[Не] больно

      Ева радуется за Командующую, несмотря на то, что появление Генри Маршала в доме совершенно меняет привычный уклад жизни. Ужинают они теперь раздельно: Пятой ненавязчиво намекнули (причем этот самый Генри), что ужинать втроем им неудобно. Разговоры с Командующей сводятся к обычному обсуждению дел, новостей по работе и планов на совершенствование модулей. Магдалина не сторонится ее, нет, просто у нее не хватает времени, да и желания, на те самые разговоры, на посиделки у телевизора. Эту роль забирает на себя мужчина, запускает цепкие пальцы в ее тело, душу, а Ева гонит от себя неприятные мысли и подозрения; напоминает себе, что она лишь пилот, максимум — подопечная; между ними не было и не могло быть ничего. В счастье Командующей ей места уже нет.       Вместе с тем начинаются школьные занятие, бесконечные задания, классы, уроки, новые слова, термины, попытки избежать общения с Анжелой, постоянно преследующей и навязчивой. Дни становятся серыми и тусклыми, несмотря на безграничную солнечность над Китаем — слушаешь прогноз и кажется, что кто-то выстрелил из пушки и убрал на неделю (может и больше) все облака и тучи. И снова, как назло, чтобы меньше контактов, даже Ангелы не нападают.       Школа, тренировки, Миу, Раиса, дорога домой, побег от Анжелы, уроки, одинокий ужин, простые «привет-пока» от Командующей, с дежурным «как дела?», который даже не ждет ответа.       К концу недели Ева изматывается, придя со школы засыпает в абсолютной тишине, никак не проявляет себя. Просыпается, скорее выныривает из сна от голоса, мужского и строгого, недовольного, обрушающегося где-то в комнате, там, за дверью. Привстает, приникает ухом к двери и вслушивается.        — Да, я знаю, что времени мало! — устало говорит мужчина в трубку. — Скоро сделаю так, как вы хотите. Дам ей документы на подпись, — прочищает горло. Крик, разбудивший Пятую, закончился. Генри говорит о документах, каких-то непонятных девушке юридических терминах, несколько раз добавляет: «Да знаю я, черт их дери!».       Он что-то задумал. В этом не было сомнений.       Ева прислоняется спиной к двери и медленно сползает на пол. Голова гудит, кровь стучит в висках.       Почему все не может быть просто?       Собирается с силами, поднимается на ноги, отодвигает дверь и выходит из комнаты. Маршал сидит на диване, вальяжно закинув ногу на ногу и тянет пиво перед телевизором.        — Девочка. Извини, забыл твое имя, — как-то неприятно улыбается он. Еву пронзает колким зарядом предчувствия, неприятным импульсом, кричащим, что все не так, как кажется.        — Вам и не нужно его помнить, — тихо произносит девушка.        — Посиди со мной, крошка, — хлопает по месту рядом с собой на диване. — Тебе часто делают комплименты мужчины? Ты выглядишь очень миленькой.       Ева вздыхает и, стараясь всем своим видом показать, что ей неинтересно, уходит в кухню. Этот похотливый изучающий взгляд ей знаком. Не может же Генри к ней...        — Зря ты отказываешься, — бросает Генри ей вслед. — Это твои последние деньки здесь.        — Что?! — быстро возвращается и замирает у дивана. Глаза расширены, наполнены ужасом — все уже понимает.        — Лина тебе не сказала? Заселяется новое здание для сотрудников. Тебе там выделили квартиру. Так что скоро ты переедешь.        — Не сказала, — что-то внутри обрывается, дергается и тянется, бьется о внутренности, отзывается болью. Ева возвращается в кухню, отключает чайник, садится за стол и роняет голову на руки, закрывает глаза.       Вот и все.       Конец.       Командующая приходит около восьми вечера, в довольно приподнятом настроении, обнаруживает грустного пилота за столом в кухне, бросает ей в руки шоколадку. Ева ловит, благодарит, но не открывает, не улыбается.        — Почему вы не сказали, что меня собираетесь отселять?        — Ах, да, совсем забыла! — открывая холодильник и доставая кастрюлю с супом, говорит Командующая, голос искрится радостью и воодушевлением, которые Пятой сейчас как иглы в сердце. — Но это только через полторы недели. Некоторые квартиры уже заселяются, но в части других, одна из которых твоя, еще ведется косметический ремонт, плюс не доставлена мебель. Так что, — оборачивается к девушке, — ты, наконец-то, будешь свободна от меня и сможешь жить самостоятельно! Формально я останусь твоим опекуном, потому что ты еще несовершеннолетняя, но жить вместе, я считаю, излишним, — и ставит кастрюлю на плиту.        — И Анжелу вы никуда не дели, — еще более грустно проговаривает Ева, теребя шоколадку.        — С этим проблемы, — включает плиту. — У нас и так только два Евангелиона. К сожалению, я не могу от нее отказаться, другого пилота нам давать не хотят.        — Но вы же обещали, — слезы застилают глаза, Пятая дробится и крошится изнутри, оторванный кусочек больно раскачивается, жжет, колет, но она старается держаться, не показывать голосом, видом.        — Ев, я понимаю, но что я могу? — Магдалина выдвигает ящик, берет половник, затем привстает на цыпочки и достает две глубоких тарелки.        — Мне страшно, я не хочу жить одна, — девушка сжимает пальцы так, что ногти впиваются в кожу.        — Ну ты чего? — Командующая подходит к ней и трепет по волосам. — Ты самостоятельная, сильная, свободы больше.        — Я не сильная, — понимая, что сейчас просто разрыдается, Ева встает из-за стола и отходит к окну. — Почему я не могу остаться? Я вам мешаю?        — Ну... В конце концов мы не родственники. Ты моя подчиненная, зачем нам дальше ломать комедию и жить вместе? Тем более... Я теперь живу не одна, — суп закипает, и она отключает плиту. — Генри, иди ужинать!        Ей здесь больше не место. Оставив шоколадку на столе, Пятая выходит из кухни, в арке сталкивается с Маршалом, чуть задевает его плечом, слышит довольное фырканье, уходит в ванну, включает воду, падает на колени и плачет. Слезы жгут кожу, идут тяжело и натужно, она пытается высвободить боль, вылить ее, но ничего не выходит. Она мечется в собственном сознании, пытается убедить себя, что все правильно и закономерно — иногда она будет видеть Магдалину, говорить с ней; пусть та будет счастлива, любима. С другой стороны, странные разговоры, сальные шуточки, неприятное поведение этого мужчины.       Неделю не ходит в школу. Не хочет, не может; старается не посещать Нерв, избегать любых контактов. Уходит около восьми утра, возвращается почти в девять, не ест дома, почти не пьет, только принимает душ и пытается уснуть. Каких-то копеечных денежных запасов хватает, чтобы покупать фаст фуд на заправках, билеты на электрички или автобусы и уезжать из города, забираться в разрушенные дома, бродить по лесам, рвать гольфы о ветки, ставить занозы и засечки.       В среду слышит еще один непонятный обрывок разговора, пытается забыть о нем, доказать себе, что все это лишь домыслы, чертова ревность, прожигающая изнутри, шуршащая как битое мелкое стекло под ногами.       В пятницу она решается позвонить. Несколько раз заставляет себя, потом отмахивается, считая это чертовой глупостью, идиотизмом юности, верой в теории заговора, но все-таки набирает номер. Человек на том конце соглашается приехать.       Ева безумно мечтает об алкоголе — кажется, это успокоит ее чертовы расшатанные нервы. Ходит туда-сюда вокруг остановки, смотрит на часы. На пятом круге у остановки тормозит высокий черный внедорожник с логотипом Нерв. Пятая замирает, всматривается в машину; двигатель глушится и Шарп выходит к ней.        — Что стряслось? Не думал, что ты позвонишь мне, — щелкает сигнализация. Ева садится на лавку под навесом остановки и забрасывает волосы назад.        — Но ты приехал.        — Тебе плохо? Или что-то случилось? — Бернард подходит ближе, в голосе сквозит беспокойство.        — Насколько много ты можешь узнать о человеке, зная только имя и фамилию? — кристальными синими глазами смотрит в лицо, ищет ответы, читает мысли.        — Так, — заинтересованно протягивает молодой человек, садясь рядом. — Неужто ты хочешь пробить паренька из школы по базе?        — За кого ты меня принимаешь, а? — Ева недовольно стреляет в него взглядом и встает. — Ты же знаешь, что Командующая живет теперь с мужчиной?       Шарп мрачнеет. Ева ухмыляется.        — Про "живет" ты, значит, не знал. Ну так вот: живет и спит с ним! — Пятая хлопает ладонью по рекламному щиту. — И ладно бы, черт с ним, пусть. Она, кажется, и вправду его любит, — ловит его взгляд. — Ой, не смотри так, мне самой это вроде как неприятно. То есть... Я запуталась... Но мне кажется, что он опасен. Что он что-то задумал. Может это просто мои тараканы. Но он мне кажется ужасным.       