[Не] больно

      Ева стоит на обочине, изнутри вся побитая, израненная, измученная. Ноги почти не держат, хочется плюхнуться на землю и закрыть глаза. Ни одной чертовой машины. Темнота, стрекот насекомых, уханье совы, далекий собачий лай и все. Она не может уехать на поезде или улететь на самолете — данные сразу же попадут в службу безопасности Нерв и ее выследят. Сколько лет ей придется скитаться никем?       Шаги неровные, неуклюжие, до безумия усталые; подошвы горят, мышцы дергает и тянет; на миг мелькает мысль не останавливать машину, а броситься под нее.       Позади появляется свет фар. Ева оборачивается и вытягивается — надежда и адреналин дают ей сил — машинально закусывает нижнюю губу и вскидывает руку; подается вперед, совсем близко. Важно, чтобы ее заметили, не проехали мимо.       Автомобиль снижает скорость, включает поворотник и подъезжает к обочине. Пятая радуется как ребенок под новогодней ёлкой, подбегает к черной тонированной машине, дергает на себя пассажирскую дверь и уже заносит ногу, чтобы сесть, как видит на водительском сиденье Длиннолицего. Секунда. Отчаяние. Разочарование. Захлопывает дверь и бросается бежать, но за ней уже выскочил мужчина с заднего пассажирского сиденья. Ева помнит запах дешевых сигарет и хвойных влажных салфеток — намертво отпечатанный в ее разуме.       Пятая скользит по склону, цепляется о крапиву, сжигает ладони и мчится в лес. Высокая трава путается под ногами, вьющиеся стебли подставляют подножки, снижают скорость; темнота ночи не позволяет ориентироваться, она просто несется прямо. Мужчина кричит ей что-то, но шум в ушах от собственного пульса не позволяет расслышать.        Ветви хлещут по лицу и рукам, она бьется о деревья, спотыкается, почти падает, перепрыгивает бревно; а он все так же позади, хрустит сухой травой и ветками. Решив резко свернуть, Ева запинается и падает. Тут же сосредотачивается и поднимается на ноги, но уже поздно. Цепкие пальцы мужчины сжимают край кофты, тянут на себя, трещит синтетика; Пятая бьется, крутится и кричит, он сжимает ее запястье и притягивает к себе. Все кончено. Ева замирает, ее тащат в сторону машины, осыпают проклятьями. Собравшись с силами, бьет обидчика в пах, но то ли удар недостаточно сильный, то ли она попадает по бедру — он даже не морщится, залепляет ей подзатыльник, накручивает на руку волосы и с силой дергает; отпускает руку и тащит так.        Лучше пусть убьет, но не назад и не снова то, что было…       Вцепляется ногтями в руку, мужчина злится и выпускает волосы, перехватывает девчонку за плечо, Ева извивается, кусается, шипит, барахтается в его руках; на подмогу спешит Длиннолицый, отрывает вцепившуюся зубами в запястье девчонку и тянет за собой. Силы покидают Пятую, она обмякает и послушно идет до машины.       Теперь точно все кончено.       Ева безвольно прислоняет голову к стеклу и смотрит на пролетающие мимо черные пятна деревьев. Все будет снова, повторится, разорвет ее изнутри. Аккуратно, чтобы не видел сидящий слева Длиннолицый, оценила дверь машины, попыталась открыть ее — бесполезно, сотрудники не идиоты, чтобы не запереть двери. Пятая глубоко вздыхает и, подкопив совсем чуть-чуть сил, выпрямляется, отрывает голову от окна и поворачивается к мужчине. Внимательно разглядывает своего мучителя: встрепанные волосы, мелкие глаза, черная футболка, поверх которой разгрузочный жилет; опускается взглядом ниже: черные штаны, железная пряжка ремня, кожаная кобура. В штабе в Шанхае ее обучали стрельбе из пистолета, для умения чувствовать оружие, ориентироваться с ним.       Ева придвигается к Длиннолицему, он сначала напрягается, а потом расплывается в улыбке:        — Ты теперь и сама хочешь? — хмыкает мужчина. Девушка в ответ угукает и кладет ладонь на жилет, скользит вниз, спускаясь к пряжке ремня; чуть подается вперед, словно хочет лечь на него, гладит по бедру, видя, как бугорок брюк увеличивается.        — Так и думал: все бабы такие — сначала орут, что не хотят, а потом с удовольствием вспоминают и готовы повторить, — бормочет водитель и резко сворачивает влево. В этот момент Ева выхватывает пистолет у Длиннолицего, снимает его с предохранителя и подносит к виску.       Для Длиннолицего все происходит словно в замедленной съемке: вот девчонка прильнула к нему, коснулась его живота, прошлась ладошкой по ноге, вызывая массу приятных ощущений. Ее рука поднимается выше, гладит бедро; это настолько приятно и непривычно, что Длиннолицый готов молить всех богов, чтобы момент не кончался. Ему это нравится гораздо больше обычного секса. Машина накреняется влево — его товарищ никогда не умел нормально входить в повороты, сбавляя скорость, всегда делал это резко и чтобы все в машине тряслись как селедки в банке. Щелкает кобура, тоненькая девчачья ручонка вытаскивает пистолет. Тот пролетает почти у самого носа Длиннолицего, он тянется, чтобы схватить руку, но их снова трясёт, потому что машина теперь выровнялась, он накреняется на девушку и чуть не спадает с сиденья. Она снимает пистолет с предохранителя, Длиннолицый готовится отвести ее руку в сторону, уверенный, что она сейчас наставит дуло на него, но она прикладывает пушку к своей голове и палец скользит на курок.        Щёлк!       Конечно, ведь он не зарядил его. Развлекал девчонку, что недавно подцепил на улице, стрелял по пустым банкам и забыл заменить обойму. Как бы он, черт возьми, объяснил бы, что она застрелилась в их машине?!       Ева разочарованно опускает руку, возвращает пистолет ошарашенному Длиннолицему и снова утыкается в окно, как ни в чем ни бывало.        Водитель пытается ругательствами выяснить, что происходит, но ему никто не отвечает. Резко остановив машину в ста метрах от того гаражного кооператива, он включает свет в салоне и оборачивается к пассажирам.       Длиннолицый бледен как полотно, девчонка сидит с самым несчастным видом.        — Мне плевать, что вы там думаете и делаете, я приехал трахаться и я получу это. А свои игры оставьте при себе! — буркает он и рывком трогает машину с места. Длиннолицего и девушку вжимает в сиденье.       Автомобиль останавливается, двигатель затихает; Длиннолицый, на ватных ногах, первым выходит, затем тянет за руку девушку, скорее для вида, формальности, чем действительно удерживает ее. Все его мысли заполнены кадрами последних нескольких минут. Вместе они идут к площадке, поднимаются на три ступеньки и встают в свете фонаря. Водитель хлопает дверью и, переваливаясь — слегка потянул ногу, пока носился за девчонкой по темному лесу — идет к ним.       Длиннолицый толкает Еву, та падает на деревянные доски и не шевелится. Пустым взглядом смотрит на него.        — Какого хрена? — спрашивает он, стоя над девушкой. — Какого хрена было в машине?        Она молчит, словно оказалась в какой-то прострации. Уж не потеряла ли она рассудок?        Водитель подходит к ним, стаскивает штаны с несопротивляющейся девушки и грубо входит в нее. Член приятно сжимает, и он медленно начинает двигаться. На его лице удовлетворение, но не блаженство. Девушка молчит, это вызывает в нем скуку и досаду, он дает ей пощечину, на что получает выговор от Длиннолицего. Тот не может до конца успокоиться. Курит одну за другой и нервно расхаживает по площадке. Доски слегка продавливаются под ним и иногда поскрипывают.        — Сказали же доставить в целости. Но никто не отменял распоряжения ее проучить. А вот бить нельзя, — говорит Длиннолицый и поджигает очередную сигарету. Ее огонек немного подсвечивает его подбородок.        — Скажешь, что сопротивлялась. В лесу она была бойкая, — прерывисто отвечает водитель, продолжая толкаться внутри. Девушка не реагирует. Просто лежит и смотрит куда-то вдаль.        — Сука! — ругается через несколько минут. Вытаскивает член из девушки и отходит в сторону, натягивая штаны. — Нихуя не могу кончить! Неинтересно трахать бревно! Ты можешь, сука, — он поднимает ее голову за волосы, сам стоит над ней, склонившись, и всматривается в лицо: — хоть какие-то признаки жизни выдавать? Орать там, плакать, извиваться?!       