[Не] больно

      Новых пилотов Мардук не готов предоставить. Дети не прошли отбор или, что хуже, именно сюда не хотели отдавать пилотов. После стольких смертей...       Фарбе злится, читая очередную отписку, выпивает еще отвратительно горького кофе и просматривает отчеты.       Прошло шесть дней с событий в модуле; в голове бесчисленное количество бумажек, писем, ответов, разговоров, отчетности, анализов, исследований. Она никому ничего не рассказывает, не предоставляет никаких данных — повезло, Пятая смогла получить контроль над модулем и уничтожить Ангела. О каких-либо посторонних в кабине пилота умалчивается. Другие пилоты умирали исключительно от собственной ментальной нестабильности. Официальные, сухие данные.       По данным со спутника Ангел появился в космосе, на высоте, на которой его не достать людскими возможностями. Поднять Евангелион невозможно. Сгусток света, использующий своим оружием пси-излучение, наносит удар по Токио-3. Отдел планирования в Японии надеется попасть в Ангела из паллетной пушки, оснастив ею Евангелион 02. Вторая попадает под ментальное воздействие и становится неспособной сражаться; в бой направляют Еву 00 со снайперской версией позитронной винтовки, но выстрелы с такого расстояния не могут пробить АТ-поле Ангела, зависшего на орбите.       ООН требует немедленно доставить в Токио-3 Евангелион 05 и его пилота, но Магдалина изо всех сил тянет время, которого и так нет у токийского отдела; поясняет, что доставить Еву 05 в Токио-3 долго и финансово невыгодно — достать Ангела на такой высоте она не сможет, ровно, как и любой другой Евангелион. Командующий Икари идет на крайние меры — использует копье Лонгиния — Евангелион 00 бросает копье и уничтожает Ангела, результатом чего становится потеря артефакта. Копье зависает на околоземной орбите, и нет возможности его достать. Комитет Seele негодует из-за потери, но это никак не касается других филиалов и их руководителей. Командующая Фарбе выдыхает с облегчением.       Вопреки ожиданиям Пятой ее отношения с Командующей еще больше ухудшаются: она оказывается виновна во всех происходящих бедах; постоянно нарушает какие-то немыслимые домашние правила, получает нагоняй; выслушивает на работе какое она ничтожество, после чего давится слезами в туалете, готовая разбить зеркала, вещи, себя, что угодно только бы вытащить этот строгий голос и ледяной взгляд из себя. Любое слово воспринимается как хамство. Молчание — как хамство. Она не может, ломается, избегает Миу и Раисы, пытается справляться, делать уроки, не проваливать контрольные, но не получается. Она сходит с ума.        — Да что мне, черт подери делать-то?! — Ева пинает мусорную корзину возле кофейного автомата, когда дверь за Командующей, в очередной раз отчитавшей, закрывается. Пластиковые стаканчики выкатываются из ведра и разбегаются по помещению. Повисает неприятная тишина.       Неделя в таком ритме делают ее нервной и беспокойной. Почему та ночь, когда они задремали в гостиной под телевизор, закончилась? Неужели для Командующей нет ничего ценного? Нет желания в простом человеческом общении?       Ева ищет причину в себе, вовне, мучительно анализирует слова, сказанные в свой адрес, свои ответы, но не может выстроить достойной теории, как и правильного поведения.       Собравшись с духом, пройдя все синхротесты, она направляется в кабинет Командующей. Боится, но ждать до вечера и пытаться выстроить разговор дома кажется немыслимым. Адреналин зашкаливает, желание быть понятой и услышанной превышает страх.       