[Не] больно

      Самодовольная ухмылка, начищенные до блеска лаковые черные туфли, дорогие брюки и выбившаяся, слегка помявшаяся рубашка; мужчина проходит через воздушный коридор, окидывает оценивающим взглядом кланяющихся китаянок, останавливается взглядом на одной европейке: рыжие волосы, большие глаза, взгляд тусклый и серый — никчемная, — думает мужчина, выходя из аэропорта. Выхватывает секунду, чтобы замереть и втянуть воздух новой для него страны, наполнить легкие, сердце, кровь.       Кто бы мог подумать, что местом его славы и продвижения станет Китай.       Он так долго этого ждал.       Заключает договор с каршеринговой службой, выбирает модную, дорогую машину, оказавшуюся абсолютно неприспособленной к перемещению по разбитому городу.       Едет медленно, осматривается, запоминает, проникает мысленно во все уголки, объезжает бессчётное количество ям, трещин и выбоин. Кое-как восстановили центр, но не окраину.       Снимает номер в достаточно дешевом мотеле, потому что большая часть выделенных средств уходит на одежду и автомобиль; в крохотном номере быстро принимает душ, бреется, переодевается, но не меняет ботинки. Это его гордость и страсть. Чистые, блестящие туфли.       Мотель неподалеку от записанного адреса, но он все равно берет машину, желтую и тонированную, выделяющуюся на фоне серого Пекина, уверен, что ни у кого другого нет подобной яркой машины. В каршеринге сказали, что такая единственная.       Паркуется, выходит из машины, бросает взгляд на высотное здание, сам себе шлет проклятья, забирается обратно на водительское сиденье и едет в ближайший магазин.       Возвращается через пятнадцать минут, паркуется у самого подъезда, рядом с черным джипом, берет букет цветов и щелкает сигнализацией. Кто знает, какие люди живут здесь. Еще раз с завистью смотрит на джип. Не прокатный.       Подъезд отворяет специальным кодом, в лифте поправляет волосы и загнувшийся цветок в букете. Стирает ухмылку с лица.       Табло над дверями лифта мигает красной «десяткой», двери раскрываются, выпуская его в менее яркий коридор.       Нажимает на звонок. Пожалуй, теперь точно — время пришло.       Расставить все по своим местам.       Доказать всем, чего он стоит на самом деле.       Магдалина не верит своим глазам, теряется, рассыпается на мельчайшие бусинки, видя по камере мужчину, стоящего за дверью; дрожащей рукой нажимает кнопку, позволяет двери сблизить их, перестать разделять.       Он улыбается и протягивает букет.        — Здравствуй, дорогая, сколько лет, сколько зим, — переступает порог, быстро и незаметно осматривается, шуршит букет, переданный из рук в руки.        — Генри, — задыхается Магдалина.       И ему все становится ясно, предельно и четко: все получится. Девчонка из прошлого все такая же, только морщин добавилось и статуса. А все так же любит его.        — Обнимешь? — раскрыв объятья, предлагает Генри. Сам тоже далеко не паренек: глубокие морщины, несколько шрамов, редеющие уже седые волосы. Стар, очень стар по виду, но в прекрасном расположении духа. Магдалина кладет цветы на комод и прижимается к нему всем телом, чувствует запах одеколона, зажмуривается и пытается вспомнить, как он пах тогда, в их прошлом, но не может. Столько лет, столько мыслей, стен вокруг души, а теперь он здесь, жив, приехал.       Ева высовывается в прихожую и пораженно замирает: у Командующей все это время кто-то был? Нет, не может быть. Пристальнее всматривается. Чувствует тонкий укол ревности, видя, как они обнимают друг друга, как она, первая, жмется к кому-то.       Он из прошлого — однажды во время их разговоров, Лина обмолвилась о каком-то мужчине в ее молодости. Он ли это? Что ему нужно?       Гость предлагает Командующей прогуляться. Пятая видит, как та отдаляется и несколько секунд смотрит, не отрываясь; соглашается, быстро ставит цветы в воду, оставив их у раковины в кухне, переодевается и, бросив что-то невнятное на прощание, убегает с ним.       Вот так легко, так странно.       Ева переставляет цветы в комнату Командующей.       Она и вправду бывает такой? Легкой, улыбчивой, убегающей по первому зову?       Влюбленной.       Садится на диван, тяжело вздыхает, перебирает каналы, но ни на чем не сосредотачивается.       Кто она такая, чтобы ревновать к мужчине? К тому, кого Лина, скорее всего, любила всю жизнь? К тому, кого когда-то потеряла, а теперь обрела? Разве она, Ева, не должна хотеть для нее счастья? Видеть ее такой жизнерадостной. И если счастье Фарбе в этом мужчине, то почему бы и нет?        — Я здесь уже неделю, — сворачивая на одну из улиц, говорит Генри. — Приехал по работе. Знаешь, я стал дипломатом. Стараюсь уладить конфликт Китая и Америки. Надеюсь, у меня и у моих коллег получится. Пробыл тут неделю и решился разыскать тебя, — глушит мотор и выходит из машины, открывает пассажирскую дверь и подает руку. Его ладони ледяные, ладони Командующей горячие и сухие. Их слепит вывеска круглосуточной закусочной при еще более крошечном мотеле, чем тот, в котором он остановился.       Столик в углу, над которым не работает лампочка — официантка просила не выбирать его, но посетители оказались настойчивы, — два высоких бокала пива и пара сэндвичей. Друг напротив друга, глаза в глаза, несколько минут молчания, изучения, погружения. Серо-зеленые глаза в темноте кажутся почти черными, с некоторой долей дьявольского блеска, ее карие почти светятся внутренним светом. Магдалина не может поверить, что спустя столько лет видит его. Что спустя столько лет он скучал. Они говорят о прошлом, молодости, людях, оставшийся там — помнишь Соошвили? Как он поставил мне двойку по тригонометрии, а я выучила все-все, но забыла, растерялась…, о том, что было до Второго Удара, о синих морях, ее поездках с матерью, их тайных встречах и свиданиях. Не говорят ничего болезненного, не про брак, не про Второй Удар, не про его отъезд. Ровно до тех пор, пока Генри сам не спрашивает про Патрицию. Не знает, ничего не знает о том, что происходило дальше, о том, как она стала главой Нерв, куда делась дочь. И Магдалина рассказывает, перескакивает по датам, иногда путается в очередности событий, но рассказывает все как на духу, все, что никому и никогда. Слова высыпаются на стол, тонут в полупустых бокалах пива, рассыпаются и теряются. Высказанное обретает краски, очертания, становится реальностью, от которой она бежала.        — Ты думаешь запустить этот модуль? — допивая пиво и раздумывая взять ли еще, интересуется Генри.        — Возможно, когда-нибудь мы узнаем, как можно извлечь душу из Евангелиона, — вздыхает женщина и проводит пальцами по краю пивной кружки.        — Ты уверена, что она вообще там? То есть что это возможно и это не религиозная ересь?        — Уверена, — улыбается и допивает свое пиво. Тепло и приятно. Нет страха, отчаяния, боли, навязчивых мыслей о следующем дне. Хмель легко забирается в голову, поселяется, расслабляет мышцы.        — А что за девочка у тебя живет? Довольно милая. Не твоя дочка?       — Мы же даже не похожи, — кашляет Командующая и бросает искристый взгляд, колкий и хлесткий. — Пилот.        — У тебя же вроде два пилота? — делает вид, что не заметил, не понял.        — Откуда ты знаешь? Ты только что уточнял про Евангелионы, а про пилотов знаешь? — изучающе бегает глазами по его лицу, откидывается на спинку стула и складывает руки на груди.        — Я знаю многое поверхностно. Не вдаваясь в подробности. Для переговоров важна такая информация как количество Ев и пилотов. В конце концов, это военная мощь. Венской конвенцией контролируется количество. Но Америка сейчас превышает его. Ты знала, что у них пять роботов и четыре пилота? Для пятого, самого новейшего, так и не нашли пилота.        — Не проект ли Q случаем?        — Да, кажется, он самый. У них вроде бы был пилот, но что-то пошло не так, — Генри внимательно наблюдает за реакцией собеседницы, но та никак себя никак не выдает, опускает руки и отворачивается в окно так, будто ничего не знает и не слышала. Вдруг появляются какие-то границы, рамки. Опасается?        — Как мы снова скатились в работу, мм? Давай лучше о личном поговорим. Ты сейчас встречаешься с кем-то, Лин? — мужчина ставит локти на стол, скрещивает пальцы и помещает на них подбородок; лукаво улыбается, смотря, как Магдалина слегка краснеет.        — Нет, с тех пор как развелась, было не до этого. Можно сказать, что я замужем за своей работой. А ты?        — Может ты хочешь спросить: любил ли я кого-то кроме тебя? — голос с хитринкой.       Магдалина не отвечает. Прожигает в столе взглядом дырку.       Мужчина перегибается через стол и берет ее за руку:        — Нет. Я никого так и не полюбил. И я несколько сожалею о том, что тогда оставил тебя.        Сердце пропускает несколько ударов. Он правда все это время любил ее? Правда, жил не только в ее голове? Даже спустя столько лет она, наконец, может быть счастлива? Неужели им снова по двадцать и вся жизнь впереди? Все еще возможно? Возможно перестать хоронить в себе чувства, затыкать дыры в сердце работой? Ей правда можно быть счастливой?       Генри отвозит ее домой около двух ночи. Они не замечают, как минуты складываются в часы за разговорами, как пустеют еще два бокала, как тают деньги на его счете. А он крайне щепетилен к своим финансам, но вида не подает.       Командующая тихо проходит в квартиру и поражается горящему в прихожей свету. Из-за спинки дивана появляется помятое лицо Пятой, явно дремавшей, а теперь взбудораженной щелкнувшим замком.        — Чего не спишь? — разуваясь и снимая ветровку, спрашивает Командующая.        — Ждала, — выходя в прихожую, отвечает девушка и протирает глаза.        — Зачем?        — Просто... Вы так поспешно ушли... И так допоздна, — сонно, но в то же время с беспокойством смотрит на Магдалину.        — Не стоило, — перекладывая ключ карту из кармана ветровки в ящик комода, говорит Командующая.        — И как прошло?        — Что? — задвинув ящик, оглядывается на девушку.        — Свидание.        — Какое еще свидание?! Чего ты там себе придумала?! Спать, быстро! — машет рукой в сторону комнат, а сама улыбается как девчонка, не может унять трепет, не хочет делиться с кем-то своими мыслями и радостью. Теперь нет Патриции, которая окажется против. Теперь у нее есть дело и развитие. У него тоже. Возможно сейчас, спустя столько лет, они смогут быть вместе.       Ежевечерние посиделки в том ресторанчике вкрапляются в расписание. На четвертую встречу Магдалина остается у него в номере.       Оба слегка выпившие (несмотря на то, что Генри за рулем), в тесной комнатке, где помещается только кровать и комод, из двух ламп горит только одна, сидят на кровати и Генри первым целует. Как-то не так, словно чужой. Привкус отчаяния и скорби. Словно должен был поцеловать, так целуют тех, кого не любят. Девчонка целовала иначе. И это диссонанс.       Магдалина гонит странные импульсивные мысли, приближается, обвивает его шею руками и целует сама, продолжительно, чувственно, стараясь прочувствовать все до каждого миллиметра, познать, вернуть прошлое. Ей хотелось быть с ним. Всегда, все время; знать, что он теперь никуда не исчезнет, что он тоже ее любит.        — Фобос умер на следующий день после встречи с тобой. Кажется, он не простил мне, что я не привел тебя, — закуривая в постели, произносит Генри.        — Фобос? — натягивая простынь на обнаженное тело, уточняет Магдалина.        — Канарейка у меня была. После него я не стал никого заводить. Кажется, я всех гублю. Джеймс совсем пропал. Уже несколько лет ничего о нем не слышал. Помню, ты писала мне про то, что Патриция якобы от него беременна. Я не ответил. Потому что не уверен, что это так, — курит быстро, нервно.       Секс совсем другой. Не такой, каким она помнит. Рваный, резкий, нечувственный. Его не назовешь животным, его назовешь механическим, словно по отыгрываемой роли: свидание, ресторан, поцелуи, секс, сигареты.       Может все дело в ней. В том, что так давно не было мужчин, в том, что разучилась уже заводить, доставлять удовольствие. Им не двадцать, это первый раз после разлуки. Но ей наивно хотелось чего-то более волшебного, эмоционального, чувственного. Но так возможно только в воображении.        — Жив ли он? — надевая белье, спрашивает Магдалина. Дым от сигареты режет глаза. Что он курит вообще? Самые дешевые? Ездит на дорогой машине, снимает дешевый номер и курит отвратительные сигареты?        — Не знаю. Да и не хочу знать. Мать его я не любил, к нему тоже особой привязанности не испытываю. И если он и вправду имел отношения с Пат, то и это я ему не прощу. Хотя, чего я удивляюсь: у недостойных отцов вырастают недостойные сыновья.        — Нашел ли ты себя? — Лина, одевшись, садится на постель стараясь избегать дыма.        — Полагаю, что да. Наверное, если бы не нашел, не смог бы посмотреть тебе в глаза. И я бы хотел... — он заминается, — как-то помогать тебе. Полагаю, я останусь пока здесь. Потому что в Америке начались волнения среди гражданских. Грубо говоря они требуют отменить Ангелов и войну с Китаем. Такие наивные, ей богу, но устраивают беспорядки.        — Это логично, если власть тратит все ресурсы на это и люди живут за чертой бедности. Они будут возмущаться.        — Да... Осталось решить здесь проблему с жильем, с работой, — тушит окурок и кладет его в пепельницу, к другим.        — Если ты хочешь, то можешь пока пожить у меня. Да и, думаю, с твоими знаниями, найду тебе место в Нерв.       Генри незаметно для женщины улыбается.        — Да не хотелось бы тебя обременять. Плюс ты живешь с девочкой этой...        — Не обременишь. Мы сможем больше времени проводить вместе. Плюс скоро достроят новое здание, жилой комплекс для работников Нерв. Во время последних нападений многие лишились жилья. Конечно, это дешевое временное жилье, и оно так же рассыплется от одного дуновения Ангела, но на другое у нас пока нет средств. Строим на окраине и надеемся, что здание просто не пострадает. Полагаю, что к концу месяца, Ева съедет. Пожалуй, достаточно совместной жизни. Я вообще была против этой затеи. Но в некоторых аспектах это было полезно и удобно.        — Тогда я приму твое предложение, Лин, — словно совсем не обрадовавшись говорит Генри и тушит уже докуренную вторую сигарету.        — Только у меня дома не курят. По крайней мере, пока там живет пилот.