🔐
5 июня 2021 г., 11:47
Неловкая тишина повисла уже как несколько минут и, как обычно это и происходит во всех глупых клише, ни один из молчаливых «собеседников» не хочет её нарушать. Потому что внезапно так много неозвученных мыслей и слов повисло в воздухе, что стоит только начать – и уже не остановиться; поток всего невысказанного и недосказанного обрушится на плечи тяжёлым грузом, который, к тому же, ещё осознать и переварить необходимо, иначе как могильной плитой придавит – живым не выбраться.
Они сидят на пыльных ступеньках с обратной стороны здания, где уже близится к концу вечеринка, так непривычно порознь, в нескольких мучительных метрах друг от друга, и даже взгляда не поднимают от поцарапанных носков собственных кроссовок. И ведь вот они здесь, только вдвоём, казалось бы – идеальный момент, чтобы наконец-то обсудить всё, поговорить по душам, как всегда делали раньше, а потом кинуться в такие родные объятия, до хруста суставов прижимаясь друг к другу, и на мизинцах скрепить обещание, что больше никогда не будут скрывать ничего друг от друга, даже самую незначительную мелочь. Оззи бро, как никак. Но вот они здесь, а ментально так далеко друг от друга, между ними после этих чёртовых посиделок у костра пропасть ядовитой лжи Феликса, на дне которой острыми шипами торчат нерассказанные секреты хёна.
Первым не выдерживает Чан. Как старший он чувствует ответственность за этот недоразговор, ведь всё-таки это именно он вытянул Феликса поговорить, именно он стал инициатором этих разборок, поэтому и первый удар он должен принять на себя, хоть и в воздухе будто отчётливо различимый запах горелой плоти витает.
— Феликс, что происходит?
Со стороны младшего в ответ лишь неразборчивое мычание и дёрганные качания головой. Как Феликс может ответить на этот вопрос хёну, если сам не знает ответа? Как можно избежать лжи, если не знаешь истину в лицо? От этих мыслей виски разрываются тупой назойливой болью, а пальцы неосознанно вплетаются в собственные выжженные осветлителем волосы, сжимая сухие пряди до побеления костяшек. Юноше кажется, что он медленно, но верно сходит с ума, и его теперь осталось только в психушке запереть, иначе почему от тех чувств, что обычно у нормальных людей бабочки в животе и пузырящееся счастье вызывают, Феликсу хочется выпить яду? Он упускает тот переломный момент, когда глаза начинает нещадно щипать, а по щекам течь прозрачные дорожки слёз, из-за чего лицо покрывается некрасивыми красными пятнами; юноша срывается на задушенные всхлипы, зажимая ладонью рот и отчаянно мотая головой, стоит только увидеть сквозь пелену прямо перед собой появившуюся тёмную макушку хёна. Нет, пожалуйста, нет, только не сейчас, не тогда, когда в нём остались последние капли сил, удерживающие от желания выблевать кровоточащее ранами сердце, всё ещё аритимично бьющееся только из-за его уродливых, неправильных чувств.
Но Феликс совершает вторую самую большую ошибку в своей жизни, отрывая начинающие постепенно опухать глаза от земли и сталкиваясь с безграничными болью и страхом за него же в чужих зрачках. Похоже, что именно так выглядит точка невозврата, потому что у младшего все тормоза срывает. Это окончательный и бесповоротный проёб по всем фронтам. Феликс заходится в глухой надрывной истерике, словно в бреду начиная осипшим голосом говоритьговоритьговорить. Он рассказывает всё с самого начала – как уютно ему было дремать в тёплых объятиях хёна, как омерзительно пусто он почувствовал себя, стоило только Чану уйти, как всю обратную дорогу до лагеря он пытался найти объяснение этой непонятной образовавшейся дыре внутри себя, как сидел на этой глупой вечеринке и позволял мыслям в голове сжирать себя изнутри. Потому что мама о таком не рассказывала, потому что у Феликса сердце должно делать кульбиты только при виде хотя бы той же Хванбо или любой другой девчонки, но вместо этого прямо сейчас всё его нутро разрывает от ярчайших фейерверков внутри, которые вызывает никто иной, как Чан, его самый драгоценный на свете хён. И это так неправильно, так ужасно и отвратительно, и Феликс весь такой, мерзкий и погрязший в грязи, ошибка природы, сбой в программе. Впервые за всю его недолгую жизнь ему так сильно хочется заснуть и больше не просыпаться.
