым легким занятием, несмотря на то, что я очень сильно стараюсь. Мама каждые пять минут спрашивает, всё ли у меня хорошо, а я всё время отвечаю: «Почти» – и смеюсь. Теперь я уже думаю о том, как войду в зал для учащихся, сяду рядом с Мег – так как мы с ней одноклассницы, а сидеть мы будем именно по классам, – и, когда назовут моё имя, я поднимусь на сцену, возьму бланк и дрожащей рукой напротив имени «Алана Хьюз» распишусь. Мои мысли бьются в конвульсиях то ли от нервов, то ли от истерики, то ли от возбуждения. Грудь разрывает что-то тяжёлое, и я предполагаю, что это – предвкушение. Виднеется площадь и серое здание ратуши – Белого дома – с бордовой окантовкой вокруг каждого окна и такого же цвета крышей, на пике которой развивается флаг нашего «государства» – снова бордовое дерево (которое красуется на предплечье каждого «белого воротничка») со множеством веточек на белом фоне. Перед ратушей простирается огромная, почти пустующая сейчас площадь, с трех сторон от которой высажены в ряд высокие стройные кипарисы, пронизывающие небо своими зелёными острыми верхушками. Людей собралось не очень много – мы пришли раньше, но, несмотря на это, они уже выстроены в группы, как на любом городском мероприятии. В одной – учащиеся школ, в другой – работники администрации, в третьей – преподаватели и ученые, градация, как мне кажется, может продолжаться почти бесконечно. Мы с мамой расстаёмся, договорившись снова скоро встретиться: она идет к преподавателям, так как преподаёт в высшей школе, а я, конечно, к самим учащимся. Наша группа маленькая – около тридцати человек. Меня немного удивляет это число, прежде чем я вспоминаю: голосовать имеют право только лица, достигшие семнадцати лет. Соответственно, первые-одиннадцатые классы сегодня отдыхают, и это почему-то радует меня. Наверное, потому что я не переношу столпотворений. Нет, не так. Я вообще людей не переношу, в любом количестве. Я с лёгкостью нахожу своих: Мег пытается что-то втолковать Алеку, пока тот застёгивает пуговицы своего пиджака, а Дастин улыбается, почти смеётся, скользя взглядом с Мег на Алека и обратно. Я одёргиваю юбку и, вздохнув, касаюсь пальцами плеча Мег, отчего она мгновенно спешит обернуться. – Всем привет. – Сандра, ты прелесть! – восторженный взгляд Мег проходится по мне сверху вниз несколько раз. Она делает шаг ко мне и крепко обнимает. На ней обычная белая рубашка на пуговицах с агатовым пояском и черная юбка-карандаш, которая не так сильно ее облегает, как моя, но она на пару дюймов короче. Тёмные волосы также собраны в высокий пучок. Я киваю Алеку и приобнимаю его. Сегодня он ниже меня из-за моих туфель. Наконец, осмеливаюсь поднять глаза на Дастина. Он в чёрном костюме, из-под которого видна белоснежная рубашка. Русые волосы идеально уложены, на правой руке виднеются новые часы – скорее всего, подарок отца. Дастин смотрит на меня уже больше минуты – с того момента, как я пришла, – не отрываясь. В его глазах восторг, смешанный с удивлением. Эта смесь эмоций немного смущают меня, отчего щёки заливает румянец. Чёртов румянец. Я улыбаюсь, прикусив губу, подхожу к нему и касаюсь губами его щеки. – Ты восхитительна, – шепчет он у самого моего уха, и его дыхание лёгкой прохладой касается моей шеи, отчего по телу пробегают стайки мурашек, а сердце начинает ускорять темпы. – Спасибо. Его рука опускается на мою талию, и я едва заметно вздрагиваю. Он до сих пор смотрит на меня. На мои ноги, бедра, талию. В мои глаза. Он не отводит взгляд. Он жадно изучает каждый мой сантиметр. Я лишь украдкой смотрю на него. Он шикарен, как обычно, в общем-то. Левая рука в переднем кармане идеально отглаженных брюк. Взгляд серьезен и проницателен. В его серых глазах бушует шторм – такой же, как и в моей груди. Я хочу его. Не в пошлом смысле, нет. Я хочу его рядом с собой. Постоянно. Безумно хочу. – Вы с мамой больше не ссорились? – ко мне подходит Мег. – Нет. – Замечательно! К