Сказать это было сложно. Больно. Неприятно, прежде всего, для самой себя. Но выдала это, выпалила, словно расстреляла Бернарда из дробовика, нанесла ему раны — черт, ну не только же ей мучиться?!        — Я наведу справки, — достаточно холодно произносит он.        — Она хочет отселить меня. И я больше уже никогда не смогу с ней видеться. Все кончено.       Шарп ничего не говорит, щелкает сигнализация, он забирается в автомобиль, хлопает дверью, резко трогается с места и уезжает. Пятая остается на остановке, сегодня работу не пропустит, придет в Нерв, выполнит все дела, пройдет все тесты и будет ждать Бернарда.       После работы начальник службы безопасности уже ждет ее у главного выхода.        — Ну? — нервно спрашивает Пятая, как только они выходят через проходные Института. Кто-то окликает Бена, и он останавливается, оглядывается и машет на прощание, показывает знаком — «все ок».        — Не спеши, я сказал, что пригласил тебя в кафе, якобы ты мне нравишься. Выслушал целую лекцию про то, что ты малолетка. Устал как собака и вообще чертовски недоволен. Все, что я нашел мне не понравилось, но все по порядку, — берет девушку за локоть и уводит в сторону кафе. — Надеюсь, никто идти за нами не будет, — еще раз оглядывается, но никого позади не оказывается.       — Итак, — Бернард поддает пустую банку из-под газировки, валявшуюся на тротуаре. — Генри Маршал — сорок шесть лет, уроженец Украины, но проживал на территории Грузии с пятнадцати лет, был женат, есть сын, но проживает где-то в Америке. Имел судимость за совращение малолетней, но как-то отделался условным сроком. Работы менял постоянно. Там бесконечный список. Но что меня привлекло, это служба в ООН, а также он являлся сотрудником института Мардук. Уж что он там делал — неясно. До октября две тысячи семнадцатого работал в организации "Гидра", являющейся американской корпорацией с темной историей. Сейчас устроен в пекинский филиал Нерв, пока без должности. Выглядит так, словно он нарочно пробирается сюда.        — Вопрос только в том: из любви ли к Командующей или из честолюбивых помыслов? — Ева останавливается и смотрит на небо. Чертовы предчувствия не врут, темная история кажется слишком правдивой, чтобы теперь отмахиваться и закрываться.        — Он сегодня постоянно с ней, — вздыхает Бернард. — Весь день провел в ее кабинете. Подозреваю, что она хочет сделать его своим замом. Спроси у него: что он делал в "Гидре" и лучше сделай это при Командующей.       Пятая согласно кивает, чувствует раздражение и недовольство Бернарда, но ничего больше не говорит. Ни в какое кафе они, конечно, не идут, расходятся после окончания разговора, он даже не провожает девушку.       Ева запрыгивает в автобус и едет домой, крутя в голове полученную информацию. Что еще за Гидра? И знает ли о них что-то Командующая?       Статьи в Интернете не дают ничего полезного.       Домой приезжает раньше всех, пробирается в спальню Командующей, осматривает полки, ящики, стараясь не нарушить царящего порядка. Обнаруживает брошь с символом перевернутого треугольника, с семью глазами и змеей, удерживающей яблоко, в центре надпись Seele. Единственное, что Ева знает о Seele — что это меценаты, проспонсировавшие создание Евангелионов. Если Маршал принадлежит к ним, то возможно все ее домыслы ошибочны, и он просто сказочно богат? Никаких бумаг найти ей не удается, разочарованно завершает поиски, кладет брошь на место и уходит в кухню.       Ева чувствует настроение Командующей, она кажется напряженной и недовольной; они садятся с Генри ужинать, девушка выжидает несколько минут и входит, якобы сделать чай. Молча открывает шкафчики, достает чайничек, травы и как будто невзначай произносит:        — Генри, а что вы делали в Гидре? — поворачивается и, засыпая травы, внимательно смотрит за реакцией; мужчина чуть вздрагивает и напрягается, но больше никак не проявляет себя.        — О чем ты, милая? — с приторной нежностью, уточняет он, крепко сжимает бутылку красного вина и наливает себе полный бокал. Фарбе молчит.        — Слышала, что вы там работали. Кто-то из сотрудников Нерв сказал. Это же вроде какая-то не совсем честная организация, — отворачивается к чайнику с кипятком.        — Чушь, — выпивая бокал залпом, говорит Генри. — Во-первых, Гидра далеко не то, чем кажется, а во-вторых, если я был с ней связан, то в далекой молодости, когда искал работу.        — Это было буквально год назад, разве нет? — накрывает чайник крышкой и заворачивает в полотенце.        — Да какого черта! — он вскакивает из-за стола, вилка со звоном падает на пол. — Лина, что твоя девчонка себе позволяет?!       Магдалина сидит молча, ест медленно, но, когда Генри вскакивает, вздрагивает и виновато смотрит на него.        — Извини, успокойся, — протягивает руку, чтобы попытаться его усадить, но он что-то бурчит себе под нос и уходит курить.        — Пятая, — холодной сталью звучит голос, — что на тебя нашло?! Кто вообще распространяет такую информацию?! — глаза презрительно сужены.        — Лина, я просто... — девушка опускает плечи, прислоняется ягодицами к столешнице и понуро добавляет: — не доверяю ему.        — Тебе и не нужно ему доверять. Зачем ты лезешь? Мы с тобой не подружки, не родственники. И, да, пожалуй, я погорячилась, что позволила тебе так обращаться ко мне. Ты переходишь границы во всех смыслах. Чтобы ты там себе не придумала: выброси это из головы и не мешай мне жить. Я на тебя управу найду. И соблюдай субординацию.       Кухня покрывается инеем, колет кожу холодным воздухом. Ева в момент вытягивается в струнку, внизу живота сворачивается комок страха и боли, такой же ледяной, колкий. Она все сломала. Заморозила, нарушила.       Соблюдай субординацию.       Мы с тобой не подружки.        — Простите, я... — Пятая опускает голову. — Я просто хочу, как лучше.        — Если хочешь, как лучше, то не вмешивайся не в свое дело.        — Ком, пожалуйста, а вдруг он...       Щелкает электронный замок.       Пятая бросает подушку в стену, подбирает с пола, бросает снова, еще и еще. Холодный колкий комок внутри не дает дышать, она почти захлебывается слезами, стонет, хрипит, в бессилии утыкается в подушку, хочет задохнуться, отменить все.       Зачем?! — кричит внутри себя.       Зачем сказала?! Зачем спросила?! впивается в подушку зубами, выламывается изнутри, изгибается, пытаясь найти положение, в котором меньше болит. Но не физическая боль не прекращается, разрастается, щиплет, холодит, разрывает.       Конечно, теперь они разойдутся врагами. Какие улыбки? Только стальной взгляд и соблюдай субординацию. Как была никем, так и осталась. Как была тем, кого ненавидят, кому не рады, кому не улыбнуться, не скажут доброго слова, так и останется.       Она все придумала. Сочинила, разгоняя ревность по венам, нарисовала в своей голове картины, где Командующую непременно нужно спасать от обольстительного урода. А Бернард подхватил, наврал, подставил. Захотел, чтобы Командующая сомневалась в Маршале, но сначала возненавидела Пятую, чтобы потом подобраться ближе.       В ярости разрывает подушку, тонкий наполнитель рассыпается по полу, улетает под кровати, покрывает все словно снегом; Ева засыпает среди мусора, пыли, холода и отчаяния.       Темнота давит, убивает, сжимает. Шикинами просыпается от нехватки кислорода, не может сделать вдох — все внутри сжато, обожжено. Вокруг все пульсирует, трясется, угрожает. Тени, лица, воспоминания, выпотрошенная капсула Евангелиона 09, лужа крови, боль в самом Евангелионе, разрывающиеся Ангелы. Пытается сделать вдох, почти видит, как через сжатое спазмом горло проходит маленький поток воздуха, его не хватает, он только дразнит легкие. В темноте сверкает безжалостный взгляд Командующей, к ней тянет руки отец Анжелы, его огромная улыбка уже возле лица. Рука прикасается, гладит, безобразный язык облизывает губы, ждет, чтобы прикоснуться к телу; из-за шкафа выглядывает Длиннолицый, по его груди разливается алое пятно. Страшно. Невыносимо.       Выбегает из комнаты, как-то вываливается, или выползает, сама не осознает, как оказывается в гостиной, в полной темноте, шторы снова задернуты; хватается за край дивана, падает на колени. Понимает, что задыхается не от физической причины, а от страха. Тени преследуют, улыбаются, с потолка капает кровь, из арки на нее смотрит убитый Лайт.       