Стучит, прикладывает пропуск к считывающему устройству, замирает, врастает в железный пол, рассматривает растрепанные носы собственных кед, сжимается внутри, втягивается сама в себя. Дверь отъезжает, и мрак кабинета забирается в душу; короткий взгляд вперед и перед собой — серый пиджак и пшеничные волосы в свете мониторов приобретают мистически-пугающий оттенок — мешкать нельзя, она переступает порог и автоматическая дверь занимает свое прежнее место, отрезав ее от яркого коридора.        — Что тебе? — недовольный и холодный голос.        — Я хочу, чтобы вы мне ответили: за что вы так со мной? — еще один шаг по кабинету, она ближе к столу, чем к двери; страх вьется вокруг нее, прикасается к коже, и она вся вздрагивает; чувствует себя отвратительной, нескладной, глупой.       Сердце опускается вниз, замирает.        — Ты сама знаешь.       Бьется сильнее. Слезы сдавливают горло, заполняют мысли, нарушают целостность.        — Не знаю! Я потому и спрашиваю! — с каждым словом она повышает голос и почти срывается на крик. Пульс бешено стучит в висках. Нужно держать себя в руках, нужно держать себя в руках! Криком ничего не добиться, только еще больше ее разозлить. Ева сжимает пальцы в кулак так сильно, что ногти впиваются в кожу. Это позволяет хоть как-то переключить внимание с эмоциональности на физическую боль.        — Убирайся.        — Но вы не ответили. Если я буду знать, то я смогу...        — Ты и так знаешь и ничего не делаешь. А еще имеешь наглость заявляться ко мне в рабочее время со своими жалкими вопросами, — Командующая не смотрит на нее, либо делает вид, либо что-то внимательно читает на экране. Для нее этот разговор бессмысленный, пустой, ничего не значащий.        — Не знаю! Если вы мне поможете, всем станет легче, — делает еще шаг к столу Командующей.        — Я тебе ни в чем помогать не собираюсь. Как ужасно, что из всех пилотов осталась именно ты и теперь треплешь мне нервы.        — Да почему?! Я все стараюсь делать! — крик. Нельзя кричать. Пытается заставить себя успокоиться, но внутри все расплавляется от отчаяния.        — Уходи.       Но Пятая наоборот подходит ближе, она хочет, чтобы на нее взглянули; открывается дверь, Ева вздрагивает и оборачивается — позади две спортивного телосложения фигуры в черной форме с красной нашивкой «Nerv» на груди.        — Уберите ее отсюда, — приказывает Командующая.       Когда она успела их вызвать?       Охранники не особо церемонясь, сжимают плечо Пятой и выталкивают ее за дверь. Растерянная и испуганная, чувствующая тупую боль в плече, сильный нажим, Ева молчит и быстро перебирает ногами, пока не оказывается за дверью. Мужчины смотрят безразлично, еще раз толкают и уходят.        — Какого черта?! — она снова пинает мусорную корзину, до этого бережно собранную уборщиком.       Пятая бродит по улицам, как назло бесконечно солнечным и ярким. Пекин пестрит рекламными объявлениями, призывами посетить выставку, театр, новыми киноафишами. Несмотря ни на что люди продолжают радоваться и пытаться жить. На остановке обнимается молодая парочка, парень почти задирает юбку девушке, кладет руку на ягодицы и страстно целует. Когда-то точно так же Лайт вел себя с Евой. Девушка ежится и сворачивает за угол, идет вниз по улице, к старым, полузаброшенным домам. Домой ей абсолютно не хочется, но и оставаться на улице, бродить до вечера, нет никакого смысла. До конца рабочего дня Командующей еще два часа, пятнадцать минут на дорогу, если не останавливаться, не попасть в пробку и никуда не заходить; таким образом у Евы есть два часа и пятнадцать минут, чтобы воплотить только что возникший план в действие. Она бегом возвращается к остановке, запрыгивает в автобус и нервно теребит ремешок от сумки. Доезжает за тридцать пять минут, еще пять бежит к дому.       