нам подходит Алек. Его рука ложится на талию Мег, и та опускает голову на его плечо. Он тоже в черном костюме, который ему безумно идет. – Шикарно выглядишь, Сандра, – он улыбается. – Взаимно, – я делаю шуточный поклон, и мы начинаем смеяться. – Волнуетесь? – спрашивает Мег. Она поправляет юбку, подол которой немного загнулся, еще сильнее обнажая ее стройные ноги. – Немного, – отвечает Дастин, и Алек поддерживает его мнение. – А ты, Сандра? Я? Да меня всю трясет. По крайней мере, внутри так точно. Я чувствую острую пульсацию в висках. Переживания давят на горло, сковывая его, не давая произнести ни звука. Касаюсь кончиками пальцев кадыка и прочищаю горло, собираясь-таки ответить на вопросы, внимая ожидающим лицам друзей. – Не особо. Глупая маленькая врушка. Чёртово волнение. Толпа школьников набирается полным составом – все школы здесь. Краем глаза замечаю девушек, подходящих к толпе нашей школы. В одинаковых черно-белых платьях. Они о чём-то переговариваются, закрывая пальцами микрофоны у губ. Я насчитываю двенадцать. По одной на каждую школу, скорее всего. Сейчас нас будут заводить в здание ратуши, потому что молодой человек в черном костюме уже настраивал микрофон. Нашу школу, как лучшую и самую первую в городе, должны назвать в начале. – Школу номер один просим пройти в здание администрации. И я была права. Одна из этих двенадцати девушек, широко улыбаясь, указывает рукой на серое здание, ассоциирующееся у меня лишь с неприязнью, и мы парами идем за ней – по классам. Я иду рука об руку с Мег и пытаюсь отыскать в толпе педагогов маму. Натыкаюсь на её карие улыбающиеся глаза и тоже улыбаюсь в ответ, а она машет мне рукой. Пальцы подруги обхватывают мое запястье, и это действительно помогает мне, придавая уверенности. Я смотрю на неё и благодарно улыбаюсь. Мы заходим в здание по очереди, по возрасту, поэтому первыми идут некоторые учащиеся двенадцатых классов – те, кому уже исполнилось семнадцать. Среди них и мы с Мег, а за нами идет вышка – тринадцатые-пятнадцатые классы. Стены в здании скучного серого цвета. Из этой скукоты выделяются лишь двери благородного красноватого оттенка. Девушка подходит к одной из дверей, подносит к сканеру ключ-карту, и двери открываются. Она показывает рукой, что мы можем войти туда. Проходя мимо неё, я поднимаю глаза и замечаю пирсинг на брови и некоторые пряди волос, выкрашенные ярко-фиолетовой краской. На бейджике вижу имя: «Глория». И в голову не могло прийти, что людям, работающим в администрации, разрешено так «экспериментировать» с внешним видом, но в любом случае я стараюсь не показывать своё удивление, поспешно опустив глаза. Мы проходим в огромнейший зал. Слева от нас – ряды кресел, а справа – небольшое возвышение – сцена, к которой ведут две лестницы по обе стороны. На ней стоит стол и стул. На столе стопка избирательных листов, на которых изображены кандидаты – именно в этом бланке мы должны будем расписаться. Волнение возвращается ко мне, заставляя подушечки пальцев холодеть. У каждого ряда указан класс, для которого и предназначены места. Я замечаю «12Б», и мы все по два человека направляемся туда, рассаживаясь. Данное мероприятие правительство считает настолько важным, что готовится к нему уже за пять лет до, начиная с подсчёта тех, кто к тому времени достигнет семнадцатилетия и заканчивая подготовкой праздника после самого процесса выборов. Присутствовать должны все, достигшие необходимого возраста, а иначе – наказание. Пока все усаживаются, проходит около десяти минут. В зал входят представители остальных школ нашего города, нервно осматриваясь. Я начинаю искать Дастина в этом полном людей зале и, наконец, находя его на несколько рядов выше, немного успокаиваюсь. Он смотрит на меня и еле заметно кивает. В поддержку, что ли. Не успеваю сообразить, но я киваю тоже. Что это могло означать? Я рядом? Всё хорошо? Отворачиваюсь и скольжу взглядом по рядам