[Не] больно

      Отвратительное чувство.       Ева лежит в постели и смотрит на матрас верхней кровати, положив ногу на ногу, слегка покачивает второй. Из Америки вернулись два дня назад и все это время она почти не спит, не может ни на чем сосредоточиться. Слишком много эмоций, глубокое осознание воскресшей влюбленности, созревшей в нынешнем возрасте и обстоятельствах. Она д е й с т в и т е л ь н о влюблена в Командующую и от этого факта не убежать. Накрывает лицо подушкой и стонет — сна ни в одном глазу, только одно единственное проклятое желание — быть ближе к Ней, общаться с Ней. Это ненормально, неправильно, но тот момент в номере, те разговоры пробудили, проявили все таящиеся внутри чувства. А по итогу, в Китае все ровно на том же месте — Командующая с ней так же холодна и сдержана. Те редкие минуты, что выпадают им, не удается потратить на нормальный диалог. Командующая возвращается поздно, обычно уставшая; на работе они почти не пересекаются, а Ева весь день мечтает о вечере, ждет его, несется домой почти бегом с автобусной остановки, но приходит в пустую квартиру. Расстроенно вздыхает и идет готовить ужин, врет, что задумалась и приготовила на двоих, и, если в первый день это кажется логичным, то на второй вызывает удивление и — Спасибо, конечно, но я не голодна. Ева с разочарованием заваливается в постель, не хочет ни музыки, ни фильмов. Нельзя быть навязчивой, нельзя! Переворачивается на бок и уставляется на другую кровать. Встать, выйти из комнаты, придумать предлог для разговора. Бросает подушкой в стену и садится. Нельзя!       Телефон издает тихий звук колокольчика, Ева тянется за ним и расстроенно вздыхает: Анжела. Избегать подругу, девушку, не выйдет. Какая-то чертовская западня: любить одного, быть с другим, потому что не можешь уже разорвать устоявшуюся связь. Потому что это неправильно и нечеловечно. Какой бы надоедливой и, зачастую, чересчур эмоциональной не была Анж, она не заслуживает такого. Попытка убить время, разобраться в себе, зашла далеко. Нужно расставить точки над i. Избегать вечно не получится, врать про занятость, искать какие-то несуществующие задания от Ёловой или Командующей, умолять Миу придумать что-нибудь, и ничего никому не объяснять.       Кладет телефон рядом с собой, так и не ответив на пятнадцатое сообщение. Быть сукой оказывается так легко: игнорировать влюбленного в тебя человека, не отвечать на простые сообщение, ничего не комментировать, избегать прикосновений. Ева знает, представляет, что вытворяет с душой Анжелы — нет ничего хуже непонимания, когда вчера все было отлично, а сегодня уже совсем не так, но не способна справиться с собой, не способна заставить себя сказать твердое «нет».       Стоит Командующей узнать о чем-то подобном, о возникших (пробудившихся) чувствах, она пресечет любое общение. Именно тогда, в школе, так все и закончилось — Ева стала слишком навязчивой, слишком милой, слишком общительной. Ведь Фарбе не идиотка, все поняла и отстранилась, ей было не до влюбленной в нее девчонки. В настоящем ситуация не изменилась. Только прошлое обратилось против Пятой и теперь, когда все хоть сколько-то наладилось, она снова все испортит своими эмоциями? Встает с постели и выходит в гостиную, пересекает ее и входит в кухню, щелкает выключателем.       Любая чертова любовь и привязанность несут в себе трагедию: холодность Фарбе, смерть Лайта, нападение террористов в момент, когда она наиболее сблизилась с Анж.       Собственный закон жизни — за счастьем всегда следует череда боли.       Проваливается в сон где-то под самое утро, раскрывает глаза под неприятный звонок будильника — боже, сегодня точно сменю! — выбирается в кухню после холодного душа, выглядит бледно и с кругами под глазами.       — Ну и видок, — усмехается Командующая, стоящая у окна и допивающая свой кофе.       — Доброе утро, — бормочет Ева и поправляет лямку майки, вечно сползающую с плеча. — Вы прекрасно выглядите, — бросив беглый взгляд на нее, говорит девушка.       — Я не хотела тебя обидеть или получить комплимент, — меланхолично замечает Командующая и отходит к раковине, споласкивает чашку.       Ева не понимает смысла этого утреннего разговора, но перед зеркалом замазывает синяки под глазами тональным кремом. Получается еще хуже. Махнув своему изображение — и так сойдет! — выходит из дома.       Сталкивается с Анжелой у подъезда и вынужденно идет с ней в школу.        — Мать поместили в больницу, — легко произносит Двадцатая. Ева удивляется и делает глоток теплой газировки, купленной Анжелой в круглосуточном магазине.        — Она перестала есть, дома просто сидела на диване. Даже на работу не выходит, — Анжела перепрыгивает ветку; они сворачивают в парк и присаживаются на лавку. — Отец ее, конечно же, избил, а она никак не отреагировала. Он испугался и вызвал врачей. Те сказали, что у нее что-то с рассудком. Отец наврал, что она сама себя избила, что стало еще одним аргументом в пользу ее возможного психического отклонения.       Сама себя избила, усмехается Пятая, жертва всегда ведь сама виновата, да?        — Анж, ты так легко об этом говоришь, — Ева допивает газировку и подносит бутылку к глазу, прищуривается и смотрит внутрь, — совсем недавно ты плакала, что боишься за Карлу, а теперь...        — Устала переживать за нее, — пожимает плечами девушка. — У меня есть ты, еще одна Ева, огромная и классная, — расплывается в улыбке.        — Поэтому ты считаешь, что можно не беспокоиться о матери? — убрав бутылку от глаза, слегка раздраженно уточняет Ева.        — Мне важнее та жизнь, которую мы можем выстроить с тобой, — Анж берет ее за руку, не убирая улыбку с лица. Счастье, предвкушение, одурманненость — Ева знает это лицо, у нее самой такое было; выдергивает руку, встает с лавки и отходит к урне, бутылка со звоном падает на дно.        — Ты ни разу не спросила, что я думаю на счет нас, — оборачивается к подруге. — Ты так уверена, что я планирую что-то с тобой? — искоса смотрит на нее.        — Ты меня не любишь? — обиженный детский голосок.        — Пойдем в школу, — с выдохом произносит Пятая и поворачивается к Анжеле спиной.        — Не хочу, — фырчит Анж и резко встает со скамейки. — Если ты меня не любишь, то мне нет смысла жить, а тем более учиться.        — Мне не нравится этот разговор, — Ева поднимает свой портфель с земли и направляется в сторону школы. Корит себя за такое поведение, но именно сейчас безмерная глупость Анж ее раздражает. Мать не игрушка, которую можно променять на любовь к кому-то; такое беспечное отношение к жизни.       Да знала бы ты, что такое настоящая боль! — и Пятая злится сильнее.       Анжела идет за ней, молчит и недовольно сопит, дышит в спину, иногда театрально всхлипывает; устав от этого Ева оборачивается и сдается — школу они сегодня прогуляют.       В конце концов, нет же ничего плохого во влюбленной девчонке, которая так за тобой таскается.       Напряжение между ними никуда не девается, Анжела забегает в какой-то ларек и покупает алкоголь. Поразительно насколько люди хотят нажиться, что продают алкоголь девушке в школьной форме.       Ева молчит всю дорогу, саркастично усмехается на довольное лицо Анжелы с бутылкой вина в руках. Какое-то дешевое, наверняка — почти разведенный спирт, с противным привкусом и кислотой.       Дома у Анжелы пахнет сигаретами и подгорелой едой. Ева скидывает туфли, ставит школьный портфель у стенки в прихожей и проходит вместе с девушкой в гостиную, садится на диван и терпеливо ждет, пока Анж возится с пробкой и штопором. Напиваться с самого утра, а потом идти домой, пропустив работу и пытаться вытравить запах алкоголя до того, как его заметит Командующая прекрасная идея, но Ева не останавливает себя, делает глоток из открытой бутылки и чувствует этот едкий кислый вкус, ощущение спирта и покалывание на языке.       