Пара футболок, теплая толстовка, три пары носок, два комплекта белья, шорты, джинсы — летят в спортивную сумку. Сама переодевается в спортивные обтягивающие лосины, надевает майку и складывает в небольшой рюкзак воду, две пачки печенья и одну банку консервов; подумав, закидывает с собой железную кружку и какую-то потертого вида ложку. На все это уходит минут десять, не больше, все оставшееся время она тратит на короткую записку, снова и снова ее переписывая.       Если Вы считаете, что всё нормально и я сама знаю, что нужно делать, то я решу всё самостоятельно. Понимаю, насколько Вам противна моя компания и работа со мной, поэтому я ухожу. Полагаю это то, чего Вы хотели и Вам дадут более хороших пилотов.       Положив сверху магнитный пропуск и ключ-карту от квартиры, Ева уходит. Автоматическая дверь задвигается за ней, навсегда отрезая возможность вернуться. Солнце уже клонится к западу, прячется за домами и бьет закатными лучами в окна; с рюкзаком за спиной и спортивной сумкой в руках, девушка бредет вдоль дороги. Небольшие домики расступаются, лес все больше поглощает город, фонарные столбы исчезают, провода обрываются; вдали виднеются покосившиеся многоэтажки с темными, выбитыми окнами.       Под ногами хрустят стекла, старый пластик, обломки мебели. Дома давно разграблены, опустошены, в них витает дух одиночества и отчаяния. Часть стен покрыта мхом. Ева поражается, что в таком месте нет бездомных — высокая бедность порождает еще больше маргиналов, но большинство бежит из Пекина из-за страха за свою жизнь — людей без QR-кодов, пропусков, не допустят в убежища.       Ева несколько раз обходит одно здание. У нее достаточно времени, чтобы пройтись по всем уцелевшим подъездам и этажам. Двери выбиты, мебель вынесена. Ничего не осталось.       Темнота окончательно пожирает пространство. Оставшись на втором этаже в последнем подъезде, Пятая бросает сумку на накрененную бетонную плиту и, свернувшись калачиком, устраивается на ней. Ночь оказывается достаточно теплой; она прислушивается к окружающему пространству, но ничего кроме насекомых и одинокого крика вороны не слышит, проваливается в сон.       Странные шорохи заставляют ее тут же встрепенуться и сбросить с себя сон. Ева садится и прижимает к себе сумку, вслушивается в мир — шорохи не исчезают, кто-то идет по сухим веткам, по обломкам, по стеклу. Не кошка, не собака, не зверек. Шаги громкие, более тяжелые, чем может создать животное. Свет фонарей прыгает по окнам, Ева инстинктивно втягивает шею и сползает по плите вниз, забивается в угол, ощущает прохладный мох и на несколько секунд закрывает глаза. Кто и зачем в таком месте с фонарями?        Шаги приближаются, луч света бьет по глазам, шуршат осыпавшиеся кирпичи; Ева скукоживается и закрывает лицо руками.        — Попалась, рыбешка, — радостно восклицает человек с фонарем.        — Давай, детка, мы тут уже три часа ходим, тебя ищем, — стараясь не упасть, тип с фонарем приближается к девушке и хватает ее за руку, тянет на себя. Вытащив ее на середину комнаты, на более-менее ровную поверхность пола, он светит ей в лицо фонариком; сжав ее подбородок пальцами приподнимает лицо. Пятая боится настолько, что не может издать и звука.        — Ничего такая, — присвистывает он. Хрустят стекла и мусор, в помещение заходят еще двое.       Ева крепко зажмуривает глаза в надежде, что это просто неудачный, страшный сон на жестком полу, что вот сейчас она проснется, но сон не отступает. Ее грубо выволакивают из здания, тащат за руку, запихивают в большую семиместную черную машину, вырывают из рук сумку, отправляют ту в багажник, сами рассаживаются и резко трогаются с места. Их качает и трясет, дорога отвратительная, разбитая и размытая бесконечными дождями после Второго Удара.        — Отпустите меня, — робко просит девушка. — Я не хочу домой. — Бессмысленность просьбы. Маленькая надежда на чудо. Страх, отчаяние, надежда. Она понимает, чувствует, что ничего не выйдет, ее не отпустят, ее вернут домой, заставят снова пилотировать. Больше всего она не хочет, боится ледяного взгляда Командующей, обжигающих слов, вынимающих душу.       Мужчины смеются — каркающе и угрожающе. Сидящий справа от нее чуть наклоняется — машина выезжает на асфальт и перестает трястись — заглядывает в глаза и произносит с тонкой усмешкой:        — У нас приказ, крошка. А мы еще времени на тебя потратили уйму. Так что мы злые, уставшие и нам разрешили тебя наказать, если ты будешь сопротивляться. — В темноте кажется, что ему лет сорок, лицо вытянутое, немного одутловатое, с маленькими глазками и длинным ртом.        — Даже, если не будешь, — добавляет сидящий впереди мужчина.       Пятая отворачивается; слева от нее сидит побледневший молодой парень, лет двадцати пяти от силы.       Они несколько раз сворачивают, знакомые места не выныривают из темноты, огни города все еще далеко. Снова начинается тряска, машина, перекатываясь, съезжает на проселочную дорогу и медленно подползает к выцепляемым светом фар гаражам. Ева уверена, что подобных гаражных кооперативов уже не существует, а этот вырванный кусок из прошлого, вытащенный из какого-то неудачного фильма и вставленный сюда, посередине леса. Автомобиль замирает у деревянной площадки, находящейся в центре кооператива; фары гаснут, и различить что-либо помогает только тусклый грязно-желтый свет высокого фонаря.       Хлопают двери, мужчины матерятся, сплевывают, кто-то закуривает; ее больно хватают за локоть и вытаскивают из машины, тянут к помосту. Пятая выворачивается и использует момент как шанс сбежать, рука выскальзывает из мясистых пальцев и девушка уже мчится в сторону леса, оббегая площадку. Но второй в момент преграждает ей путь, Пятая пытается обогнуть его, но поскальзывается и растягивается на земле; руки и колени больно саднит; ее берут за волосы и поднимают; она извивается и кричит от боли, вскакивает и уже не может сопротивляться.        — Будешь рыпаться — убьем. Скажем, что не нашли. Или нашли мертвой. Поняла? — разделяя слова на слоги, произносит Длиннолицый, продолжая держать за волосы. Подходит полноватый мужчина в черном, от него пахнет дешевым спиртным и табаком; Ева не успевает рассмотреть его лица, он дергает ее за руку, подхватывает подмышку и тащит к площадке, в два шага преодолевает небольшие ступеньки и бросает ее, будто куклу, на дощатый пол. Ладони проскальзывают; она лежит на животе, уткнувшись подбородком в недавно натертый, гладкий пол и еще чувствует сладковатый аромат.       Ева понимает, почти осознает, что с ней будет, но не может поверить. Судорожно осматривается, но бежать некуда: впереди лес, до которого еще метров двести — уставшая и вымученная, она не сможет, не успеет; справа и слева заброшенные гаражи, позади дорога, по которой они приехали.       Она приподнимается и садится, откидывает волосы назад; Длиннолицый в три шага оказывается возле нее и не без удовольствия дает сильную пощечину, наотмашь. От неожиданности и силы удара, Ева падает лицом на пол, щеку больно саднит, от отчаяния льются слезы. Проспиртованный подходит ближе, трое других держатся поодаль, наблюдают.       Проспиртованный поднимает ее за плечи и усаживает, внимательно разглядывает лицо, тело, руки, но почти ничего не видит из-за мутности в глазах и плохого освещения; воображение дорисовывает, домысливает недостающее. Он проводит рукой по плечу, груди, спускается к животу. Ева отодвигается, подтягивает ноги. Ее разорвут, больно-больно уничтожат, раздерут на маленькие кусочки, в которых ничего не останется. Она пытается настроиться и ударить Проспиртованного в пах, воспользоваться заминкой и со всех сил броситься в лес, но Длиннолицый все время рядом и внимательно следит за каждым движением. Все мускулы напрягаются, взгляд бегает по мужчинам, но она ничего не может сделать.        