Ева смотрит на него пустым взглядом, словно не понимает слов. Он отпускает волосы, и девушка ударяется головой об пол, как безвольная кукла.        — Тогда моя очередь, — отбросив окурок в сторону, Длиннолицый подходит к девушке.        — Удачи. Даже резиновую бабу поприкольнее трахать, — водитель отходит в сторону, закуривает и уходит дальше по помосту.        — Теперь мы только вдвоем, малышка, — он садится около нее так, чтобы коснуться плечом ее ноги. Девушка лежит на спине, оставив ноги согнутыми и выпирающими в небо. Волосы растрепаны, на лице ссадины.        — Что это было, там, в машине? Я думал, ты попытаешься выстрелить в меня...        Ева молчит. Длиннолицый несколько секунд смотрит на звездное небо, затем поворачивается к ней и полностью раздевает. Неспешно, аккуратно, любуясь каждым сантиметром кожи. Под неярким желтоватым светом фонаря ее кожа приобретает неестественный блеск. От нее слегка пахнет потом и еще чем-то непривычным, неизвестным. В некоторых отделах Нерв пахнет подобным образом. Это запах LCL, слегка уловимый теми, у кого хорошо развиты рецепторы. Только Длиннолицый ничего не знает ни о LCL, ни о рецепторах. Для него все это было не более чем машинами, в которые сажают детей "чтоб были", а сами управляют из своих лабораторий. Он не вникает ни в политику, ни в религию. Просто живет в свое удовольствие, женат, жену не любил. В двадцать два пришло время жениться, тогда на дворе стоял девяносто третий, каждый второй покупал себе мотоцикл, катал женщин, заводил семьи. Женился на ровеснице, но быстро потерял к ней сексуальный интерес, ему предпочтительнее оказались молоденькие девушки. Но не дети, дети были омерзительны и тупы, а вот такие как эта девушка-пилот приковывали взгляд. В отличие от своего коллеги, Длиннолицый не любил, когда ревут или вырываются. Ему просто хотелось наслаждаться. Рассматривать каждую клеточку девушек, гладить мягкую, словно атлас, кожу.       Он водит своими грубыми пальцами, испачканными в масле и краске, которые уже не оттирались, по плечам, груди, животу девушки; не спешит, в штанах приятно покалывает. Мысли постепенно сменяются только на одно.       Такие красивые синие глаза, черные волосы и бесконечная печаль на лице.       Мужчина проводит тыльной стороной руки по ее щеке. Девушка не сопротивляется, не плачет, не кричит. Она вообще жива? Да нет, вроде бы дышит. Грудь мерно то поднимается, то опускается. Сама девушка слегка подрагивает от прохладного ночного ветерка. Из-за мурашек кожа перестает быть такой приятной на ощупь и Длиннолицый разочарованно вздыхает, склоняет голову и опускается вниманием все ниже и ниже, разглядывает промежность, прикасается другой рукой к лобку, целует живот. Пятая чуть напрягает мышцы, а затем снова расслабляет. В этот раз он хочет, чтобы было по его: спокойно, сладко, с иллюзией согласия.       Длиннолицый снимает с себя штаны, остается в футболке, разгрузочном жилете, черных носках и ботинках. Берет руку девушки и кладет ладонь себе на член. Тут же накрывает волна блаженства, которое, казалось, он до этого не испытывал. Ему не хватало не грубости, ему не хватало именно этой красоты и юности. Вот бы юные девчонки сами на него вешались, сами были бы готовы отдавать себя, а еще лучше, если бы они отдавали невинность.       Рука безвольно соскальзывает и с каким-то неприятным звуком падает на деревянный пол. Точно куколка, даже не двигается. Делай, что хочешь. Длиннолицый еще несколько раз пытается положить ее руку, чтобы она сжала его член, но безвольная Ева даже не пытается подыгрывать. Разочарованно вздохнув, он встает и делает несколько разминочных наклонов. Почти в пятьдесят лет сидение на полу не идет на пользу скелету. Все уже давно побаливает, вместе со старыми травмами.       С высоты своего роста он разглядывает обнаженную девушку. Ее небольшие, но такие аккуратные, чуть желтоватые и подчеркнутые блеском света груди, ее плоский животик, тонкие ручки, еще не налитые бедра.       