Зажмуривается, закрывает голову руками, сворачивается калачиком у дивана; ее бьет мелкая дрожь, образы проникают под кожу, в мозг, в глаза, не исчезают, когда она жмурится. Чувствует запах Проспиртованного, его дыхание на своей шее, оскал отца Анжелы, дырку в его в голове. Медленно встает на трясущиеся ноги, ловит воздух, гоняет тени, стучит в дверь Командующей. Та выглядывает, запахивая халат и перевязывая пояс на талии.        — Помогите, — шепчет Ева и опускается на пол. Не видит ничего, кроме чертовых теней.        — Что тебе? — Командующая выходит из комнаты и задвигает за собой дверь. Недовольна. Ева чуть пятится назад, отползает обратно к дивану, почти хнычет.        — Мне страшно, они везде. Эти лица. Голоса. Зубы. Можно, пожалуйста, с вами посидеть? Пожалуйста, — голос дрожит, Пятая говорит тихо. Ей страшно, страшно, что от нее сейчас отвернуться. Вся футболка мокрая от пота, волосы прилипают к лицу, но она уже не чувствует ничего, только безумный страх. Кажется, даже сердце уже давно стоит, не сокращается.        — Ты время видела? — недовольно шепчет Командующая. — Ты совсем не уважаешь других? Я тебе сказала не лезть, а ты имеешь нахальство стучать ко мне ночью?!        — Вы... — Ева облизывает пересохшие губы. — Вы обещали помочь, если я... Вы просили вам говорить... Мне страшно, мне нечем дышать...        — Все с тобой было нормально и тут сразу что-то приключилось? — с пренебрежением спрашивает Командующая, слегка переминается с ноги на ногу; в темноте гостиной видит только очертания. — Не ври, не дави на жалость. Если действительно плохо, звони в скорую или Ёловой. Если она, конечно, обрадуется твоему звонку посередь ночи. Успокойся и иди спи. Не дави на жалость. Ничего не поменяется.        — Было... Простите, — понимая, что она только мешает, с трудом встает, отходит к окну и опускается на пол у задернутой шторы, чуть не роняет ее на себя, но часть крючков выдерживают. Она забивается в угол, оборачивается в штору. Уже не понимает, что делает.        — Показушница! — и Командующая уходит в свою комнату.       На следующий день в школу не идет. По дороге сталкивается с Анжелой, которую хотела бы видеть меньше всего. Вероятно, это ее проклятье как раз-таки за Анжелу: она просто использовала девчонку как средство от скуки, а теперь аналогично воспользовались ею. Анжеле было так же больно и страшно от этого осознания? Или она теперь далеко не все понимает и помнит? Если с Евой случилось нечто подобное? Если она больше не сможет спать, есть, пить? Если ее все время будет выворачивать от происходящего? Вдруг она тоже придумает для себя мир, в котором все хорошо?        — Ты плохо выглядишь, — констатирует Двадцатая. Волосы неаккуратно обстрижены, словно обкусаны, школьная форма мятая и с парой мелких дырок.        — Тяжелая ночка. Кошмары снились.        — Поэтому ты не ходишь в школу? — чуть наклоняется, пытается заглянуть в глаза подруге.        — Нет, просто решила, что больше туда ходить не буду.        — Я тоже.       Ева не отвечает на вопросы Анжелы, медленно, почти волочась идет по тротуару, наугад выбирает направления, сворачивает резко, не оглядывается, не останавливается и когда Анжела начинает канючить, что устала. Просто не реагирует, в голове считает шаги, гонит любые мысли, реакции, предположения, голоса.       К обеду Анжела сдается: выговаривает колкости, обижается, беснуется и уходит. Шикинами выдыхает, сворачивает на очередную улицу и садится на лавку. Мимо проезжают машины и автобусы, останавливаются люди, дожидаясь своего транспорта, звучат голоса, английский вперемежку с китайским, какой-то непонятный диалект, но Ева даже не поднимает головы. Подбирает под себя ноги, кладет сумку с учебниками под голову, одергивает юбку и засыпает неудобно устроившись на лавке.       Просыпается около пяти вечера, поправляет одежду и идет пешком домой. Проходит мост, на несколько секунд замирает посередине, смотря как пенящаяся желтая вода несется вниз по течению.        Возвращается около девяти, тихо разувается, слышит злобный, немного истерический голос Генри, вбегает в кухню. Магдалина стоит у раковины с испуганным и виноватым видом, мужчина на расстоянии одного неполного шага кричит и словно замахивается.        — Только посмей, — шипит Ева, расценив эту сцену по-своему.        — Пятая, пошла вон! — рявкает Командующая.       Несколько секунд Шикинами стоит, гневно смотря на Генри, а затем говорит:        — Почему вы ему это позволяете?        — Не твое дело! Не влезай! От тебя вечно одни проблемы! Ты как проклятье какое-то! —Командующая отходит от раковины, громко отодвигает стул и устало садится.       Ева ничего не отвечает, мечется внутри самой себя, подбирает слова, но не находит нужных, покидает кухню, запирается в комнате, прижав дверь стулом, забирается в постель и не переодеваясь засыпает.       Просыпается поздно, в районе полудня, разбитая и вымученная ночными кошмарами. Голова трещит, во рту неприятная сухость и привкус чего-то кислого. Медленно, разминая застывшие мышцы, непокорные, усталые, залежавшиеся, встает, отодвигает стул, дверь, выходит и недовольно морщится — в гостиной, на диване, с неизменной бутылкой сидит Генри и смотрит телевизор.       Отличный сотрудник, — усмехается про себя Пятая, ломко и помято проходя мимо него.       Мужчина ставит бутылку на журнальный столик, быстро встает, заставляя Еву отшатнуться обратно, вжаться в стену, не успеть прошмыгнуть в комнату; перегораживает ей путь рукой, нависает над ней.        — Хочешь остаться еще здесь? Ведь тебе что-то нужно от Лины? Что? — сверлит ее серыми глазами, изучает, осматривает.        — Ничего, — испуганно отвечает она, старается не смотреть в глаза, вырывает кусочки лица, противную кожу, ловит носом запах алкоголя, дешевых сигарет и пота.        — Не ве-рю, — по слогам произносит Генри и приближает свое лицо вплотную к ее. — Ты красивая. Сексуальная. Отдайся и я позволю тебе остаться. Ты готова заплатить такую цену, чтобы остаться жить здесь? — усмехается, садистки, сумасшедше улыбается и облизывает ее губы, прикасается кончиком языка, оставляет омерзение, отчаяние, страх. У Евы сводит конечности, поджимаются губы, она боится, трясется.        — Что, смелая такая только при Лине? А теперь боишься и пикнуть? — на секунду отдаляется, хохочет, дразнится, издевается. — Давай, отдайся. Ты же хочешь остаться? — проводит рукой по груди девушки, та буквально задыхается от страха, но не может двинуться. Понимает — если он захочет, сможет сделать с ней, что угодно ей никто не поверит. Мужчина отступает, убирает руку, проводит ладонью по волосам.        — У каждого своя правда и в чью правду поверят, та и будет истиной, — уходя в кухню, произносит он. — Собирай вещички, милая.       Дрожит, но не от холода или злости, дрожит от чего-то внутреннего, непонятного, и как не старается взять себя в руки — не выходит. Пальцы скрючиваются, не подчиняются, она несколько раз пытается просунуть карту-пропуск в щель считывающего устройства; выглядит ломкой, словно наркоманка, побитой, бледной, перепуганной. Стрелка на панели наконец загорается зеленым, тяжелые двери разъезжаются, впуская ее в Нерв. По коридору идет уверенно, быстро — так не чувствуется дрожь.       Никого он не любит, преследует свои цели. И ничего не изменишь. Расскажешь? Не поверит. Придется проигнорировать эту попытку изнасилования и приставания.       Бродит по коридорам, заглядывает в секции, ловит смешки, шутки, странные термины, вырванные из контекста. Никого ни о чем не спрашивает, только открывает двери, всматривается в присутствующих и молча уходит. Ищет, перебирает все варианты, но не звонит — это кажется слишком нелогичным и простым. В ее действиях нет смысла, но есть цель — выбить из себя это мерзкое ощущение. Чем угодно.       Обнаруживает Шарпа возле отдела U-3, беседующим с седым стариком из исследовательского. Заметив краем глаза Пятую, завершает разговор и отходит к девушке; старик усмехается и, проходя мимо, хлопает дважды Бернарда по плечу.        — Поговорить надо, — сухо бросает девушка и уходит вперед, прекрасно понимая, что Бернард пойдет за ней. Действует как во сне, совершенно не чувствует реальности происходящего. Они минуют несколько коридоров и заходят в одну из серверных. Ева сначала запускает Шарпа, затем входит сама, закрывает дверь и быстрыми, но неаккуратными движениями, расстегивает свою школьную блузку.        — Что ты делаешь? — сглатывая и наблюдая за движениями девушки, спрашивает молодой человек. Пятая кажется ему несуразной, слишком импульсивной, но он неосознанно доверяет ей, чувствует некую связь, установившуюся еще тогда на помосте.        — Ты бы хотел этого? — кокетливо наклоняет чуть голову, смотрит точно в глаза. — Я, конечно, не Командующая, но что-то сделать смогу, — блузка падает на пол, девушка расстегивает бюстгальтер и отбрасывает его на одну из стоек. Ее белая кожа, чуть набухшие от прохлады и возбуждения соски, школьная юбка, что теперь кажется абсолютно бесполезной, глубокие синие глаза, с темными припудренными синяками — завораживающее зрелище и Бен не может отвести взгляд. Он видел ее обнаженной, быстро, расплывчато, а теперь может рассмотреть в деталях. Ева приближается, целует в губы, оставляет привкус сладкой газировки и отчаяния; Шарп сам не понимает, как ладони скользят по талии, поднимаются выше, а губы отвечают на поцелуи.        — Погоди, — тяжело дыша и стараясь отодвинуть ее, произносит Шарп, —зачем ты это делаешь? Что с тобой? — и стонет, когда девушка касается ладонью его набухшего под брюками члена.        — У тебя же никого нет? Давно у тебя был секс? — шепчет Ева ему на ухо, встает на цыпочки, чтобы обжигать дыханием кожу, чтобы говорить точно внутрь, сразу проникать в кровь, заставлять сердце гонять ее с бешеной скоростью. Она растеряла себя, похоронила где-то неловко прикопав, действует импульсом, бездумно. Усмехается, поняв по реакции ответ:        — Так ты еще девственник. Удивительно.        — Я просто... Не мог...        — Бережешь себя для одной единственной? — кусает за мочку уха. — Неужели ты думаешь, что Командующей был бы интересен парень без опыта? — проводит языком по щеке, ловит кисловатый привкус и четкий вкус одеколона. Кто брызгает им себе на лицо? Или обрабатывает после бритья? Разве это не прошлый век?       Бернард испытывает смешанные чувства: разум подсказывает, что девчонку нужно оттолкнуть, разобраться во всем логически и словами, а вторая, иррациональная и животная сторона требует продолжения. Член пульсирует, завоевывает все больше власти над мозгом, рвется наружу из тесного белья. Рука девушки расстегивает ремень, затем брюки, проскакивает в трусы и сжимает напряженный пенис. Бернард запрокидывает голову и стонет — все, проиграл — отдался порыву, стихийному бедствию с бледной кожей и черными волосами. Он любит женщин старше себя, восхищается ими, но именно сейчас все готов отдать за эту девчонку, она сводит с ума; отбирает все, оставляет только себя. Проводит ладонями талии девушки, касается груди, целует в шею. К ней он тоже что-то испытывает? Или это только вожделение? Ева ловит его руку и запускает себе под юбку. Шарп с удивлением и трепетом обнаруживает, что на ней нет белья. Неумело водит пальцами по ее промежности. Чувствует неловкость и стыд, что ничего не может и не умеет, в голове эхом повторяются ее слова — Неужели ты думаешь, что Командующей был бы интересен парень без опыта?. Девушка прогоняет руку, спускает с него штаны и, приблизившись, касается тканью юбки его члена. Бен собирает все силы, чтобы не кончить прямо сейчас, прямо на одежду, чтобы не опозориться. Неужели с женщинами и вправду так приятно? И необязательно для этого любить, ходить на свидания? Просто так легко можно получить секс?        — Хочешь меня? — жадно спрашивает Шикинами, жжется и кажется слишком горячей, словно сотканной из пламени, красно-синей, но сжигающей, не убивающей.       Он не отвечает, прижимает к себе, целует в шею, грудь, хочет только одного — оказаться в ней.        — Подними меня и прижми к стойке, — целуя его в губы, говорит Пятая. Бернард не заставляет себя упрашивать, не просит дальнейших инструкций, подхватывает ее — слишком легкая для ее возраста и роста — прижимает к стойке с серверами, чувствует возбужденной головкой ее промежность, чуть подается вперед и оказывается внутри.        — Но мы без защиты, — кое-как находит слова, чтобы выразить свои опасения, старается сохранять остатки разума, раскрашивающегося во все цвета, словно кто-то рванул коробку с конфетти.        — Я все равно не могу забеременеть, так что не бойся, — прижимаясь к Бернарду всем телом, девушка двигает бедрами. Давно она не делала этого по желанию. Ей приятно, не страшно, не больно. Она закрывает глаза, старается вобрать в себя всего его, заполниться; гонит из внутреннего взора лицо Командующей, чертового Генри и тех мудаков с площадки. Их нет. Никого нет. Никого не существует. Только она и Бен.       Только они.       