Длиннолицый бесцеремонно стягивает с нее майку. Девушка кричит, сама того от себя не ожидая и закрывает грудь в белье руками. Один из троицы раздражается, сыплет проклятьями, сплевывает недокуренную сигарету и подходит к Еве, бьет ногой в живот так, что она распластывается на спине, руки разбросаны в стороны, беззвучно плачет, задыхается от страха, боли, отчаяния.        — Ненавижу, когда баба ноет. Твое дело только ублажать мужчину. А вы строите из себя черт знает что. Пилот, девка. Да что ты можешь?! — он бьет ее еще раз. На секунду Еве кажется, что она теряет сознание. Проспиртованный тем временем стягивает с нее лосины; матерится, когда они не стаскиваются из-за кед. Длиннолицый помогает ему — кеды отлетают в стороны, ногам становится неприятно холодно.        — Пожалуйста, не надо, — шепчет, стонет девушка. — Пожалуйста, не надо, — от слез заложен нос, ее голос звучит противно и дребезжит.        — Заткнись! — Длиннолицый замахивается, но не бьет. Наклоняется к ней, приподнимает плечо и расстегивает бюстгальтер.        — Давно не трахал шестнадцатилеток. У них еще не такие сиськи как у баб. Нечто среднее между недоразвитостью детишек и дойками телок, — хриплым голосом говорит тот, кто бил в живот; расстегивает ремень, немного повозившись полностью его вытаскивает и отбрасывает в сторону. За каждым действием Ева наблюдает с диким ужасом. Такого же не может быть. Это неправильно, ненормально, не с ней. Длиннолицый сжимает обнаженную грудь и издает булькающий звук удовольствия, его действия приносят боль; пальцы шершавые, грязные, жесткие, царапают нежную кожу, слишком сильно сдавливают, но Ева молчит. Мужчина подходит ближе, спускает черные штаны. Набухший член выглядывает из кучи темных вьющихся волос. Ком тошноты тут же подступает, от одного только вида хочется отвернуться и блевануть. Мужчина встает на колени и раздвигает ей ноги, одним рывком рвет тонкие хлопковые трусики и с довольным видом уставляется на промежность. У него давно никого не было: со своей женой он не спит, поскольку на баб член у него толком не стоит, а подцепить милашку в баре не удается из-за дурного характера и жадности — он никогда никого не угощает. Изредка он выбирается с мужиками на «охоту» — они отлавливают девчонок и трахают их здесь, на этой площадке. Нечто сродни местному ритуалу, договору братства, где каждый чувствует свою сопричастность, каждый получает столько, сколько хочет. Только молоденький попадает с ними впервые — мужики хотят показать молокососу, что такое настоящая жизнь, хотят обратить его в свою «веру», доказать, что они — самцы, которые берут то, что хотят.        Он резко входит в девушку, та вскрикивает и рыдает. Неуклюже он толкается в ней, пока Проспиртованный и Длиннолицый не без удовольствия наблюдают за товарищем и гладят нежную кожу, прикасаются к соскам, животу, ключицам, рассматривают. Четвертый припускает штаны, встает со стороны головы Пятой и пытается засунуть свой член ей в рот; гладко выбритый орган скользнул в рот, Пятая поморщилась. Длиннолицый все еще забавляется с грудью, а Проспиртованный просто смотрит как заворожённый. Они что-то говорят, перешучиваются, комментируют, но голоса тонут в гуле, стоящем в ушах. Ощущения ужасные — ее разрывают изнутри, обжигают и заживо сдирают кожу. Дышать из-за члена, упирающегося в глотку, очень трудно, она почти захлебывается слезами. Тот, что в ней неуклюже дергается и облегченно выдыхает. Ева закрывает глаза, она все понимает. Густая сперма частично вытекает, когда он вынимает свой член; довольный, вытирает его салфеткой, которую бережно достал из кармана штанов.       