Драконий квартет

      Сбегать из собственного замка – позор, недостойный великого лорда. Но в свете того, что не меньше половины съехавшихся на именины Джейме и Серсеи останутся ещё и на турнир в честь рождения принца, до которого целых три недели, попавшимся в Ланниспорте контрабандистам Тайвин обрадовался как родным. И поехал разбираться лично, немало переполошив этим поступком Мелвилла, который с такой мелочью вполне мог бы справиться сам, а потому к визиту сюзерена оказался совершенно не готов. Ну, вот уж что-что, а душевное равновесие дальних родственников Тайвина никогда не волновало.       Контрабандисты – пятеро грязных оборванцев – являли собой жалкое зрелище: тряслись от ужаса, то и дело норовили упасть на колени и умоляли сослать их в Ночной Дозор. Мелвилл, кажется, ничего против не имел, даже заикнулся о том, что на днях в город как раз приехал вербовщик со Стены, которому можно будет сдать их с рук на руки.       Тайвин брезгливо поморщился, пожал плечами и – не то чтоб приказал, но настоятельно посоветовал – показательно казнить всех пятерых чтоб другим неповадно было. В то, что Ночной Дозор способен сделать из отбросов общества людей, он не верил, что бы там ни говорила Люци.       Спроси кто-нибудь, что это такое и почему оно происходит – он не нашёлся бы с ответом. Более того, он был уверен, что Люци бы тоже не нашлась, что случалось с ней крайне редко. Оставалось только радоваться, что спрашивать некому.       Всё началось в день рождения сына Дженны, вскоре после их возвращения из этой поездки по стране, на которую она его уговорила. Роды проходили тяжело, Дженна полдня мучилась схватками, Тайвин ходил нервный и дёрганый, не в силах избавиться от мысли, что её ждёт участь Джоанны, чуть не придушил не вовремя попавшегося под руку зятя и в конце концов был взашей выставлен из спальни сестры мейстером, не побоявшимся сказать в лицо лорду чтобы тот пошёл и занял себя чем-нибудь, на что может повлиять. Слишком вымотанный чтобы гневаться Тайвин молча признал за стариком это право, в конце концов, тот помог появиться на свет ещё всем детям лорда Титоса.       Тут-то и прилетел ворон с письмом со Стены. Тайвину нужно было хоть на что-то отвлечься, поэтому он его прочёл. А потом прочёл снова, потому что поверить в написанное с первого раза не получилось.       Лючия Сноу – или как там её настоящая фамилия – зайдя в тупик в споре с другом о правилах кайвассы, ничтоже сумняшеся обратилась за помощью к самому сведущему в данном вопросе человеку, которого только знала – ни много, ни мало к Деснице короля. Со всей возможной учтивостью и выражая искреннюю надежду, что не отрывает его от дел. Ситуация настолько абсурдная, что специально не придумаешь.       Полминуты он пялился на “Искренне Ваша, Люци”, задаваясь риторическим вопросом, что эта девчонка себе позволяет. Потом из комнаты, расположенной этажом ниже и наискосок донёсся очередной вопль Дженны и Тайвин, обхватив голову руками, принялся перечитывать письмо в третий раз чтобы вникнуть в суть заданного бесцеремонной девчонкой вопроса.       С точки зрения трактовки правил ситуация была и впрямь интересной и он исписал лист пергамента с двух сторон, подробно объясняя Лючие, почему ни она, ни её приятель не были правы в этом споре.       Когда он закончил, в комнату робко поскреблась дрожащая служанка и пролепетала, что милорд может навестить сестру и новорождённого племянника. Темноволосый, круглолицый младенец с блёклыми глазами был копией своего отца и ни малейших родственных чувств в Тайвине не пробудил. Он смотрел на него едва ли секунду а потом перевёл взгляд на измученную улыбающуюся сестру. Её раскрасневшееся лицо блестело от пота, несколько золотых прядей прилипло ко лбу.       Без капли раскаяния выставив за дверь Фрея, Тайвин шагнул к сестре, сел на край кровати и бережно взял её за руку. Она ласково улыбнулась и погладила его большим пальцем по тыльной стороне ладони.       - Ты что, боялся?       