[Не] больно

      Пятую выписывают через пять дней. В сознание она приходит уже на следующий день, но ее продолжают лечить и наблюдать; девушка протестует и просится домой, но люди в белых халатах холодны и неумолимы. Ей не дают никакой связи, заставляют лежать, проводят тесты, снимают показания, делают записи. Ева замечает течение дней только по разным медсестрам, дежурящим сутки через трое; в ее палате нет окна, только белесый свет, который приглушается в ночное время. Большую часть суток она спит, находясь под действием лекарств.       На пятый день приходит Ёлова, говорит спокойно, слегка снисходительно (этот тон Еве не нравится) — с тобой все хорошо, но я бы советовала после всего посетить психолога, Линг Чо отличный специалист — протягивает карточку с написанным иероглифами именем и фамилией, номером блока и палаты, в которых она принимает. Шикинами интересуется: мог ли кто-то ее посещать, доктор пожимает плечами и говорит, что, наверное, да. Порывалась Миу, но у нее оказалось слишком много работы, а Анжелу не допустили. Девушка вздыхает — Командующая так ни разу и пришла.       Дома пахнет мылом и парфюмом Командующей. Ева непроизвольно улыбается, перешагивает порог и больше втягивает домашнего воздуха. Скидывает туфли и подмечает, что полы не мылись давно; проходит в кухню и обнаруживает несколько чашек в мойке, на столе пустую испачканную тарелку и столовые приборы; пересекает гостиную, с дивана свешивается плед, между ним и журнальным столиком валяется подушка.        — А мне бы влепила за такое, — говорит вслух Пятая, завязывая волосы в хвост. С душем придется повременить. Проходится по квартире, собирает вещи и раскладывает их по местам; обнаруживает несколько футболок Командующей в разных частях квартиры: вроде такая аккуратистка, а тут как будто ураган прошел.        Как она вообще?        Не зная, что делать с вещами, Ева сначала хочет положить их в шкаф, открывает его: там царит идеальный порядок, нарушать который не поднимается рука. Может эти футболки до стирки не дошли? И Ева бредет с ними в ванную, чтобы забросить в корзину с грязным бельем, проходя мимо комода в комнате Командующей, цепляется взглядом за папку, лежащую там. Ни в коем случае нельзя этого делать, но она кладет одежду на пол, подходит и открывает папку. Кажется, ничего важного и интересного: сведения о Евангелионах, пометки, формулы, расчеты. Только на снимке, прикрепленном скрепкой, явно прототип, но должна ли Пятая рыться в этом? Решив, что нет, поднимает с пола одежду и относит ее в стирку, стаскивает с себя свою, закладывает все вместе, засыпает порошок, выставляет режим и запускает стиральную машину. Перебирается в кухню: моет посуду, расставляет тарелки по местам, моет плиту и столешницы; протирает полы во всей квартире, предварительно пройдясь по ним веником. Устало опускается на диван, поправляет хвост и чувствует голод.       В холодильнике пусто, только на полке завалявшийся позеленевший кусок сыра и пустая коробка из-под молока. Ева проверяет баланс своего счета, рассуждает, что денег ей хватит и можно закупить продуктов, с сожалением смотрит на душ, в котором все еще не побывала, переодевается в простенькое платье и идет в ближайший магазин.       В супермаркете глаз падает практически на все, получается огромная тележка, касса пикает, кажется, миллион лет, счет выходит немаленький, а полных пакетов оказывается три. Солнце светит высоко в небе, Ева останавливается на парковке, среди машин и ставит пакеты на землю. Три пакета, две руки, смеется в голос от самой себя.        — Девушка! Эй, девушка! — к ней бежит и машет рукой какой-то парень. Пятая различает его как белоснежное пятно с всклоченными каштановыми волосами, солнечный диск бросает свет ему в спину и лица не разглядеть.        — Вы мне показались знакомой, — улыбается он, остановившись возле нее. Шикинами всматривается в лицо — определенно виделись, но не может припомнить, где.        — Бернард, — протягивает он руку, и Ева вспоминает, почти дергается, но подает руку, пожимает.        — Как ваше самочувствие? Вижу, — он оглядывает пакеты, — вы попали в забавную ситуацию.        — Да, что-то в этом роде, — небрежно бросает девушка, но волнение обволакивает ее.        — Позволите вам помочь? — искренняя улыбка и слегка щенячий взгляд зеленоватых глаз. Ева сдается, кивком соглашается и смотрит, как он наклоняется и поднимает все три пакета. Идти с пустыми руками кажется неправильным, но она не готова отбирать у него сейчас один из пакетов, не готова быть так близко с человеком с помоста.        — Я бы хотел извиниться, что не решался что-то сделать.        — Давай...давайте не будем об этом. Я благодарна за помощь, но от беседы хотела бы отказаться.       Молча проходят раскидистые дубы, выходят на пустырь, ведущий к дому. Ева нарушает молчание:        — Какая официальная версия?        — Перестрелка. Мы с напарником приехали на место, а там другие. Они напали на нас, мы отбивались, напарника застрелили, когда он перестрелял почти всех. Я себе геройств приписывать не стал.        — Вы отдали все лавры самому мерзкому типу, — презрительно произносит пилот.        — Я был растерян и не претендовал на них. Не мог же я рассказать правду. Да и он отец второго пилота. Как там ее? Анжела? Пусть девочка думает...        — Нет! — перебивает Ева. — Я хочу, чтобы она знала, кто она и чье она дитя!       Бернард останавливается и мнется:        — Но тогда под удар попадет Командующая, чего не хотелось бы.        — Поэтому я проглочу эту правду, — Пятая тоже останавливается, но на три шага впереди, не оборачивается.        — Вы не злитесь на Командующую?        — Я же сказала: не хочу этот разговор. Спасибо за помощь, — возвращается, забирает пакеты, — дальше я дойду сама.       Дома кажется безопасно и спокойно, бросает взгляд на часы: без четверти три, раскладывает продукты, ставит закипать воду, подготавливает сковородку; череда бытовых действий успокаивает. Засыпает ингредиенты для супа в кастрюлю, берет молоточек и отбивает мясо.       Она не сможет работать с Анжелой. Ни за что и никогда.       Удар по мясу.       Чертова Анжела.       Удар.       Щелчок электронного замка, Ева вслушивается, застыв с молоточком, крепче сжимает его — начало четвертого, слишком рано для Командующей — высовывается в прихожую, прижимаясь щекой к арке.       В дверях не менее удивленная Командующая, с легким недовольством на лице.        — Ты уже здесь?       Ева тушуются, пугается еще больше, слегка кивает, отчего короткая прядь выбивается из хвоста и щекочет глаз.        — Черт возьми! Я же собиралась к тебе машину отправить. Совсем вылетело из головы, потеряла счет дням. И дома был бардак, — сокрушается Командующая, наконец, войдя в квартиру и позволив автоматической двери закрыться. — Это чертовски ужасная неделя. Просто отвратительная.        Пикает стиральная машинка.        — Стирка? — удивляется Магдалина, заглядывая в ванну.        — Ну да, я собрала все и загрузила. В целом прибралась немного, вот... — Ева перекладывает молоточек в другую руку, полностью выходит из кухни и глупо улыбается, ей безумно хочется смеяться.        — Ужас какой. Ты же не думаешь, что я специально тебе все это оставила?        — Полагала, что это намек "хватит валяться на больничной койке и пора делать дела по дому", — пожимает плечами Пятая.        — Издеваешься. — Командующая бросает ключи от машины на комод, разувается, проходит в ванную и споласкивает руки. — Я, правда, была уверена, что завтра третье и завтра тебя выпишут. Как раз думала прийти сегодня пораньше и навести здесь порядок. Как ты до дома добралась? — выходит в прихожую с полотенцем в руках и смотрит точно в глаза Пятой; шипит убегающий из кастрюли суп и Ева тут же срывается с места, убегает убавлять жар плиты.        — Боже, ты там еще что-то и готовишь...       Весь вечер Командующая наигранно сокрушается оставленному бардаку и уверяет, что никогда такого не было, а тут произошло случайно, и вообще — это все барабашка. Смеется и стаскивает кусочек мяса со сковородки, Ева ворчит, что оно еще не до конца готово, Командующая обжигает пальцы, но все равно не сдается, почти играет с Пятой в счастливую семью. Ева подтрунивает Командующую, рассказывает про плед и подушку, разбросанные по комнате, преувеличивает масштабы оставленного бардака, берет слово, что однажды и ей простится нечто подобное.       Ближе к ночи, когда вся посуда после ужина вымыта и убрана, Командующая сидит на диване и смотрит телевизор, потягивая приятный чай, Пятая входит в гостиную и гасит свет в кухне.        — Командующая, — вздыхает она. — Я бы хотела с вами серьезно поговорить.       Магдалина напрягается, лицо чуть заметно вытягивается и серьезнеет, поворачивается к Пятой, свободной рукой нажимает на пульте убавление громкости. Понимает, чувствует, что разговор не сулит ничего хорошего, что время смеяться прошло.       Девушка проходит к дивану, встает возле двери в комнату пилотов, ее лицо, в свете экрана телевизора, кажется жестким, мрачным, с натянутой маской боли; Фарбе глазами следит за ней, разворачивается, садится ровно, пытается угадать, о чем пойдет речь.        — Я не хочу, чтобы Анжела оставалась здесь. Я категорически отказываюсь сражаться с ней вместе, ходить в школу, если она там будет, проходить синхротесты и обучение, — скрещивает руки на груди, глаз не видно, но Командующая уверена — в них холодная сталь.        — Сейчас она в психиатрическом отделении Нерв. Вполне вероятно, что она сошла с ума и теперь бесполезна как пилот. Не волнуйся, я постараюсь ее отделить от тебя. И даже, если комитет будет настаивать на ее возвращении, вы будете раздельно. Но вы так вроде бы дружили, что между вами произошло? Почему она саботировала операцию и... — по выражению лица Евы, Командующая понимает, что спросила лишнее. Уж кому как ни ей знать, когда человек не хочет, чтобы его секреты были раскрыты. Теряется, опускает плечи и втягивается сама в себя.        — Мы не дружили. Я убивала ею время. Использовала ее, — жестко говорит Ева, отходит к окну, отдергивает темно-зеленую штору и смотрит на пустырь. — Я отыгрывалась на ней. Мне нравилось, что она бегает за мной, как собачка. Возможно, сначала мне стало ее жаль: сложности в семье, неприятие в школе. А потом я поняла, что с ней что-то не так, что она безумно эгоистична. И я продолжала подыгрывать ей, просто, чтобы кое-что проверить, кое-что понять для себя. А потом я увидела ее отца. Он был наиболее жесток, — Ева сглатывает и замолкает, сжимая штору.        — Он был среди них? — почти шепчет Магдалина.        — Еще как! — девушка разворачивается настолько резко, что отпущенная штора колышется от образовавшегося ветра, подходит к дивану почти совсем вплотную: Командующая подвигается на другой край, освобождая место.        — Все три раза этот мерзкий тип был там. Все три раза он хотел это сделать. И первые два ему удалось. На третий не успел, он все сокрушался, что я теперь все разболтаю! — слова царапают, обжигают, искрятся как кусочки незастывшей лавы. — Они придумывали, как избавиться от меня и что вам сказать! А я была уверена, что они зря мучаются и придумывают. Я не верила! — вулкан взрывается, Ева кричит и слова огнем затопляют пространство. — Мне казалось, что все это такой жестокий план!        — Послушай, я же...        — Не надо оправдываться! Я же знаю это все! — Пятая приближается к Командующей, нависает над ней, не способная контролировать эмоции, поток лавы, страха и боли.        — Сядь, — Магдалина протягивает руку, хочет взять за запястье, но Ева отшатывается, закидывает назад непослушные волосы, давно вымытые и беспорядочными прядями рассыпанные по плечам.        — Я была уверена, что они меня прикончат! И я даже не знаю, чего я хотела тогда! Ведь изначально я не хотела убегать! Мне просто было страшно и больно, — поток стихает, чуть утихомиривается. — Школа эта, Анжела, я узнала, что это ее папаша! Ее чертов папаша, а она его гребаный ребенок. Такая же мерзкая! Отвратительная! А я и ей позволила к себе прикасаться! — Пятая мечется вокруг дивана. — Я хотела вернуться. Хотела прийти и извиниться, я знаю, что я была не права! Но мне казалось, что вы мне наврали! Ведь вот он, ходит, целый и невредимый! Бьет жену, бьет дочь! Значит, вы мне солгали!        — Послушай, я прекрасно понимаю твои чувства. И... — вновь тянется к Пятой.        — Ничего вы не понимаете! Вы даже представить себе не можете, что это такое! — Все вокруг замерзает, превращается в булыжники льда, в страшные, колкие, острые и убивающие. —Вы все равно многого не знаете! Вы врали мне, вы снова отправили их, чтобы я пожалела о своем побеге! Вот так я тогда думала! Во мне не было ничего хорошего! Ничего... — и голос срывается, девушка рыдает, громко и скорбно, держась руками за спинку дивана, опускается за ним на пол и плюется болью, захлебывается слезами. Она не должна была всего этого говорить, делать, разливать лаву, замораживать, проливаться слезами. Скрючивается, собирается в комок, закрывает лицо руками и пытается заставить себя заткнуться. Командующая моментально встает с дивана, обходит его и садится возле Евы на корточки, не знает, что делать, как лучше поступить.        — Простите, Ком... Я не хотела все это говорить, а тем более кричать, — Пятая затыкает себе рот ладонью, пытается успокоиться, взять себя в руки, скрипит и хрипит. Магдалина обнимает ее одной рукой, прижимает к себе и проводит по волосам. Прижавшись к ней, Ева сильнее плачет, выливает слезами свою боль, чувствует тепло и заботу, больше не боится, совсем ничего. Всхлипывает в грудь Командующей, шмыгает носом, не кричит, не разрывается на части, не извергается горящими камнями, не замораживает пространство, проливается как усталый дождик после бури.        — Тебе нужно выпускать эти эмоции, не бойся говорить о них, не бойся кричать. Ты и так все это время была слишком смелой, — Магдалина прижимает ее сильнее, этот маленький темноволосый комочек, вздрагивающий в ее руках, тонкий и хрупкий, гладит по спине. — Только есть у нас одна небольшая проблема...        — Какая? — сквозь слезы спрашивает Ева; запах парфюма проникает внутрь, впитывается в кожу, прогоняется с кровью, попадает в самое сердце. Командующей там уже слишком много, а такой, теплой и заботливой еще не было, но для нее там целый пьедестал; огромное кресло, в котором она уютно расположится, окончательно завоевав все пространство, заняв его собой.       — Я не настолько молода, чтобы сидеть в таком положении долго. Пойдем на диван.        И Пятая смеется, чуть отстраняется и хохочет в голос.