Четвертый вытаскивает член изо рта девушки, обходит ее, придерживая свои штаны, встает на колени и водит членом по влагалищу; касается половых губ, внимательно наблюдая за реакцией. Пятая пытается отдышаться, но заходится в кашле; все горло разодрано, саднит и дерет, во рту отвратительный привкус. Длиннолицый помогает ей сесть, чем портит акт соития Четвертому. Тот возмущается сначала, а потом с силой хватает девчонку за талию и сажает на себя. Она как кукла — тряпичная и податливая, без единой мысли в голове, пустая оболочка для ублажения. Член с силой входит внутрь, приносит огромную боль; она визжит и извивается, за что тут же получает удар по лицу ладонью от Длиннолицего. Он что-то громко говорит, почти приказывает, требует, но она не разбирает слов. В ушах не просто гудит, она слышит какие-то потусторонние звуки; слышит, как сердце с бешеной скоростью качает ее кровь. Боль доходит до желудка. Пятая, не помня себя, не понимая, что происходит, умоляет о пощаде, но снова получает удар по лицу, чувствует вонючий член в своем горле, запах спирта и пота. Ее рвет прямо на мужчину, что вызывает бурную реакцию у других: они гогочут, подъебывают, отчего Проспиртованный недовольный уходит в кусты. У Четвертого, от смеха член падает; Длиннолицый сам поглаживает свое достоинство, не без удовольствия, смотря на обнаженную измученную девушку. Вернувшийся из кустов Проспиртованный, предлагает попробовать всем вместе. Его язык заплетается, запах усилился, он почти не стоит на ногах. Молоденький отказывается, с омерзением смотрит на них, но ничего не пытается изменить. Проспиртованный сует свой член девушке во влагалище, пыхтит, сопит, плюется; Четвертый пытается также, но они мешают друг другу. Адская боль снова и снова пронзает тело, у Евы нет сил даже попытаться увернуться, как-то облегчить свои страдания, не остается сил плакать; она замолкает и ждет, когда все кончится. Сплюнув сперму, отворачивается в другую сторону. От Проспиртованного пахнет рвотой, алкоголем, немытым телом и мочой. Еще несколько минут попеременно они трахают ее, пока каждый, кроме молоденького, не кончит пару раз. Единственный, кто не пытается второй раз был тот, кто вошел первым и протер свой член салфеткой. С садисткой улыбкой, наблюдает за тем, как все происходит, несколько раз бьет в живот, когда девушка особенно неприятно для него плачет.       Устав, мужчины закуривают. Один из них бросает ей пачку влажных салфеток и бутылку с водой. Третий уходит в машину и возвращается со спортивной сумкой с вещами, бросает ее около девушки, приказывает приводить себя в порядок; закуривая, отходит к остальным и садится на край площадки, свешивая ноги. Обсуждают жен, новую систему образования налогообложение и, что пиво нынче стало какое-то не то. Вот до Второго Удара было...       Ева собирает себя по кускам, старается не думать, не анализировать; дрожащими руками достает салфетку, протирает грудь и промежность — салфетка вмиг становится алой, она отбрасывает ее в сторону и берет следующую; полощет рот, сплевывает. Медленно встает, на трясущихся ногах подходит к сумке и достает сменное белье. Не думать. Такого не могло произойти.       Докурив, замечают, что девчонка оделась; бросают окурки на землю и по очереди поднимаются. Третьему приходится тащить на себе пьяного Проспиртованного. Четвертый и Длиннолицый ведут девушку к машине. На часах без четверти пять.        Ева прислоняется головой к стеклу машины и несфокусированным взглядом смотрит, как мимо пролетают деревья, а потом и дома. Показывается знакомая окраина, фонари выныривают из бесконечной темноты.       Не слишком нежно, но уже более бережно Еву выводят из машины, суют в руки сумку и рюкзак, несколько раз светят фонариком в лицо; еще раз проходятся по нему влажной салфеткой и тащат в подъезд.       