Тайвин помотал головой, но сестра слишком хорошо его знала чтобы поверить этой лжи.       - Обещай мне, что больше никогда не забеременеешь, - серьёзно сказал он.       Дженна рассмеялась.       - Я не могу такого обещать.       - Обещай.       - Тайвин, не дури. Я в порядке, сын в порядке, всё хорошо! - она потянулась чтобы коснуться плеча брата второй рукой, но тот вскочил на ноги, отстраняясь.       - Зачем опять рисковать? У Фрея уже есть наследник, что ему ещё нужно?       - Что ему нужно? - опасным тоном, который в любой другой ситуации заставил бы Тайвина придержать коней, переспросила Дженна. - Если я тебя верно поняла, мои желания вообще не учитываются?       - Да! - с неожиданной даже для себя яростью рявкнул он. - Если это касается твоей жизни, то да!       Дженна закрыла глаза, откинулась на подушки и тихо-тихо сказала:       - Ты ещё хуже, чем отец.       Лучше б она его ударила.       Тайвин буквально оцепенел на несколько секунд и не успел ни огрызнуться, ни оправдаться, ни рассвирипеть, ни даже решить, что именно из этого он сейчас сделает.       - Уйди, - всё так же тихо попросила Дженна. - Уйди, пожалуйста, я не хочу тебя видеть.       Не произнеся ни слова он вышел из комнаты и плотно закрыл дверь. У дальнего окна переминался с ноги на ногу перепуганный Фрей, Тайвин прошёл мимо, не удостоив его взглядом. Поднялся в кабинет и некоторое время бездумно перекладывал с места на место документы на рабочем столе. На душе, в наличии которой у себя Десница здорово сомневался, было паршиво.       Под руку постоянно попадалось что-то лишнее, чужеродное, назойливо требующее внимания, царапающее створки ледяного капкана, захлопнувшиеся после слов сестры. Невыясненных вопросов Тайвин не любил, поэтому пришлось вернуться в действительность и осознанно взглянуть, что же такое он держит в руках.       Это был исписанный с двух сторон листок. Письмо, в котором Десница короля объясняет девчонке, обманом вступившей в Ночной Дозор, правила настольной игры. То, чего не может и не должно быть на этом столе, да и в мире вообще.       Тайвин повернулся к горящему камину, чтобы навсегда и бесследно уничтожить доказательство своей минутной слабости (или даже минутного помешательства), хмыкнул, запечатал письмо, спрятал в карман и направился в воронью башню. Он, в конце концов, потратил на это время и если письмо не достигнет адресата – выйдет, что оно потрачено уж совсем впустую. А Лючия заслужила хотя бы такую минимальную благодарность за то, что своей внезапной просьбой не дала ему свихнуться.       Когда ворон уже улетел, Тайвин вспомнил, что не подписался, но, по здравому размышлению, решил, что это к лучшему. Как уместно попрощаться в таком беспрецедентном случае не смог бы придумать ни один дипломат, а отсутствие имени не позволит в случае чего связать с ним эту… ситуацию. Из всех указаний на личность отправителя остаётся гербовая печать, которой мог воспользоваться любой представитель их дома и даже ветви из Ланниспорта.       Хранитель Запада вернулся в кабинет, бросил в огонь письмо Лючии и, не глядя, как оно догорает, занялся наконец делами.              Если бы Люци Сноу была нормальным человеком, то на этом сия неправдоподобная история и закончилась бы. Хотя о чём это он? Будь Люци Сноу нормальным человеком – эта история никогда бы и не началась!       Слава Семерым, про нормальность Люци только читала в книжках, да и то, вероятно, не очень внимательно. Поэтому через четыре дня ему на стол легло ещё одно письмо – несоизмеримо более абсурдное, чем первое, хотя это казалось невозможным. В нём Лючия сумбурно и восторженно благодарила за совет, в красках расписывала партию, которую “почти-почти, вот ещё б чуть-чуть и выиграла бы”, а ещё зачем-то рассказывала про величественный древний лес, поразивший её в первую вылазку за Стену, про толстого приятеля-стюарда, который схлопотал дисциплинарное взыскание за то, что слопал половину продуктов, предназначавшихся для приготовления ужина на весь гарнизон, и напоследок справлялась о здоровье леди Дженны.       