кресел, расслабляясь, облокачиваясь о спинку своего. – Волнуетесь? – раздаётся блондинистый голос с соседнего кресла, заставивший меня повернуть голову. Он принадлежит Анжелине Холпс – нашей однокласснице. Одна прядь её платиновых волос выбилась из пучка и теперь красиво свисала у лица, а огромные лазурные испуганные глаза скользят по просторному залу и время от времени останавливаются на нас. – Немного, – отвечает Мег, сидящая по другую сторону от меня. Я оборачиваюсь к ней и становлюсь готовой накричать на неё за глупую ложь, потому что по её совершенно спокойному лицу и монотонно стучащим по подлокотникам кресла пальцам нельзя сказать, что она хотя бы немного волнуется. Совсем наоборот. Ей больше доставляет раздражение вся эта суета в зале. – А я сильно! – Анжелина замечает выпавшую из прически прядь и начинает нервно накручивать ее на свой тонкий пальчик с накрашенным в ярко-фиолетовый цвет длинным ноготком, а затем продолжает. – Честно? Я совершенно не знаю, кому отдам свой голос! Её волнение со стороны кажется таким нелепым, что заставляет меня усмехнуться, пока я не вспоминаю, что волнуюсь гораздо больше, чем блондинка, и мрачнею от этого за несколько секунд, нервно стуча пальцами по подлокотникам. Внезапно в зале становится темно, а затем на возвышение направляют прожекторы. У микрофона стоит полноватый мужчина в круглых очках и с лысиной на макушке. Я узнаю его. Это Фабиан Гарсиа – заместитель нашего директора. Именно он в этом году избран на проведение этого важного мероприятия от лица нашей школы. Заметно, что он тоже волнуется: на лице проступили капельки пота, а на лбу сильно вздулась вена. От этого мне становится немного противно, и я поджимаю губы. – Добрый день, дорогие обучающиеся! – голос его достаточно уверенный и стойкий. – Я рад приветствовать вас на нашем сегодняшнем мероприятии – третьих выборах президента Филадельфии! Вам крайне повезло участвовать в выборах, потому что в течение следующих сорока лет никто из не достигших сегодня возраста семнадцати лет не сможет принимать участие в этом очень важном процессе. Эта традиция существует уже сто двадцать лет… И он говорит уже около десяти минут об истории традиции, потом о том, что мы должны понимать, насколько колоссально наш выбор может повлиять на будущее нашего долбаного государства, и потому мы должны сделать его осознанно и – без этого никак – правильно, ведь будущее Филадельфии в наших руках, и мы, как подрастающее поколение, потом возьмем его в свои руки и должны будем вести по правильному пути… И так далее, и тому подобное. Он говорит столько одинаковых и безумно скучных вещей, что я уже начинаю засыпать, пока, наконец, не слышу конечные слова его слишком длинного монолога: – … да будет же ваше решение до конца осознанным и полезным для Филадельфии! – эти слова дают понять, что уже раздражающий монолог, наконец, закончен, и начинается сам процесс выборов. Я прикусываю губу от набежавшего волнения, чувствуя, как мои органы будто бы туго перевязали холодной ленточкой, а сердце упало куда-то до уровня колен. Фабиану выносят пять конвертов, содержащих наши имена – по одному на каждую цифру классов. В зале образуется тишина. Это заставляет меня нервничать ещё больше, а мои руки начинают не на шутку трястись. Чтобы успокоить их, я хватаюсь за подол своей юбки – вытираю пот с ладоней. Фабиан открывает первый конверт – двенадцатые классы – и называет имя: – Глорис Аллен. Девочка в нашем первом ряду встаёт и направляется к лестнице, ведущей на возвышение. Она спокойна, это видно по её не выражающим ни одной эмоции глазам. Чёрт, научите меня этой идиотской выдержке. Глорис подходит к столу, садится, берёт ручку, бланк и расписывается на нём. После Фабиан жмёт ей руку и говорит: «Спасибо за ваше мнение, оно крайне важно для всех нас», – улыбаясь. Я буквально читаю эти слова по его губам. И он начинает по очереди называть имена из конверта. С