Непривычно яркий свет квартиры бьет в глаза, Пятая щурится и чуть слышно стонет. Возле обувницы стоит Командующая скрестив руки на груди.        — Пардон, что так долго, — заискивающе говорит Длиннолицый. — Искали, потом она еще сопротивлялась. Но мы, как вы и сказали, ее проучили за неповиновение, — он подталкивает девушку в квартиру. Та, сделав пару шагов, опускается на пол возле шкафа. Командующая пренебрежительно смотрит на подопечную.        ..как вы и сказали, ее проучили за неповиновение. Ева не хочет верить, не хочет слышать.        — Она дралась и сопротивлялась, — добавляет хриплым голосом Четвертый мужчина. — Пару раз упала... — он небрежно чешет себя за ухом.        — Будет ей уроком, — говорит Командующая, благодарит их и прощается.       Свет кажется таким противно ярким, нереалистичным. В голове гудит и стучит, ворох голосов, ощущений, воспоминаний; она подползает ближе к шкафу, словно он единственный, кто сможет ее защитить.        — Зачем так? — сипит она.        — Чтобы в будущем знала, к чему приводят эти твои писюльки, — Командующая бросает в нее листком с пропуском. — Не смей больше позорить меня и сбегать. Иначе так легко не отделаешься.        — Легко? — слезы больно щиплют щеки, пальцы царапают пол, пытаются поймать ускользающую реальность за тонкий эфемерный хвост. Ей больно не только физически.        — Подумаешь, — хмыкает она и удаляется в комнату.       Ева сворачивается калачиком возле шкафа, скребет ногтями, беззвучно плачет, пытается собрать себя вновь, склеить из разрозненных безумно болящих кусочков. Еле-еле встает и добирается до комнаты, бросает вещи в дальний угол, падает на кровать прямо в одежде и проваливается в болезненный сон.       Просыпается около полудня, превозмогая боль принимает душ, скорее стоит под горячими струями воды, пытаясь выжечь кипятком всю боль, что внутри.       Хлорку, много хлорки, внутривенно, пожалуйста.       Ей больно ходить в туалет, присаживаться, больно вытираться. Кровь немного останавливается. Натягивает какое-то платье, что первым выпадает из шкафа и ползет на автобусную остановку. Мир болезненный, яркий, шумный, мучает и причиняет дискомфорт. В автобусе удушливо пахнет сладким парфюмом, ее рвет прямо на соседнее сиденье, от чего ее высаживают за две остановки до нужной и она бредет пешком. Иногда от усталости и отчаяния садится на землю. Люди, удивленные, проходят мимо. Встрепанные волосы, затравленный взгляд, бессилие, разодранные руки, еще не зажившие до конца раны после столкновения с ментальным Ангелом. Она вся разбитая и наспех склеенная старым скотчем, в синяках, порезах, с лейкопластырем на душе и желанием, чтобы все это прекратилось.        Пятая робко стучит в дверь кабинета доктора. Дверь отодвигается, и Ева делает шаг в кабинет. Пахнет медикаментами, лимоном и кисловатыми духами Раисы. Доктор удивленно смотрит на девушку — время раннее для синхротестов. Вскакивает с места, когда Ева сползает по двери на пол и заходится в рыданиях.       — Ева, что… — наклоняется к девушке и обнимает ее, разглядывает измученное лицо. Ева сбивчиво рассказывает, давится слезами, заходится кашлем.       Вечером, когда доктор Ёлова звонит Командующей и ледяным тоном сообщает, что пилот остается в медицинском центре, та сидит на кухне и пьет чай, вяло поглядывая на часы. Выслушивать подробности (которые Ёлова сообщать и не собирается) Командующая не хочет и говорит что-то вроде короткого "хорошо" или "пусть".       Уходя спать, замечает, что свет в комнате пилотов горит, недовольно фыркает и заходит, чтобы выключить настольную лампу — какая беспечная трата электричества; взгляд падает на сбитую и окровавленную постель.