Анжела делает около пяти больших глотков, начинает болтать без умолку, Ева постепенно хмелеет и поддерживает с ней разговор, напряжение растворяется под действием спирта. Двадцатая отставляет бутылку на пол, тянется к губам Евы, аккуратно целует и, получив ответ на поцелуй, выдыхает и окончательно расслабляется; расстегивает блузку Евы, поднимает лифчик вверх и прикасается губами к груди. Пятая чуть вздрагивает, но позволяет себя целовать. Внутри все больше разрастается ощущение того, что она предает сама себя. Тянется к одному, спит с другим. Именно так поступают взрослые, да? Ведь мало кому удается быть с тем, кого любишь. Юношеская любовь не проходит проверку жизнью, стирается в прах, оборачивается ненавистью, взаимными придирками и вечным — ты забрал(а) мои лучшие годы! Или совсем иная ситуация, как у Евы — ты не можешь быть с тем, кого любишь, потому выбираешь того, кто любит тебя, пытаешься обмануть себя — стерпится, слюбится. Насколько это правильно? Пальцы Анжелы проскальзывают под юбку, нащупывают через трусики клитор и чуть надавливают на него. Губы скользят по нежной белой коже, опускаются все ниже и ниже, вторая рука скользит по спине. Ева не возражает, не останавливает, но и не испытывает удовольствия, думает о своем, пытается заглянуть себе в душу, понять, какой путь для нее верный. В этот раз она не проявляет инициативы, отдав все права подруге, откидывается на спинку дивана, предварительно позволив снять с себя блузку, и ощущает спиной шершавую поверхность засаленной мебели. Анжела отодвигает пальцем трусы Пятой и двумя пальцами проникает внутрь, медленно вращает там, губами тянется к губам, целует, проникает языком в рот, проводит по зубам, сплетается с языком Евы, обволакивает, словно танцует парой. Движения становятся более быстрыми, но менее приятными. Ева хочет отстраниться, но Анж наваливается на нее, не давая шевельнуться. Коленом она раздвигает ноги шире, чтобы появилась возможность двигаться быстрее. Неужели самой Анжеле нравятся такие быстрые и грубые действия? Ева делала с ней совсем иное. Кажется, будто она просто копирует увиденное то ли в порнографии, то ли получив урок от своей американской girlfriend. Ева чувствует дискомфорт, но пытается внушить себе, что это лишь потому что, она недостаточно любит — вообще не любит Анжелу, возможно, она не склонна к сексу с женщинами — все-таки не лесбиянка. Но стоит образу Командующей появиться, Ева испытывает нечто непонятное, старается немедленно избавиться, выбросить это из головы. Это ошибка! Все это бесконечная ошибка!       Анжела устало отдаляется и прислоняется плечом к спинке дивана, игриво и победно смотрит на Еву, как бы ожидая подтверждения. Пятой не хочется расстраивать, не хочется повторения и она улыбается, слегка кивает и поправляет трусы.       Двадцатая поднимает юбку, ловко стаскивает с себя белье и бросает на пол, берет левую руку Евы и подносит к промежности. Пальцы чувствуют пульсацию и влажность, Пятая усмехается и медленно, аккуратно проводит пальчиком по набухшему клитору, Анжела вся вздрагивает и подается вперед, жадно втягивает воздух и чуть стонет. Щелчок в замочной скважине заставляет Еву отнять руку и насторожиться. Анжела открывает глаза и недовольным взглядом смотрит на любимую, в момент все осознает, слетает с дивана, поднимает с пола белье и забрасывает его за диван, входная дверь хлопает, и в прихожей раздаются шаги. Анжела и Ева наспех застегивают пуговицы блузок, поправляют юбки; на пороге комнаты появляется мужчина, Пятая поднимает глаза, собираясь что-нибудь соврать, и узнает его. Их взгляды сталкиваются. Ее и того мерзкого, жестокого типа, дважды изнасиловавшего ее.        — Какого черта ты не в школе?! — рычит он, обращаясь к дочери. — Чем вы тут занимаетесь?!        Еву всю трясет. Он и есть отец Анжелы. Он отец Анжелы. Он. Отец. И его чертова дочь прикасалась к ней. Только что. Мерзкое отродье получившееся из его спермы.       