каждым именем я сжимаю руку Мег все сильнее и сильнее. Этот момент крайне важен для меня. Он решит наше будущее. – Меган Хьюз. Я клянусь, что почувствовала, как моя подруга вздрогнула. Осторожно отпускаю её руку. Мег несколько мгновений смотрит на меня, затем встаёт и уверенным шагом направляется к Фабиану. Она молодец. Она может сдержать своё волнение. А я – нет. Мег подходит к столу, и, прежде чем она берёт ручку, Фабиан касается ее плеча и что-то шепчет – так тихо, что даже при всём безмолвии зала его слов не слышно. В её глазах появляются нотки раздражения, она чуть ли не возводит взгляд к небу, кивает ему, настойчиво берёт ручку и расписывается. – Спасибо за ваше мнение, оно крайне важно для нас, – он улыбается ей, и она без тени улыбки возвращается на своё место. – Александра Мур. Я вздрагиваю еще сильнее, чем Мег, услышав своё имя. Холодная лента ещё туже стягивает мои органы, а сердце, кажется, упало до самых стоп. Я встаю, оглянувшись на Дастина. Чувствуя в его глазах поддержку, я поднимаюсь на сцену и подхожу к столу. Он деревянный, как и стул. На нём лежит обычная шариковая ручка и стопка с избирательными листами, на которых прописаны имена кандидатов. Я сажусь на стул, беру дрожащими руками бланк, ручку и нахожу Алану Хьюз. Рядом с именем изображена сама Алана. Я расписываюсь рядом с её фамилией и, вздохнув, кладу ручку на стол. Звук получается таким громким, что я сама вздрагиваю, ругая себя за свою робость, затем поднимаю взгляд на Фабиана. Он приветливо улыбается, и я замечаю голубизну в его глазах за стеклами круглых очков. Вена на его лбу больше не вздувается. – Спасибо за ваше мнение, оно крайне важно для нас, – он жмёт мне руку, и я прохожу на своё место, предварительно взглянув на Дастина. Он еле заметно кивает и улыбается. Уголки губ Мег, наконец, ползут вверх, и она снова смыкает пальцы на моём запястье. Я интересуюсь, что сказал ей Фабиан. – Попросил сделать свой собственный выбор. Не на основе родственных отношений, – теперь она закатывает глаза, передразнивая его тон. Я лишь киваю. Отчасти я соглашаюсь с Фабианом, потому что он действительно прав. Но отчасти я знаю, что на выбор Мег вовсе не влияют родственные отношения, а влияет лишь осознание приходящей свободы. Это влияет на каждого из нас четверых. Я знаю. – Алек Митчелл. Когда я слышу ещё одно родное имя, то невольно вздрагиваю. Мы всё ближе и ближе к своей цели. Алек тоже нервничает, хотя умело скрывает это. Подходит к столу, не садясь, расписывается, жмёт руку Фабиану и уходит. Проходя мимо нас, он смотрит на Мег. Углы губ приподнимаются и у него, и у нее. – Дастин Эванс. Моё тело горит при одном упоминании его имени. Он спускается мимо нас, повернув голову на меня. Его кулаки сжаты. Он небыстрыми шагами подходит к столу, садится, кладет левую руку на колено, сжимая ткань брюк, и расписывается. – Спасибо за ваше мнение, оно крайне важно для нас. Дастин еле заметно улыбается Фабиану, жмёт ему руку и возвращается к своему месту. Он находит меня глазами и, проходя мимо, подмигивает. Я улыбаюсь и откидываюсь на спинку кресла, глубоко вздохнув. Вот и всё. Остаётся дождаться результатов, которые решат наше будущее. Когда Алан Уокер – последний вызванный Фабином – усаживается на своё место, к Фабиану подходит молодой человек и забирает избирательные листы. – Пусть ваш выбор решит ваше будущее, – торжественно произносит Фабиан, и раздаются громкие аплодисменты. В течение двух часов просканируют бланки и вынесут главное решение, которое и будет озвучено на площади после парада. Остаётся лишь не умереть от интриги и ожидания за эти два часа, что, по-моему, будет тяжелейшей задачей. * * * Я проталкиваюсь сквозь толпу педагогов, бормоча извинения тем, кому уже успела наступить на ноги или заехать локтем в глаз, и, наконец, нахожу маму. Она разговаривает с какой-то не очень приятной женщиной с высоко поднятыми скулами и узкими приторно-зелеными