Эта невинная, не несущая смысловой нагрузки болтовня, поданная как нечто само собой разумеющееся, была абсолютно дикой, нелепой, нарушающей не просто законы этикета или здравого смысла, а потрясающей сами основы мироздания, и это было… как глоток свежего воздуха.       Когда ему в последний раз вот так по-дружески рассказывали что-то неважное, незначительное, просто потому что собеседник считает это интересным или забавным? Наверное, когда Эйрис ещё не примерил корону, оказавшуюся слишком тяжёлой для его головы.       С Джоанной (сердце сжалось от боли, неужели там ещё осталось, чему болеть?) у них были общие интересы и увлечения, общие знакомые, общие беды и радости, целая общая жизнь, которую он ни на что бы не променял. И они говорили обо всём, что эту жизнь наполняло, говорили с удовольствием, часами, обсуждали аспекты, соглашались или спорили, или сначала спорили, а потом соглашались, но из-за того, что всё это было общим, ни один из них не мог рассказать другому что-то, чего тот ещё не знал.       Оставалась Дженна. Дженна, которая старалась, так старалась быть заботливой и понимающей сестрой, хотя была младше и не обязана с ним возиться. Которая держала его под руку на похоронах Джоанны, потому что у него подкашивались колени, которая не дала ему ночевать в крипте и заставляла есть, пить и следить за собой в первые, самые тяжёлые месяцы. Дженна, которая укачивала ревущего по ночам Тириона и выгнала из замка всех служанок, не сумевших скрыть отвращение, прикасаясь к нему. Дженна, которая снова и снова объясняла перепуганным потерянным близнецам, что папа очень занят, или болеет (слава богам, они ещё не знали, что такое “запой”), или должен срочно поехать к королю. Дженна, которая восемь лет мужественно поддерживала односторонние беседы в надежде хоть поцарапать его ледяную броню. Которая потащила его в это дурацкое путешествие, ища по всей стране хоть что-нибудь, что его растормошит.       Дженна, которая не винила его даже за то, что он не может смотреть на собственных детей.       Дженна, которой он своими руками лишний раз провернул нож в незажившей ране, пытаясь лишить её выбора, как сделал когда-то Титос.       Прожигая взглядом пергамент, Тайвин перечитал последние строки письма, вызвавшего в нём столько ассоциаций, эмоций и воспоминаний, что отправительнице и в страшном сне бы не приснилось.       “Боги, простите! Я что-то увлеклась, а Вам это всё едва ли интересно, но не хочется вымарывать целых полстраницы. Я Вам, наверняка уже страшно надоела, так что, знаете, можете просто сжечь это письмо (если до сих пор этого почему-то не сделали) и навсегда забыть о моём существовании. Обещаю больше Вас не тревожить.       Искренне Ваша, Люци”.       Тайвин незамедлительно последовал первому совету и подумал, что второму не смог бы последовать, даже если бы очень захотел. Трудно, знаете ли, забыть человека, который тебя чуть случайно не заколол. Хотелось бы верить, что дело в этом.       Дженна сидела на выходящей на море галерее, смотрела на спокойную гладь волн и едва заметно, явно машинально покачивала в руках свёрток с давно уснувшим сыном. Когда Тайвин остановился напротив, загораживая ей вид, она посмотрела в ответ не враждебно, а, скорее, вопросительно.       - Я не имею права решать за тебя, как ты должна жить, - произнёс на выдохе мужчина, глядя сестре в глаза. - Ты права, я пытался поступить, как отец, и не имеет значения, что делал это из благих побуждений. Дженна, - проклятье, за всю жизнь можно по пальцам пересчитать случаи, когда он произносил эти слова, и все – в далёком детстве, знать бы, хорошо это или плохо, - прости меня, если сможешь.       - Конечно, смогу, - Дженна тихо рассмеялась сквозь слёзы и Тайвин почувствовал, как с души (с той самой, наличие которой всё ещё под вопросом) рухнуло что-то очень большое и тяжёлое. Утёс Кастерли, например.       Он сел рядом с сестрой на скамейку и продолжил:       - Я просто переживаю за тебя. Ты же знаешь, почему.       