[Не] больно

      Командующая покупает несколько порций готовых роллов; на кассе рассеянна и отвечает на вопросы молоденькой девушки в кепке с двумя палочками над козырьком невпопад, забирает заказ и еще несколько секунд вспоминает, где оставила машину. Готовить сил нет, да и хочется как-то порадовать девчонку. Дома холодно и неуютно: налетевший циклон, задувает северным ветром в окна спальни. Оставив пакеты у входной двери, походит в свою комнату, закрывает окна и задерживается у зеркала — кажется, заметно постарела за эти пять лет.       Перекладывает роллы из коробок в тарелки — рутинная деятельность отвлекает, раскладывает керамические палочки, подготавливает соусницы и ставит два стакана для сока; садится за стол, но время словно останавливается и не двигается. Придет ли Пятая вообще?       Заставить себя заняться чем-то еще, разобраться или поработать — ни сил, ни желания. Она прокручивает в голове возможные варианты диалога и от этого становится все более напряженной. Нужно покончить с этим как-то. Встает и бродит по кухне, несколько раз подходит к окну, которое выходит на заброшенный пустырь.       Ева не хочет домой, но и одновременно понимает, что если не придет, то ее ждет очередное насилие. Убегать нельзя — правило, которое она уяснила. Вообще ничего, по факту нельзя, даже умереть просто нельзя.       Ветер треплет волосы, в городе темно почти как ночью, несмотря на далеко не поздний час.       Девушка переходит по мосту реку, на середине останавливается и подходит к перилам; внизу бурлит коричнево-желтая вода, грязная и пенистая; она на минуту задерживается. Если прыгнуть, умрет ли она? Если прыгнуть сейчас, то это единственный способ... Трясет головой, прогоняя подобные мысли, медленно отрывается от перил и, со вздохом приговоренного к пыткам, продолжает брести домой.       К восьми небо окончательно затягивается тучами и становится темнее, чем бывает ночами. Ева приближается к дому, вдыхает заряженный надвигающейся грозой воздух, бросает взгляд на темные окна дома — многие теперь уезжают из Пекина в страхе за свою жизнь — отворяет дверь подъезда, проходит в яркую парадную, щурясь и мысленно собираясь с духом.       После шести терпение Командующей лопается, закончив метаться по квартире, проверив каждый угол и даже протерев пыль, она звонит доктору Ёловой. Напряженное прослушивание гудков, Командующая постукивает костяшками пальцев по арке в кухню, пока Раиса не снимает трубку и не звучит ее хриплое «Да?». Фарбе проходит в кухню и садится за стол, уточняет, где Пятая и как давно ушла из штаба. Доктор отвечает, что отпустила Пятую буквально несколько минут назад. Врет. Она не знает, где сейчас Ева и как скоро придет, но считает правильным солгать. Миу ей ничего не рассказала, но что-то внутри подсказывает, что лучше соврать. Если девушка еще не пришла, то у нее есть на то свои причины. И если она все-таки решилась убежать, у нее будет хоть сколько-нибудь времени. Хотя Раиса и уверена, что Ева не будет убегать.       Щелкает автоматический замок квартиры, Командующая слегка вздрагивает, но чувствует некоторое облегчение, тут же сменившееся тревожным предвкушением разговора. Страшно.       Девушка молча разувается, за окном гремит гром, моет руки и направляется в комнату. Командующая ее окликает и зовет ужинать. Пятой приходится остановиться и зайти в кухню.       Фарбе сидит напротив арки, спиной к столешнице, плите и раковине. Перед ней на столе стоит несколько блюд с разными роллами и две пачки сока. Ева не хочет есть, действительно не хочет, не то состоянии, чтобы что-то жевать, помещать в себя, но Командующая настаивает, и Ева сжимается, опускает плечи. Очередного конфликта не переживет и, скрепя сердце, девушка садится за стол, палочками берет один ролл и, не макая его в соус, отправляет в рот. Вкусный. Но аппетита по-прежнему нет. Съев еще два кусочка, она складывает палочки и внимательно смотрит на Командующую.       — Извините, я правда не хочу есть. Спасибо, — хочет встать, но Командующая жестом останавливает:        — Мне нужно с тобой серьезно поговорить, — внутри все напрягается, натягивается невидимая струна, сама она к еде не притрагивается.       Ева садится обратно и поникает: разговор не предвещает ничего хорошего. Но что-то было странное в ее собеседнице — вечно холодное лицо теперь мягче и как-то... испуганнее? Пятая исподлобья смотрит на Командующую, пытается предугадать цель разговора.       — Я не знала, — неаккуратно роняет эти слова Фарбе.        — Чего вы не знали? — слегка боязливо спрашивает Пятая, снова берет палочки, уставляется на них.        — Что... — Магдалина вздыхает. Много раз крутила в голове нужные слова, правильное начало, а теперь ничего не получается, не может выразить мысли, обличить их в слова. Незаметно вытирает внезапно вспотевшие ладони о домашние штаны. — Что они с тобой сделают... сделали... — она быстро смотрит на девушку, та крутит пальцами палочку. Как сказать? Что сказать? Слова больно застревают в груди, мешают воздуху.       — Я не понимаю, простите, — бормочет Ева, разглядывая голубой узор на палочке. Не смотреть в глаза кажется более безопасным; включать идиотку даже не приходится — она не понимает, о чем речь.        Командующая набирает побольше воздуха в легкие, проталкивая застрявшие слова, заставляя их провалиться, а на их место прийти новым.        — Я не знала, что они будут тебя насиловать, — несколько торопливо проговаривает она. — Они все уже под арестом и будут наказаны по всей строгости закона, — слова выпадают на стол и звякают о тарелки.       Еве становится неуютно. За окном сверкает молния и на миг их оглушает раскат грома. Она откладывает палочки в сторону. Не хочется затрагивать эту тему, ровно, как и бередить раны. То есть как она не знала? А весь этот цинизм, ненависть, ее взгляд? Ева поднимает глаза и пытается угадать эмоции.        — Я не знаю, как это исправить. То есть... — Командующая снимает очки, откладывает их в сторону на столе, — как можно теперь помочь тебе. Я хочу донести тебе мысль, что я не хотела этого, не приказывала и... — она потирает виски, беря передышку, чтобы собраться с мыслями, надеется, что Пятая скажет хоть что-нибудь.       Ева молчит, в упор смотрит на Командующую, но почти не видит — перед глазами пробегают сцены насилия.        — Что сделать, чтобы хотя бы немного снять с тебя груз этой боли? — слова путаются, не вяжутся.        — Что сделать?! — Пятая вскакивает со стула и отходит к арке, закидывает растрепавшиеся волосы назад. — Вы серьезно?! — Пронзившая за окном небо молния отражается в синих глазах.       Магдалина испуганно смотрит на подопечную, струна внутри нее дрожит и подергивается.        — Да вы хоть понимаете, что со мной происходило?! — девушка мечется по пяточку между столом и аркой. — Вы хоть знаете, какого это понимать, что кто-то приказал тебя изнасиловать?!        — Расскажи мне, — тихо просит Командующая и, подперев рукой голову, опускает взгляд. Так будет лучше. Так будет правильнее. Пусть девочка все расскажет. Пусть переложит все это.       — А я расскажу! — Ева не видит и не слышит ничего кроме своих воспоминаний. — Они выволокли меня, посадили в машину, отвезли к каким-то гаражам. Там еще площадка деревянная, как будто специально сделанная! И чертов желтый адский фонарь. Эта гнида светила и светила, а ничего с ним не сделаешь. Ты видишь все, что происходит! Понимаете?! Я бы не хотела это видеть! Мне было достаточно того, что я чувствовала! Как они сорвали с меня одежду, как их похотливые глазенки рассматривали меня, как их грязные лапы трогали меня. А какие вонючие у них члены! Как будто месяцами не мылись, как будто специально изваляли их там, где погаже, чтобы засунуть мне в рот, чтобы засунуть в меня. Вы представляете, что такое, когда в вас суют, а вы не хотите? Как больно и как трет? Мне так больно от Ангела не было, как от них. Если вы думаете, что потом становится приятно, то вы ошибаетесь! Не становится. Становится с каждым движением все больнее и больнее, а плакать и кричать не можешь. И даже не потому что никто не придет, а потому что они уже всунули в рот. Этот вонючий, блевотный хрен. А внутри ощущение, будто наждачкой стёсывают всю слизистую. И ты давишься блевотой, слезами и соплями. Лежишь во всем этом дерьме, на дощатом, чертовски хорошо отполированном полу и чувствуешь, как нечто теплое разливается в тебе, и не хочешь этого. Не хочешь, чтобы это было в тебе! Чтобы эта мразь получала удовольствие, кончала в меня! А когда они еще и вдвоем попытались это сделать, я хотела только одного — умереть. Чтобы меня разорвало пополам и все закончилось. Но не кончалось! Они толкались, пихались, сопели, такие омерзительные и вонючие. И волосы потом все воняли, я несколько раз их мыла, хотелось отрезать их к чертовой матери прямо там! А мне просто бросили пачку салфеток и бутылку воды. Приводи, мол, себя в порядок и поедем тебя отдавать. Чего не убить было?! Вы знаете, что это за чувство, когда ты ждешь