глазами, которая, едва я подхожу, начинает меня осматривать с ног до головы, совершенно не смущаясь. Её невежливый подозрительный взгляд действует мне на нервы, и я решаю не обращать на эту невежду внимания. Мама прекращает разговор, когда замечает меня. – За кого проголосовала? – спрашиваю я. – Катрин Холл. Это имя раздалось в голове эхом, поглощая все остальные звуки, заставляя меня приоткрыть рот. Однако из него не вылетело ни звука. Помню, как мы уже обсуждали этот вопрос с мамой. Накануне вечером. Как мама сидела на диване и листала газету, а я просто отдыхала, откинувшись на спинку дивана. – Сандра, ты все-таки будешь голосовать за Хьюз? – Да, мам, а разве ты нет? – Вряд ли. – Почему? Я старалась говорить как можно спокойнее, боясь повысить из-за раздражения и недовольства свой тон. – Потому что нет смысла. Твой отец… И тут глаза накрыла пелена, а с губ слетело практически рычание: – Из-за отца, да?! Из-за того, что случилось с ним?! Мы так близко к свободе, мама, и сейчас ты отступаешь? Мама глубоко вздохнула и поправила челку. – Посмотрим. Снова едва не разругались накануне самого замечательно дня в моей жизни. Зашибись. – Сандра, всё хорошо? – мама возвращает меня в реальность. Я моргаю. Ещё и ещё. Смотрю на неё, пытаюсь улыбнуться. Выходит плохо. Отвратительно. – Да, всё хорошо. Я пойду к своим, иначе меня потеряют. – Да, конечно, иди. И я разворачиваюсь, иду прочь. Прочь, расталкивая толпу, но уже не кидая вслед извинения, к кипарисам, сажусь на единственную свободную скамейку, опираясь об неё руками, и поднимаю глаза к небу. Сегодня на нем плавают белые и длинные, словно укрывающие одеяла, облака. Почему человек из-за своей интуиции и мрачного прошлого способен жертвовать мечтами и целями других людей? Возможно, я просто не понимаю, но, боже мой, это так эгоистично! Мои часы начинают вибрировать. Я смотрю на экран: Мег. Прикосновением перевожу сигнал в гарнитуру. – Сандра, ты где? – Я у кипарисов слева от администрации. На скамейке. – Что-то случилось? Что ты там делаешь? – Нет, всё отлично, – я смаргиваю слезы, подобравшиеся к глазами. – Вы где? Я сейчас найду вас. – Ты не найдёшь, Сандра. Оставайся там, Дастин сейчас подойдет к тебе. Я скидываю звонок и опускаю голову. Взгляд падает на чёрную юбку. Смаргиваю слезы, промокая карункулы подушечками пальцев. Нельзя выдавать эти чёртовы слезы. Нельзя. Нельзя. Проходит около пяти минут, прежде чем весомая рука Дастина ложится на моё плечо. Поднимаю глаза. – Все хорошо? – спрашивает Дастин. Его серые глаза заглядывают в мою душу, просверливая там дыру, через которую норовят вырваться мои демоны, полные отчаяния и бесконечной тоски. Слишком пронзительный у него взгляд. Был всегда – и есть сейчас, в эту самую секунду. – Да, всё отлично, – я резко встаю, оправив юбку, и скольжу взглядом по площади, стараясь не соваться в серый, бушующий, всё-нафиг-понимающий океан его глаз. – Где наши? – Не ври. – Что? – его замечание застаёт меня врасплох, заставив поднять на него глаза и приоткрыть рот. Дастин складывает руки на груди и устремляет свой взгляд на меня. Взгляд, прожигающий во мне еще одну дырку. Весомую. Раздражающую. С демонами внутри. – Ты врешь мне. Скажи, что случилось. Я кусаю губу и издаю стон от внезапной боли, чувствую привкус крови на языке. Дурацкая привычка. Дастин ничего не говорит. Он касается тыльной стороной ладони моей щеки, заправляет выпавшую прядь из пучка за ухо, и уголок его губ приподнимается. – Мама. Я говорю это шепотом, едва слышно, лишь одними губами, но Дастин слышит мои слова. Он делает шаг ко мне и обнимает меня. Я прижимаюсь к нему, кладу голову на плечо, провожу пальцами по его черной ткани пиджака на спине. – Расскажи мне, – Дастин берет мой подбородок в свои пальцы, чуть приподнимая лицо. – Просто она принципиально, из-за прошлого не проголосовала за Хьюз. Взгляд его так и говорит, мол, снова ты расстроилась из-за