Пятой отвратительно: кружится голова, к горлу подкатывает ком тошноты, в ушах звенит, тело почти не слушается. Она с трудом встает с дивана, ощущая прилив сил, ненависти и бесконечной злости, срывается с места, отталкивает мужчину в сторону, надвигает туфли, хватает портфель и выбегает из квартиры, не захлопнув дверь. Перепрыгивает ступеньки, летит вниз, почти падает, цепляется за перила, сплевывает слюни, бежит дальше, нога соскальзывает и девушка срывается вниз, стесывает колени, ставит огромный синяк на бедре, обдирает ладони в тщетных попытках зацепиться хоть за что-нибудь. Злится, шипит, ненавидит этот дом. Почему эти двое прикасались к ней?! Почему она позволила ей прикасаться к себе?! Хочется сорвать с себя кожу, вынуть свои внутренности, промыть их в кипятке и хлорке.       Вбегает в квартиру, туфли разлетаются в разные стороны, бросает портфель на полу, тот расстегивается, и несколько распечаток высыпаются на пол, падает на диван, включает телевизор и прибавляет звук на максимум — заглушить боль — кричит и заливается слезами, сучит ногами и руками, мечется. В какой-то момент замирает, теряет все силы, проваливается в болезненный сон, сворачивается калачиком и плачет. Ей кажется, что они снова и снова прикасаются к ней, тянут свои руки из темноты, улыбаются, облизываются, раздеваются.        Командующая входит в квартиру, ужасается громкости, наступает на распечатки, быстро разувается и проходит в гостиную, включает свет.       — Пятая! — Но перекричать не удается. Проходит к дивану и, видя свернувшуюся девчонку, берет пульт и убавляет звук до 8 пунктов. Резкая почти тишина режет уши и ей требуется несколько секунд, чтобы заговорить.        — Пятая, я жду объяснений, — встает возле дивана, скрестив руки на груди, смотрит сверху вниз на несчастный свернувшийся комок; девушка не отвечает. — Что с тобой? — смягчается. — Ты никогда так не вела себя, что произошло? — наклоняется к Пятой, затем садится на краешек дивана у головы девчонки. — Эй, да что с тобой?       Шикинами ни разу на ее памяти не была такой. Ангелы не нападали, что могло заставить ее превратиться в комок боли и отчаяния? Ссора с подружкой? Сомнительно, даже после смерти Лайта она так не плакала, по крайней мере, на виду. Насколько же эта девчонка сильная, если подобное переживала сама?        — Да что с тобой?! — уже с некоторым нетерпением снова спрашивает Командующая.        — Ненавижу их, омерзительно, что и она прикасалась ко мне, — сквозь слезы и всхлипы произносит Ева, Магдалина понимает через слово.        — Кого?       Ева приподнимается, почти ничего не видя от слез и больной головы, тянется к Командующей и ложится головой той на колени. Не осознает, не понимает, ищет защиты и теплоты. Магдалина вздрагивает, поднимает руки, но не отталкивает, позволяет так лежать, но сама не прикасается. Ждет несколько минут, после чего настойчиво просит либо объяснять, либо прекращать. Пятая молча встает, убирает с лица прилипшие мокрые волосы, выходит в прихожую, собирает бумаги, портфель, ставит на место туфли — Командующая сидит на диване не шевелясь — уходит в комнату и падает на кровать. Она не может объяснить, не может рассказать, не знает, как облачить произошедшее в слова, как найти понимания и тепла. Она совсем одна. Теперь точно.       Школу снова пропускает, из комнаты выходит, как только слышит щелчок замка; готовит завтрак, лениво съедает его, подметает, протирает пыль, моет ванну, туалет, полы, плиту и все раковины. В комнату Командующей не суется. Около двух уходит в магазин, покупает продукты на ужин и взгляд падает на заварные пирожные от новой пекарни, покрутив их в руках, кладет в тележку и идет на кассу. Кажется, под праздник фонарей, когда все уже покинули класс, а профессор Фарбе проверяла тетради, Ева и узнала о том, что она любит заварные пирожные — в них особый крем. Моя бабушка по отцу пекла подобные. Я обожала их в детстве. А потом жизнь поменялась, я уехала из Грузии, и стало уже не до них. Если вижу, то покупаю, сама я печь не умею, да и не люблю готовку. В тот день она потратила все время после школы на походы по магазинам и поиски, но ничего не вышло. А сейчас, спустя столько лет, стоят на витрине и глядят на нее — помнишь тот разговор?       