Дженна перехватила сына так чтоб держать его одной рукой, а освободившейся сжала пальцы брата.       - Я знаю. Но мы не можем… ты не можешь позволить этому влиять на каждый твой поступок всю оставшуюся жизнь. У тебя есть дочь и когда-нибудь она тоже соберётся рожать. Ты так же будешь себя вести?       - Ей двенадцать лет!       - Ей не вечно будет двенадцать лет, как бы тебе этого ни хотелось.       - А жаль, - Тайвин откинулся на спинку скамьи и произнёс следующую фразу раньше, чем успел поймать себя за язык. - Я паршивый отец, да?       Дженна посмотрела куда-то за горизонт и ответила, едва шевеля губами:       - Мы оба видали и похуже. Но… - она вновь повернулась к брату лицом, - ты не взбесишься, если я кое-что скажу?       - Кажется, у меня не осталось на это сил.       - Ты… так стараешься не быть им, что порой перегибаешь палку в другую сторону.       - Джен, я Десница короля и великий лорд.       - И живой человек…       - Многие с тобой бы поспорили, - заметил Тайвин, но младшие сёстры, как известно, обладают феноменальной способностью игнорировать замечания.       - …который имеет право хоть иногда забывать о том, что он Десница короля и великий лорд!       - Я почти не помнил об этом, когда ты заставила меня пешком тащиться на верх Стены. Честное слово, я совсем не думал о государственных делах уже ко второй сотне ступенек, только о том, как у меня завтра будут болеть ноги.       Он пытался отшутиться и Дженна это прекрасно поняла, как и то, что продолжать спор бесполезно, и замолчала, опять устремив взгляд на море.       - Как ты его назвала? - спросил Тайвин через несколько минут, кивая на сопящий во сне кулёк.       - Клеос.       Он поморщился:       - Это родовое имя Фреев?       - Он наполовину Фрей, нравится нам это или нет. Но ты ведь знаешь эту философскую притчу про оптимистов, пессимистов и кубок с вином? Думай о той половине, на которую он Ланнистер.       Ответное письмо вышло совсем коротким, больше похожим на записку, но Лючия, судя по всему, и этого не ждала.       Вы удивительно непоследовательны. Если уж задали вопрос, нужно дождаться ответа, прежде чем прерывать общение.       Моя сестра прекрасно себя чувствует и недавно родила сына, названного Клеосом. Между прочим, если бы не Вы, последним фактом я бы поинтересовался ещё не скоро.       И раз уж об этом зашла речь, не имеет ли Ваш друг с криминальными наклонностями в кулинарной сфере касательства к исчезновению одной из бутылок вина, которые Дженна привезла в подарок лорду Кворгилу? (Можете отвечать без опаски, её этот случай только насмешил, а лорду-командующему она о нём даже не сказала).       И вот так прошло пять лет.       На обращения, приветствия и прощания Люци, следуя примеру своего собеседника, наплевала практически сразу. К тому же, корреспонденция была столь частой, что новости не успевали накапливаться и все эти расшаркивания увеличили бы объём написанного в два раза, если не в три. Двое суток вороньего полёта от Утёса до Чёрного Замка, от Королевской Гавани – столько же. Итого – весточка раз в четыре дня. Иногда дольше, если Люци уходила за Стену, о чём она всегда предупреждала заранее или, в редких случаях когда не успевала, извинялась за задержку по возвращении.       Больше, чем на переписку это было похоже на обычный непрерывный диалог, просто очень медленный.       - Тиммет на казённых харчах похудел на четыре фунта, а я, наверное, поправилась на столько же, вот парадокс!       - Я практически уверен, что это мышечная масса, если хоть половина физических нагрузок, которые Вы описываете – правда. Не загоняйте себя до смерти, в Вашем лице Дозор лишится блестящего будущего.       - Не смешно.       - Я серьёзен как суд поединком.       - Кстати! (это было вообще не кстати) Мне недавно рассказали политический анекдот, хотите послушать почитать?       - Политические анекдоты меня интересуют исключительно по долгу службы, желательно сразу с полным досье на рассказчика и на всех, кто смеялся. Но Вы можете рискнуть.       - Эймон Драконий Рыцарь спрашивает брата: “Эйгон, а если б ты узнал, что завтра конец света, что б ты сделал?” Король подумал-подумал и ответил: “Напился бы и пошёл к девкам приставать”. Эймон удивлённо уточняет: “И чем бы это отличалось от любого другого дня?”, а Эйгон радостно говорит: “А после этого ни один бастард не родится!” (милорд, если Вы решите лично приехать чтобы прибить меня за эту шутку, имейте ввиду, я следующие два месяца пробуду в Сумеречной Башне, меня и ещё несколько человек послали помочь сиру Маллистеру).       В Сумеречную Башню он не поехал, и анекдот комментировать не стал, перевёл разговор на другую тему. Но случившемуся рядом в момент прочтения записки Кивану померещилось, что брат не то кашлянул, не то фыркнул, не то выругался, не то всё одновременно.       Через четыре месяца он спросил наконец, откуда она родом. Медвежий остров. Мормонты – древний и гордый род, род, известный своими суровыми воительницами. Единственный род в Семи Королевствах, если вынести за скобки дорнийцев (а дорнийцев в вопросах традиций обычно как раз-таки выносят за скобки), в котором дочери наследуют титул и земли наравне с сыновьями. Лючия была не просто дворянкой, она была старшей дочерью, наследницей. И отказалась от этого ради чёрных одежд? Из-за детской мечты?       Верилось с трудом, а впрочем, Люци Сноу (или Люци Мормонт, если уж на то пошло) чужим представлениям сроду не соответствовала и соответствовать не собиралась.       - Только что вернулись из-за Стены! Вы не поверите, что я там видела! В центре замёрзшего озера, в полынье цвёл огромный бело-голубой цветок! Я попыталась его зарисовать по памяти, но во-первых, как выяснилось, фехтование и рисование требуют каких-то разных подвидов ловкости рук и первое мне даётся не в пример лучше, а во-вторых, чернильный набросок всё равно не передаёт этого сияния, которое видишь посреди заснеженного леса.       Цветок в исполнении Люци был больше похож на перевёрнутый герб Грейджоев, но Тайвин всё равно оторвал нижнюю половину пергамента, на которой тот был изображён, и сохранил, сам не зная зачем. Так с тех пор и натыкался на него то в одной, то в другой книге, перекладывая, чтобы снова случайно обнаружить через несколько месяцев.       Через полтора года переписки, после длительного молчания, связанного с очередной вылазкой за Стену, пришло письмо, занимающее целый лист пергамента, хотя на нём было лишь несколько разрозненных строк, а остальная часть была обильно залита чернилами, дешёвым вином и слезами. Люци Мормонт, урождённая леди из рода воительниц, девушка, которая мечтала быть щитом царства людей, сидела в таверне в Кротовом городке, напивалась, плакала и, путаясь в мыслях, дрожащими руками писала, что впервые в жизни убила человека и теперь ей очень плохо. Что вопреки тому, что она защищалась и защищала товарищей, что одичалые напали первыми и явно имели намерение перебить разведчиков без жалости, несмотря на то, что в решающий момент она не колебалась и не раздумывала, теперь, после возвращения, её мучают сомнения и кошмары.       Писала ему. Имея друзей на Стене, доверительные (он знал из писем) отношения с командиром, отца, брата и тётку, с которыми тоже была очень близка, она писала ему. Хладнокровному, безжалостному человеку, который не просто убивает своих врагов, а уничтожает их. Человеку, который убедил весь Вестерос, начиная с самого себя, что у него нет сердца. Весь Вестерос, видимо, за исключением Люци Сноу.       Тайвин писал ответ целый вечер. Он привык тщательно подбирать слова: чтобы запугать, подставить, переубедить, чтобы внушить человеку, что некая мысль сама возникла в его голове. Слова были более надёжным и элегантным, более смертоносным оружием, чем любой клинок. Но теперь этим клинком ему предстояло вскрыть загноившуюся рану в чужой душе. Боги, когда ему в последний раз приходилось подбирать слова утешения? Кажется, когда трёхлетний Джейме разбил лоб, поскользнувшись на лестнице. Джейме почти четырнадцать. Ему больше не нужны утешения, а когда были нужны отца не было рядом, и этого уже не исправишь.       