глупости, хватит уже, всё же хорошо будет. Тёплый-тёплый такой взгляд. До дрожи родной. А я тону в нём. И киваю, пытаясь сдержать подступившие слёзы. – Саша, она волнуется, – произносит он, будто бы я и раньше не понимала этого. – Я не знаю, почему и зачем, но это видно. – Но это глупости! – я начинаю размахивать руками. – Она сама стремилась к этому до того… Я не могу вспоминать о папе. Это единственное, что приносит мне такую невыносимую боль. Мои глаза наполняются слезами. Слабачка! Ты глупая слабачка, Сандра! Я снова и снова кусаю губу, чтобы они не вытекли, но одна из них предательски скатывается по щеке, оставляя мокрую дорожку. Дастин молча прижимает меня к себе. Я хватаюсь руками за ворот его пиджака, пытаясь успокоиться. Чем крепче я сжимаю его, тем сильнее ногти впиваются в кожу ладоней, доставляя мне физическую боль, которая постепенно вытесняет душевную. Это отрезвляет меня. – Пошли к нашим, – Дастин касается губами моей щеки, и мы начинаем протискиваться сквозь кагал народу. * * * Парад продолжается в течение трёх часов и уже заканчивается. До сих пор не объявлены итоги. Чем больше проходит времени, тем больше я начинаю нервничать. Результаты подсчитывают. Всё это время и до сих пор наши с Дастином руки сомкнуты, Мег шутит и звонко смеётся, обвив талию Алека руками. Мы вместе, и это единственное, что успокаивает меня. – Добрый день, – слышится громкий мужской голос где-то позади, безумно знакомый. Я оборачиваюсь и замечаю Джейсона Скотта на балконе, находящемся на третьем этаже администрации, – нашего уже предыдущего президента. Он одет в серый костюм, седые кудри аккуратно зачесаны назад, на лице противная смазливая улыбка. Его также показывают на огромных экранах, находящихся по обе стороны от здания администрации, слишком сильно приблизив, по-моему, его лицо – Сколько ему лет? – спрашиваю я у Дастина. Он отводит глаза в сторону, сжимая губы, явно вспоминая. Через пару секунд негромко отвечает: – Семьдесят четыре. – Ого. На вид этому старичку не дашь больше шестидесяти пяти. Он – та еще сволочь. По его приказу были убиты многие горожане, в том числе те, кто шел против правительства. Папа тоже. Почему больше половины присутствующих стоят и радуются его появлению? Потому что правительство действует тайно, тщательно скрывая правду, выдавая ложное за действительное. Благо, не всех можно одурачить этим. Например, нас нельзя. – Я рад приветствовать вас на нашем важнейшем мероприятии, посвящённом выборам главы Филадельфии... Я закатываю глаза. Ещё одну такую речь моя психика явно не выдержит. Сердце так и норовит выпрыгнуть из груди, а разум – помахать мне ручкой на прощание. – … Занимать этот пост было честью для меня! Я сжимаю кулаки. Дастин опускает глаза, замечая, и берет меня за руку. Наши пальцы переплетаются: – Немного терпения, Саша. Я набираю в лёгкие воздух и медленно выдыхаю его, пытаясь успокоиться и набраться этого чёртового терпения. – Сорок лет я вёл наше процветающее государство… В какой отрасли, мне интересно, оно хоть немного процветало, грёбаный ты лицемер? – … но пришло время более молодому поколению занять мое место и справедливо и честно вести за собой Филадельфию – Ему ли говорить о честности, – шепчу я, сжимая пальцы в кулаки. – Сейчас все изменится, – говорит в ответ Дастин и сжимает мою руку. К Джейсону подходит Глория – я узнаю ее по фиолетовой пряди волос – и подаёт в руки конверт, который через несколько секунд решит нашу судьбу. Джейсон медленно вскрывает его, достаёт маленькую бумажку, на которой написано одно единственное имя. Вокруг тишина. Моё сердце бьется настолько громко, что, по-моему, все вокруг слышат этот стук. Я до того сильно сжимаю руку Дастина, что костяшки на моих руках мгновенно белеют. – Новой главой Филадельфии становится… Растягивает интригу. Гадина. Медленно разворачивает бумажку и устремляет взгляд на написанное. Я делаю глубокий вдох. – …Катрин Холл.