Командующая возвращается не в духе. Получив сообщение из школы о пропусках Шикинами и плохом среднем балле, она понимает, что все легко может кончиться отчислением. Переступив порог, и не разувшись, зовет девчонку и отчитывает. Громко, строго, хлестко, не позволяя и слова вставить в свою защиту. Пятая слушает воспитательный монолог, подавляя чувство ненужности и страха. Но стоит Командующей на секунду замолчать, Ева почти кричит, выпускает свою боль, отчаяние, одиночество — говорит сбивчиво, непонятно, почти плачет. Ей хочется защититься, обелиться, стать лучше, объясниться, но именно последнее у нее не получается. Слова сворачиваются как подожжённая бумага, закручиваются и за секунду рассыпаются в прах. Она теряет нить, забывается и не успевает остановиться.       — Я с тобой тут нянчилась, а ты мне хамишь! С тобой нельзя выстраивать добрые отношения! Ты отвратительная невоспитанная девчонка! — злость протягивается сквозь слова, тянется к Пятой, закручивается петлей неотвратимости на шее.        — Если бы вы хотели услышать меня, вы бы услышали! — уже не кричит — орет, отчаяние, ничего не получается, все снова ломается. Она сама снова все портит. — Но вам плевать! Вы думаете только о себе и о работе! А вдруг я не смогу пилотировать или отупею, если меня выпрут из школы?! Так?! Да к черту вас! — Ева хватает телефон, прыгает в школьные туфли — единственное, что надевается быстро и легко, хлопает рукой по кнопке электронного замка, чтобы тот открылся и вылетает из квартиры, бесконечно ненавидя себя.        — Не смей убегать! Ты пожалеешь об этом! — кричит ей вслед Командующая.       Ева бежит к пожарному выходу, сбегает по лестнице; колени и бедра ноют, десять этажей вниз в неудобных лодочках, но никакого лифта, хоть и понимает, что Командующая за ней не погонится. На улице влажно и душно, дождь обещали с утра, но он так и не случился.       Это было ошибкой и Командующая понимает, когда дверь за Пятой закрывается. Не стоило кричать на нее, обвинять, сначала необходимо было выяснить, что с ней случилось вчера, но время не вернешь назад. Злится. На себя, на девчонку. Связывается со службой безопасности Нерв, с другим отделом, где работает отец Двадцатого дитя, просит, почти не требует, найти Пятую и привести домой. Без эксцессов. То, что случилось тогда не повторится — тот отдел расформирован, виновники в тюрьме. Ничего не случится. Но неприятное предчувствие все равно закрадывается, Магдалина прогоняет его как надоевшего пса, наконец, разувается и проходит в кухню.       Отбежав на некоторое расстояние от дома, Ева замедляется, садится на лавку и запрокидывает голову. Ни одной звезды, может дождь все же пойдет? Прохлада вечера ластится как дворовый кот, забирается под растянутую футболку и надежно поселяется мурашками на спине. Смешной вид, думает Ева, обтягивающие спортивки, растянутая футболка как будто отнятая у толстого мужика, и школьные коричневые туфли-лодочки, опухшие красные глаза, синяки от бессонницы, дрожащие руки. Не девочка, а недоразумение. Сжимает пальцами края деревянной лавки, втягивая влажный воздух и улавливая запах с очистных сооружений. Нужно возвращаться. Хлопает ладонями по лавке, но не встает. Это было ошибкой, она не контролировала себя, нахамила, убежала. Встать, дойти, извиниться, скрыться в комнате и не попадаться на глаза, надеяться, что ее простят, и больше никогда не пропускать чертову школу. Опускает голову на колени и в таком положении сидит несколько минут; возле нее тормозит черный внедорожник с логотипом Нерв. Ева не поднимает головы, не связывает пустой внедорожник со своим побегом, смотрит на асфальт в оранжевом свете фонаря. Два плечистых человека в форме вырастают возле нее, она понимает, но уже слишком поздно — ее поднимают под руки и волочат в автомобиль. Безжизненная тряпичная кукла, вот кто она в их руках. Кричать, вырываться, плакать она больше не будет. Отец Анжелы ухмыляется, специально наклоняется, чтобы заглянуть в глаза. Ее сажают в середину, сами садятся по бокам; за рулем мужчина, которого Ева до этого не видела.       