Феликс говорит долго и беспрерывно, абстрагируется от внешнего мира, покрываясь изнутри уродливыми трещинами и вываливая всё разом на так и застывшего хёна, и младшему так стыдно, просто до невозможности стыдно, за такого сломанного себя, за свои неправильные чувства, за то, что в очередной раз бессовестно взвалил огромную ответственность на Чана. Но ещё больше только страх того, что вот сейчас он снова взглянёт в глаза напротив, и больше никогда не увидит в них ничего, кроме отвращения и ненависти. Юноша разбито улыбается, зло утирая кулаком неприятно подсыхающие слёзы на лице, и делает неуверенную попытку встать со ступенек, но только сейчас замечает твёрдую хватку на собственных бёдрах. Он даже не успевает сформулировать вопрос у себя в голове, как слегка шершавые ладони хёна смещаются на всё ещё чуть влажные щёки, подушечками больших пальцев едва ощутимо поглаживая ставшую куда более чувствительной из-за слёз кожу чуть ниже глаз, и, с настолько непривычной для завзятого характера Чана робостью, губы обоих сталкиваются в поцелуе.
Их первый поцелуй солёный, с привкусом отчаяния, страха, влюблённости и медленно раскрывающихся секретов.
Младший, кажется, забывает как дышать. Губы хёна мягкие и влажные, по личным ощущениям – исцеляющие, потому что у Феликса внутри будто мыльный пузырь лопается, но, вместо ожидаемого яда, заляпывает внутренности чем-то очень похожим на детскую искрящуюся радость, покрывая всё это время пугающую дыру временной защитной плёнкой. Ему так хочется прямо сейчас на месте разобраться, какого чёрта тут вообще происходит, хочется разобраться, почему старший с таким облегчением и счастьем улыбается уголками губ, хочется разобраться в секретах, так хорошо всё это время скрываемых на дне чужих зрачков. И юноше определённо точно хочется разобраться с тем всплеском эмоций, что произошёл всего за несколько секунд. Но в голове такая приятная, ничем не обременённая пустота, что ветер перекати-поле гоняет, а прикосновение губ такое мимолётное, недостаточное; Чан сразу же отстраняется и, с некой тревогой в глазах оглянувшись вокруг, всё же с кряхтением поднимается с корточек на онемевшие ноги, напоследок невесомо поцеловав в лоб засбоившего младшего с широко раскрытыми глазами, который выглядит так, будто его коротнуло, и протягивает ему руку в приглашающем жесте.
— Пойдём, Ликси. Нас уже наверняка ищут вожатые, а нам всё ещё нужно о многом поговорить.
Младшего не прекращают грызть изнутри страх и непонимание, мерзкое липкое чувство неправильности никуда не исчезает, но он не может перестать глупо улыбаться и в неверии трогать подушечками пальцев собственные губы, пока патока влюблённости растекается по его сосудам, циркулируя вместо крови. Феликс чувствует себя будто в киношном слоу-мо, потому что осознание всего произошедшего постепенно начинает доходить только сейчас, и в его глазах тут же с молниеносной скоростью сменяются столько эмоций и чувств, что Чан, не находя в себе сил игнорировать состояние младшего, обхватывает тонкие запястья и за руки вверх подтягивает, ближе к себе, к сердцу, так гулко бьющемуся сейчас в грудине; объятия бережные, с ощущением затапливающей безопасности, и Чан безмолвно, одними нежными касаниями обещает, что поможет разобраться, что ответит на все терзающие вопросы, что не бросит один на один с ядовитыми мыслями. Что останется рядом. Несмотря ни на что.
Да, им определённо есть о чём поговорить.