Вот бы она в него влюбилась. Бежала бы сама, искренне улыбаясь и излучая теплоту.       Длиннолицый наклоняется, опускается на колени, поднимает сначала одну ногу девушки, затем другую, кладет их себе на плечи и аккуратно входит. Внутри сухо и туго. Она не хочет. Не удивительно, но Длиннолицему все-таки хотелось бы войдя почувствовать, что его ждали. От перевозбуждения, он чуть ли не кончает, поэтому несколько секунд не двигается. Затем начинает медленно-медленно покачиваться и толкаться в ней. Красиво, тихо, слишком красиво и слишком тихо. Даже сверчков не слышно. И эту тишину разбивает телефонный звонок. Стоявший в стороне водитель отвечает:        — Да, да, уже везем, просто долго воевали с ней, она от нас по всему лесу носилась. Старались в целости и сохранности, — отложив телефон в карман, он кричит Длиннолицему: — Эй, давай закругляйся, нужно ее везти!       Идиллия нарушена. Он нехотя несколько раз толкается в девушке и вяло кончает. А так все началось, нет, надо было этому телефонному звонку все испортить.       Сперма вытекает из девушки, капает на пол. Как и в прошлый раз, ей бросают пачку влажных салфеток и бутылку воды, но она ничем из этого не пользуется — лежит на спине и смотрит пустым взглядом в небо. Водитель хочет ее ударить, раздражается, орет на нее, но Длиннолицый останавливает его занесенную руку и принимается аккуратно сам вытирать и одевать девушку. И именно в этот момент кончает еще раз, себе в штаны, уже по-настоящему. Осаживается на пол и тяжело дышит, растерянный и пораженный, испытавший блаженство.        — Да ебаный перец! Что ты там возишься столько времени?!       Полуодетая девушка лежит на спине, вокруг нее несколько скомканных салфеток и товарищ сидит на полу, раскинув ноги и тяжело дышит. Водитель нехотя подходит к ним, натягивает на девушку трусы и штаны, поднимает ее, закидывает на плечо и несет в машину. Ему тяжело, он стонет от болящей при каждом шаге лодыжке.       Длиннолицый приходит в себя, но ничего сделать уже не может. Теперь до дома придется ехать в мокрых трусах. Еще бы и жена не заметила, а эта выдра везде свой нос сует... Но и товарищу не скажешь о такой пикантной проблеме. Одно дело вместе насиловать девок, а другое признать, что ты напрудил в штаны от одного только вида и какой-то нежности к жертве. Засмеет ведь.        Они привозят девушку ближе к утру. Длиннолицый один тащится с ней наверх, придерживает ее в лифте, еле удерживается от желания поцеловать в губы — опасается камер, подводит ее к двери в квартиру и стучит. Дверь тут же отъезжает и его встречает встревоженная Командующая. Длиннолицый на секунду теряется — уж не заподозрила ли она чего? Да вряд ли девчонка ей рассказала, а если и рассказала, то ей не поверят. В этом плане они в любом случае в выигрыше — успокаивает себя. Произносит стандартные слова приветствия, пересказывает вымышленные события: долго искали, бегали по лесу, ловили, старались не навредить, получили укусы, а коллега вывихнул лодыжку, потому остался в машине. Кланяется и, оставив девушку со стеклянным взглядом в прихожей, уходит.       Ева ничего не говорит, проходит мимо Командующей сразу в комнату и падает в постель.       Магдалина несколько секунд смотрит ей вслед, затем на дверь, пытается сонным разумом осознать, что происходит. Проходит в комнату пилота и видит Пятую лежащей в обуви и в одежде.        — Ты настолько охамела, что даже ботинки уже не снимаешь?! — скрестив руки на груди и прислонившись плечом к дверному проему, строго и раздраженно спрашивает Командующая.       — Вы победили. Я больше не буду пытаться убежать. Я просто умру, — в каком-то забытье бормочет Пятая. Она и сама не помнит потом этих слов. Все, что произошло в этот день становится единым темным пятном и только саднящая боль в промежности напоминает о произошедшем.       Она снова им приказала, снова приказала это сделать. Разве можно продолжать любить этого человека? Разве можно продолжать жить после всего этого?