Девушка не шевелится. Эти трое отпускают сальные шутки, поддевают друг друга, курят прямо в машине; отец Анжелы смеется противно, будто скрипучая пружина. Едут минут пятнадцать от силы, останавливаются у площадки, гасят фары и выключают двигатель. Хлопают двери, звучат смешки, брань, шипит открытая банка пива, ее тянут за плечо, выволакивают из машины, подводят к помосту и толкают на него. Больно ударившись коленками, она поднимает голову и видит Длиннолицего, он стоит под фонарем и улыбается; Проспиртованный с открытой банкой пива, поглаживает свой живот, что-то оживленно говорит отцу Анжелы и делает и глоток.        — За то, что ты, маленькая шлюха, нас сдала, мы тебя накажем! — отец Анжелы бьет ее в живот. — Я-то не пострадал, а вот моим друзьям пришлось много потратить, чтобы откупиться. И, если хочешь знать, твою дурную подружку я уже избил, а она ныла и звала тебя, — еще удар. Нос ботинка больно вонзается в ребра, Ева задыхается от отчаяния. Замахивается еще раз, Длиннолицый подходит, кладет руку на плечо и оттягивает его в сторону, качает головой.        — У тебя есть взрослая дочь? — изумляется Проспиртованный заплетающимся языком.        — Да, тупая сука. Бесполезное существо, которое теперь сделали пилотом. Да не держи ты меня, педик! — стряхивает с плеча руку Длиннолицего. — Видимо в пилотов берут только таких, чтобы, наверное, как пушечное мясо были. Еще, представляешь (пока он говорит, Ева хочет уползти, но другой мужчина не дает ей этого сделать, садится на корточки и стаскивает с нее штаны) кичится этим, что вот она пилот, а я, по ее словам, только до охранника смог дослужиться. Да я в Америке лучшим полицейским был! Пока одна такая же сука не стукнула, что якобы я малолеток трахаю. Было дело, им вроде даже и четырнадцати не было, но, черт подери, эти девахи выглядели на все двадцать и сами вешались на меня. Знаешь, какой я там красивый был? И я, сука, уверен, что меня просто оклеветали, не могло быть ей меньше двадцати!        — Да завали хлебало! — рычит на него четвертый мужчина, справившись со штанами девчонки. — Всрались нам твои истории. Трахнем девку и ты ее отвезешь обратно. А лучше вообще ее прикончим, скажешь, что не нашел.       Ева сжимает в руках мобильник, по дороге, украдкой, она глянула на него — сети не было, здесь появилась, пусть и слабая. Переворачивается на бок, быстро открывает сообщения и набирает: "Какая же вы все-таки сука!" и нажимает "Отправить". Мир сужается до маленького экрана и нескольких букв, в которые она вкладывает всю свою боль. Завидев телефон, Длиннолицый выбивает его из рук, тот проезжается по деревянному полу и останавливается на середине площадки. Мужчины оттаскивают девчонку подальше от фонаря. В тени стоит еще один, в спортивных штанах и олимпийке, кажется, морщится, вступает в словесную перепалку, требует прекратить, но его никто не слушает, осаживают, оскорбляют. Ева примерно помнит его: он всегда в стороне, всегда что-то говорит, но ничего не делает.       Оставшийся на середине помоста телефон отчаянно вибрирует. Отец Анжелы подходит к нему и давит каблуком ботинка, тонкий пластик скрипит и рассыпается, вибрация прекращается.       — Моя идиотка, небось, тебе названивает! — приближается к Еве, та замирает, стиснутая в объятья другого мужика. — Что вы там делали, а? Вы две чертовы лесбиянки? Конченные? — он сыпет проклятьями и оскорблениями, пока его не прерывает противный писк служебного телефона. Мужчина достает из нагрудного кармана и щурится, пытаясь всмотреться в цифры, жестом приказывает молчать Длиннолицему и Проспиртованному, спорящим о гомосексуальности.        — Фарбе звонит, надо ответить, сказать, что я еще не нашел девчонку, — сверкает на них глазами, нажимает кнопку принятия вызова, но не успевает и слова сказать, как Ева кричит настолько громко, насколько может:        — Скажи ей, пусть приезжает и посмотрит! Ей же это нравится! Пусть лично присутствует при этом! Я покажу вам и ей шоу!       