I think I'm falling for you

На часах почти полночь, все сонные и измотанные эмоциональным выбросом (во время речи вожатых плакали почти все, так что теперь добрая половина отряда сидела с покрасневшим лицом и опухшими глазами), а ветер больше не ласкает кожу, скорее обжигая резкими порывами, заставляя ёжиться и искать любую возможность укрыться. Феликс, кажется, задремал. Он не помнит ту грань, когда он ещё слушал трогательные рассказы-воспоминания ребят, а когда уже нежился в тепле и видел во снах что-то очень приятное, но забытое спустя уже несколько секунд после пробуждения. Юноша смешно морщится из-за лёгких пощипываний холодного ветра на щеках и укутывается с головой в колючий плед. Он ещё какое-то время не спеша отходит от дрёмы, прислушиваясь к ощущениям и звукам вокруг, когда внезапно осознаёт, что в те последние моменты, которые он ещё помнит, он сидел и не был укутан пледом, из-за чего в голове сразу же возникает несколько вопросов. Не то чтобы Феликс был против такого развития событий – мёрзнуть на открытом ветре в одних только удлинённых шортах и лёгком свитере не хотелось, но всё же от природы юноша был ужасно любопытным и нетерпеливым. Он нехотя открывает глаза и, слегка задрав голову вверх, сталкивается с острой линией челюсти Чана, который в это время негромко переговаривался с Чанбином. Младший сводит брови на переносице и уже собирается окликнуть хёна, как последний, заметив движение, отвлекается и переводит всё своё внимание на Феликса, тут же расплываясь в тёплой улыбке. — О, Ликси, уже проснулся? Ты как раз вовремя, ребята уже начали собираться, сейчас будем возвращаться в лагерь. Вот, кстати, твой берет. — Чан поднимает головной убор с травы и, отряхнув его от стебельков травы, надевает его слегка набок на светлую макушку, пока младший всё ещё в ступоре, с трудом переваривая информацию. — Давай-давай, подъём, а то оставим тебя ночевать здесь! Чан отстраняется и уходит вдаль к остальным, помогая собрать сумки и убрать весь мусор, чтобы не засорять окружающую среду. Как всегда идеален во всём, к чему только не притронется. Феликс совершенно точно не хочет думать о том, что без тепла, всё это время исходящего от чужого тела рядом, резко стало пустовато, а ветер как будто усилился, пробираясь даже сквозь слой одежды и обжигая излюбленную солнцем кожу. Юноша мотает головой, избавляясь от странных мыслей, и, сложив плед в несколько раз, относит его вожатой, решив привести себя в чувства «трудотерапией», как это любит называть сам Феликс.