только одного — смерти?! Потому что не хочешь, чтобы наступал следующий день, чтобы была даже следующая секунда в осознании всего этого ужаса?! А когда тебя привозят домой, и ты в полубессознательном состоянии просто пытаешься хоть как-то мыслить и слышишь, что это им приказали. Приказали! Я знала, что вы меня ненавидите. Я не пыталась вам надоедать, я выполняла приказы. Но я сломалась, я устала и я получила. Я не думала, что вы настолько меня ненавидите. А в тот вечер поняла. И не было сил ни на что. Конечно, ни в какую школу я не пошла. Отправилась только в Нерв, к Раисе. Мне было так плохо и больно внутри. Я истекала кровью. Вообще удивлена, что я не сдохла где-то по пути от кровопотери, вам на радость! (Командующая вздрагивает, но головы не поднимает) я понадеялась, что второй раз этого не будет, что я успею сбежать. Хотя и делала все опрометчиво, но я не думала, понимаете, совсем. Я действовала импульсивно. О, да, я прекрасно знаю, что вы не признаете никаких эмоций, и эти действия для вас были как быку красная тряпка. Их теперь было только двое. Они вам не рассказали, как я выхватила у одного из них пистолет? Нет? (Командующая молчит) А я это сделала. Хотела застрелиться, настолько много было во мне отчаяния. Но даже между этими событиями я лезла в вашего чертового робота и шла работать! Стала ли я в этот момент хоть чуточку похожа на вас?! Я... — девушка прокашливается, — Они играли в благодетелей. Вернее один из них. Старался быть ласковым, чертов сукин сын! А мне было уже все равно, представляете? Я просто лежала и ничего не чувствовала! Ничего не осталось. Только вопрос: "за что мне это?". За что?! Да посмотрите на меня хотя бы!       Командующая сидит, опустив голову, уперев ее лбом о руку. Ева перегибается через стол и дергает ее за руку. Эмоции и адреналин переполняют, она не думает, что делает.       Ева видит лицо Фарбе, она вся в слезах. Все это время она бесшумно плакала? Ева на миг замирает, все еще держа руку, растерянная и усталая. Мгновенный выплеск, вспышка и ей становится спокойно и безразлично. Словно вся злость мигом выходит и остается пустота и усталость. Тебе тоже больно? Тебе, правда, больно за меня?        Миг проходит, Командующая вырывает руку и поспешно встает; стул качается и откидывается спинкой на тумбу. Этот грохот заполняет тишину, появившуюся в молчании. Она отходит к раковине, открывает воду, сжимает пальцами железные края мойки. Ее всю трясет, струны внутри натягиваются до предела, каким-то хриплым голосом она говорит, почти требует: — Продолжай.        Ева выпрямляется и наблюдает за ней стоя по другую сторону стола. С шумом на дом обрушивается лавина дождя, заполняя шуршанием промежутки в диалогах. Такая ситуация выбивает Пятую и желание давить и злиться дальше исчезает. Что-то живущее в ее сердце, в ее душе снова восстает. Она видит белеющие от напряжения пальцы, всполохи молний за окном, слышит буйство природы там, на улице, ощущая такой же ураган внутри себя.        — Вам и так плохо. Какой уже в этом смысл, — выдыхает чуть успокоившись.        — Продолжай! — Фарбе кашляет, хватает из мойки стакан, наливает в него воды; руки дрожат настолько сильно, что она с трудом удерживает пустой стакан.        — Если вы думаете, что этим можно нивелировать произошедшее, то ошибаетесь. Мне не нужно от вас страданий. Они ничего не изменят, — на выдохе произносит девушка.        — Я должна знать! — кричит Командующая. Струны лопаются. Все, что Ева говорила про нее и эмоции неправда, она также им подвержена, просто изо всех сил старается скрывать от других. Никто никогда этого не принимал, это всегда было лишним. А теперь все наваливалось неподъемным грузом. Пусть лучше она снова пострадает сама, чем окажется причастна к подобному; хочет забрать всю боль себе, замкнуть ее внутри, как делала это раньше, отдалиться ото всех, закрыться еще сильнее. Крепко сжимает стакан, тонкое стекло не выдерживает, вероятно, уже имеющаяся трещинка от нажима увеличивается и стакан рассыпается в руках, ссыпается осколками на пол; кровавые капельки летят за стекляшками вниз. Звон и треск, перемешивается с неутихающей грозой. Магдалина сжимает руку, инстинктивно или нет, но осколки впиваются в кожу, почти не приносят боли; она опускается на колени и крепко зажмуривает глаза, стараясь больше не плакать — запутавшаяся и раненая.        — Что вы делаете! — оттолкнув другой стул, стоявший с торца стола, напротив окна, Ева бросается к Командующей и опускается на корточки. Фарбе снова сжимает раненую руку, кровавые бусинки падают на осколки и кремовую плитку.        — Все хватит, это уже перебор. Это уже истерика, хватит! — Ева хватает ее за запястье, но она словно специально вырывается. — Не трогайте ничего, ради бога, — Пятая пытается остановить ее руки. — Хватит! Этим никому лучше не сделаете!       Не справилась с эмоциями. И даже боль в ладони не возвращает разум. Сидит и плачет. Как она могла не замечать? Как она могла позволить такое? Пятая обнимает ее, как-то неуклюже, отведя раненую ладонь в сторону. Стекляшки разбегаются по полу. Прикосновение к кому-то кажется таким непривычным. Со смерти Пат она не обнимала людей, и никто не обнимал ее. Ева все равно на расстоянии, ее правая рука ложится на плечо, а левая держит запястье; девчонка что-то просит, повторяет, но из-за бешеного пульса, постоянных раскатов грома и душевного отчаяния, Фарбе не слышит ничего.       Пятая отстраняется, переворачивает руку Командующей ладонью вверх и касается пальцев, совсем легонько, заставляя разжать их; внимательно рассматривает: несколько осколков впились в кожу и достаточно глубоко, парочка совсем на поверхности. Девушка встает на ноги, отпуская запястье, носком тапка отодвигает осколки под стол и удаляется к арке, на ходу наказывая:        — Сидите и ничего не трогайте!       Через несколько секунд возвращается с пинцетом, перекисью и бинтом. Присаживается на корточки, уверенно берется левой рукой за запястье, отвинчивает зубами крышечку от перекиси и поливает ладонь; рука дергается и Еве приходится приложить усилие, чтобы ее удержать. Она мягко улыбается, стараясь поймать взгляд Магдалины.       — Я знаю, что больно, но потерпите чуть-чуть, — отставляет баночку в сторону и пинцетом, аккуратно, поддевает самый крупный кусочек, со стекляшки бегут алые капельки, она отбрасывает ее в сторону и дует на рану; Командующая слегка вздрагивает и опускает глаза, рассматривает полоски на домашних штанах.       Захватывает пинцетом следующий осколок, тот уже глубже и его приходится аккуратно вытягивать, Ева снова дует на рану, хоть и понимает, что это глупость — можно так и заразу занести — но в детстве это всегда помогало, успокаивало. Приемная мать всегда дула на разбитые коленки и это, будто бы, помогало им болеть меньше.       Вытянув последний осколок, еще раз внимательно рассматривает ладонь; Командующая не шевелится; поливает еще раз перекисью и снова дует.        — Жаль, так нельзя на сердце, перекись налить и бинтом замотать, — произносит она и улыбается, смотря в лицо Фарбе. — Было бы проще во многом.        — Зачем ты... — Командующая поднимает взгляд и сталкивается с кристальной синевой глаз девчонки.        — Как зачем? Не оставлять же вас в таком состоянии, — мягко говорит Пятая. — Да и никого нельзя оставлять.       Фарбе не хочет осмысливать этих действий, не хочет принимать заботу, мечтает замкнуться в себе и убаюкивать свою боль как малыша, чтобы никто не мешал, никто не пытался помочь. Она не заслуживает, она никому не помогала, она причинила столько боли… Сдерживает стон, который Пятая расценивает как стон от физической боли.       Ева собирает перекись и пинцет, уходит с ними к аптечке и возвращается с ватой и йодом. Она не уверена в правильности своих действий, повторяет то, что обычно ей делала приемная мать. Удаляет излишки перекиси, смешанной с кровью, пропитывает ватку йодом и кладет на ладонь. Снова наклоняется и дует.       — Перестань…       — Я забинтую и все будет хорошо, не переживайте, — просит Ева и накладывает бинт. — Вам нужно отдохнуть, — встает на ноги и протягивает руку, чтобы помочь Командующей встать, та встает сама, хоть и видно, что это ей дается нелегко, Ева не убирает протянутую руку до последнего.       — Прости…       — Хватит! — строго отрезает девушка. — Этот разговор на сегодня окончен. Не хочу больше ничего слышать и вспоминать. Хорошо?       Командующая молча кивает и уходит в свою спальню, Пятая провожает ее взглядом и желает спокойной ночи.       Когда дверь комнаты Командующей закрывается, Ева отходит к холодильнику и садится на пол, прислонившись к нему спиной, вытягивает ноги и тяжело вздыхает. Замечает, что грома и молний больше нет, дождь тихо шелестит. Буря закончилась. Ева сидит так минут двадцать или тридцать, пытается собрать себя, заставить встать, взять веник, совок, подмести окровавленные осколки, вымыть полы, убрать еду — сделать все правильно.       Командующей, и вправду, больно за нее. Это греет душу.