Письмо вышло длинное, длиннее первого, про правила кайвассы, но он запомнил каждое слово.       - Вы разозлитесь на меня за эти слова (и хорошо, если разозлитесь, злость помогает очнуться от горя), но это хорошо, что Вам так плохо. Ненормально было бы впервые в жизни убить человека и ничего не почувствовать. Если у Вас болит сердце, значит оно у Вас есть. И у Вас, Люци, оно уж точно есть, возможно, даже чересчур доброе для нашего мира.       Он тогда впервые обратился к ней в письме по имени.       Ответ был написан обычным ровным почерком, возможно в слегка нарочито бодрой, но всё же обычной манере, и не содержал ни слова про убийства и добрые сердца. Ей не нужно было ничего говорить чтобы дать понять, как она ему благодарна.       На внезапную глухую тоску, мрачные мысли и бессонницу, начавшиеся за несколько дней до получения того, залитого слезами письма, и постепенно сошедшие на нет через несколько дней после отправки ответа, он не обратил внимания.       Тогда ещё – не обратил.       - Берегись! - вниз по узкой крутой улочке Ланниспорта неслась запряжённая взмыленной лошадью телега. Люди шарахались в стороны, прижимаясь к стенам домов. Возница беспомощно натягивал поводья, но взбесившееся животное, не обращая внимания на усилия хозяина, летело к своей гибели – обрыву над морем в конце улицы, и лишь каким-то чудом не прихватило до сих пор на тот свет компании в лице пары зазевавшихся пешеходов. Тайвин мысленно выругался и схватился за рукоять меча, прикидывая, удастся ли ему на такой скорости удержать его в руках. Коню не жить в любом случае, но вывихнутое плечо и порванные связки в планы на сегодняшний день не входили.       Чёрная фигура с огненной шевелюрой выскочила из переулка, на ходу взлетела на козлы и перехватила поводья. Что за безумец?!       Тайвин всё-таки выхватил клинок из ножен и шагнул вперёд, но лошадь, видимо, почувствовала уверенную руку нового возницы. Она встала на дыбы в паре футов от собственной смерти на острие меча, телегу занесло и заклинило по диагонали между двух стоящих напротив домов. Левая пара колёс крутилась в воздухе, мешки и ящики высыпались на мостовую, незадачливый возница тоже кубарем скатился с козел, но рыжий спаситель удержался. Точнее, спрыгнул сам: молниеносным движением оказался перед лошадью, молотящей копытами воздух (одно как раз просвистело меньше чем в полуфуте от головы Тайвина), схватил её под уздцы и принялся нараспев уговаривать:       - Тихо, тихо, девочка, ну что ты, всё уже хорошо, всё закончилось, мы молодцы, вот так…       Взбрыкнув ещё пару раз, лошадь более-менее успокоилась и лишь переступала на месте, недовольно фырча. Только тогда Тайвин соизволил убрать оружие. И это словно послужило сигналом: хозяин повозки вскочил на ноги, без перехода бухнулся на колени и залепетал что-то, что, наверное, если вслушаться, оказалось бы извинениями, но вслушиваться совершенно не хотелось.       - Займись своей лошадью и поклажей и проваливай, - презрительно бросил Тайвин и поднял взгляд, намереваясь разогнать толпу зевак, но разгонять было уже некого, переулок опустел в те несколько секунд, что он смотрел на идиота у своих ног. Вот что значит – репутация.       Идиот бросился выполнять приказ лорда, но по дороге решил упасть в ноги теперь уже своему спасителю, чем изрядно того смутил.       - Ну хватит уже валяться, давай, подъём, - пробормотал рыжий молодой человек в форменном плаще Ночного Дозора и ухватился за борт застрявшей телеги. - Давай помогу. Раз-два-взяли!       Тайвин, скрестив руки на груди, стоял в тени ближайшего дома, пока спасённый и спаситель закидывали обратно в повозку рассыпавшийся по переулку груз, и лишь когда хозяин уехал (напоследок ещё разок упав на колени, куда ж без этого), шагнул навстречу дозорному.       - Однажды твоё благородное намерение меня прикончить всё-таки увенчается успехом, - негромко проронил он.       - Я тоже страшно рада Вас видеть, - широко улыбнулась Люци Сноу.