Длиннолицый и Проспиртованный, как по команде, оказываются возле нее, кладут ладони ей на рот, шипят и злятся. Одного из них она кусает, Длиннолицый ойкает, но руку не отнимает. Отец Анжелы хлопает себя по лбу, ненавидит окружающих его полных дегенератов, не знает, слышала ли Фарбе что-то, но крик, пусть и неразборчивый, она не могла не услышать. Он врет, что девчонку нашли, но она вырвалась и убегает, они как раз ловят ее.        — Да что вы, ничего мы ей не сделаем! Конечно нет... Да что вы говорите? Какой отдел? Обижали? Ой, ёй, ёй, — цокает языком и качает головой. — Нет, вы нам можете доверять, мы такого не сделаем. Мы пытаемся ее поймать, а она кричит, что не хочет и пытается сама покалечиться, а потом и нас покалечить... Вы же понимаете: у меня самого дочка... подростки такие подростки. Они еще, вроде, поругались между собой. Вы уверены, что нам стоит ее ловить? Может отпустить? Сама перебесится... Ох, я понял, конечно. Что?.. Сами приедете? Да зачем вам в такой час еще и время тратить?.. Да... Мы тут в лесу, да, я пришлю координаты, — отключает связь, сплевывает и отчитывает своих дебилов. — Фарбе сказала, что припрется сейчас сюда, — добавляет он.        — Девку придется убить, — говорит Длиннолицый вмиг превратившийся из самого мягкого из них в стальную статую, почти на шарнирах, с электронным, мрачным голосом.       От Длиннолицего Ева подобного не ожидала, подтянула ноги к себе и сжалась в комок.        — Иначе разболтает все, конечно. Надо как-то обставить так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Не можем же мы ее пристрелить тут к чертовой матери, — фыркает отец Анжелы.        — Через сколько она будет? — уточняет четвертый мужчина.        — Сказала, что где-то через час.        — Трахнем и придушим, — предлагает Длиннолицый.        — Ты живодер. Это тебе не курам шеи ломать. Это человек. И как ты потом мне экспертизу предлагаешь пройти? Увидят же, что она не своей смертью... — отец Анжелы приближается к ним, от его шагов помост приобретает небольшую вибрацию; Проспиртованный, стянув с себя штаны вместе с бельем, переворачивает девушку на живот и пытается войти в нее. Пятая не сопротивляется, закрывает глаза и глубоко вдыхает — целого часа им хватит не только изнасиловать ее, но и убить. В голове все еще бьется мысль, что Командующая делает это специально.        — Там, в километре отсюда, река вонялка. Сколько туда уже тел сбросили, я сам не знаю, мне рассказывали, — говорит четвертый, удерживая руки девушки, — никого не нашли. Скажешь, что убежала. За час как раз нормально. Вы за ней по лесу гонялись, а она в реку прыг, да и дело с концом. Предварительно придушим, — его голос простой и пустой, не запоминающийся.        — Мужики, а не перебор это? — пыхтя, спрашивает Проспиртованный. — Мы ж обычно без мокрухи и так уже попали раз, — он двигается все быстрее и быстрее, но кончить не может.        — Кто бы, епт, говорил! Сам первым делом трахаться полез! Если мы ее оставим, она разболтает, тем более Фарбе уже не поверит нам, — рычит отец Анжелы, расхаживая по помосту.        — А я говорил, что не стоит этого делать, — вмешивается молодой человек из тени.        — Ты, сосунок, вообще молчи. Удивлен, что тебя тогда не загребли!       — Любое зло должно быть наказано, — хмыкает он. — Жаль только девушку.        — Раз жаль, так иди, погладь ее, хоть тело женское почувствуешь! — презрительно фыркает Длиннолицый.       Площадку озаряет свет фар, мужчины напряженно оборачиваются. Тринадцать минут — Длиннолицый бросает взгляд на электронные часы на запястье. У них же был час. Длинный черный тонированный внедорожник останавливается позади их машины.       Ева радостно и победно улыбается.       — Приехала посмотреть!       Проспиртованный вытаскивает член и быстро натягивает штаны.       Пассажирская дверь внедорожника открывается, полы длинного черного плаща свешиваются вниз, Командующая выходит из машины, захлопывает дверь и делает четыре шага к площадке. Белые кроссовки ступают бесшумно — Ева подмечает это, потому что впервые видит ее не на каблуках, спортивные штаны и развивающийся на ветру плащ. Четыре шага. Проспиртованный только успевает надеть штаны, как…