Но все кончается. Почти не успев начаться, на третьем движении Ева чувствует влажность и сбитое дыхание Шарпа ей обо всем говорит. На трясущихся ногах он отшатывается, предварительно аккуратно поставив ее на пол, прислоняется спиной к другой стойке и пытается отдышаться, собрать себя, растворенного в этой девчонке. Перед глазами танцуют огни. Сперма капает на пол, вытекая из Пятой.        — Добро пожаловать в мир похоти, — ухмыляется девушка, подбирает бюстгальтер и блузку, которая вся помялась. Встряхивает ее и надевает — выглядит отвратительно, но ей плевать. Почти не смотрит на счастливого обездвиженного молодого человека, пытающего слепиться обратно; заправляет блузку в юбку, не глядя машет рукой и уходит из серверной, оставив Бена одного со спущенными штанами.       Перед окончанием рабочего дня Маршал заходит в штаб, выставляет перед Магдалиной всю историю в своем свете — эта девка решила, что я поведусь на нее. Пыталась соблазнить, прижималась ко мне, клала руку, куда не следует. Но ты же знаешь, я терпеть не могу такое. Конечно я не позволил ей такого, и остался раздосадован и неприятно удивлен ее поведением.        — Смотри, — показывает ей запись с камеры наблюдения. — Твоя девчонка похотливая сука. Эти двое даже не подумали, что в серверных стоят камеры или она хотела, чтобы ты это увидела? — отходит в сторону, сцепляет руки в замок за спиной. — Утром лезет ко мне и, не добившись ничего, идет к пареньку из штаба.       Магдалина внимательно всматривается в лицо молодого человека на камере. Отвратительное зрелище, ей абсолютно претит копаться в чужом белье, но раз Пятая влезает в ее отношения, то поневоле приходится смотреть. Он кажется ей чертовски знакомым: прическа, форма…       Это же Шарп!       Не может быть. Что-то здесь не так. Что-то совсем не так.       Еще раз всматривается. Сомнений быть не может — Шарп. Тот самый, с помоста. Почему? Почему Пятая полезла к нему?       Неужели она уже давно сумасшедшая? Или всегда такой была?       Ей хочется закончить, забыть это как страшный сон. Но выселить девчонку до конца недели она не может, значит, еще четыре вечера придется ее терпеть. Как смотреть в глаза после того, что узнала и что увидела?       На мониторе вспыхивает тревожное предупреждение и по Институту разносится сигнал тревоги. В кабинете командующей он звучит более приглушенно, словно из-под толщи воды.       Нападение.       С юго-запад шагая к ним двигается Ангел. Огромный, метров сто в высоту, около семи в ширину, похожий то ли на смесь гориллы и крокодила, то ли на неудачного динозавра, нарисованного ребенком. Серый, покрытый шерстью, отвратительный и шумный. Каждый шаг сопровождался рычанием.       — И кого мне отправлять с ним в бой? — вздыхает Магдалина. Генри встает позади нее и разминает ей плечи.        — Отправь Пятую, ее все равно не жалко.       Командующая отдает приказ приготовить обоих Евангелионов. Вряд ли с таким Ангелом справится кто-то один. Все осложняется тем, что оба пилота вытворяют неизвестно что и обе нестабильны. Позволять им садиться в Евангелионов...        — Пятая мне казалась достаточно спокойной и уравновешенной. Боюсь, что это ее поведение результат некоторых моих поступков, — опускает голову на руки, сложенные на столе и закрывает глаза.        — Ты была слишком с ней мягка, вот и результат. У тебя сотрудники прям в штаб-квартире трахаются на потеху отделу безопасности. А уж этот малый, Шарп, являясь главой службы безопасности как это допустил? Или надеялся вовремя удалить запись?        — Нет. Мне кажется, я допустила еще одну страшную ошибку.        — Успокойся, Лин, — Генри нервно отходит в сторону. — Что такого в этом пилоте? Ты хочешь, чтобы она переспала со всеми, в том числе и со мной?        — Она тогда ночью так плакала, а я ей не помогла. А потом случилось все это, — Фарбе поднимает голову, разворачивается на стуле и устало смотрит на мужчину.        — Ты не обязана возиться с ней. Боже, Лина, — скрещивает руки за спиной и ходит по кабинету. — Ты же сама говорила, что чертовски устала от этого всего. Я хочу помочь тебе. Быть полезным. Девка все портит. Я тебе в очередной раз говорю, что тебе стоит подписать бумаги, я буду твоей правой рукой, смогу так же руководить институтом, — расхаживает взад-вперед, краем глаза наблюдая на мониторе, как Евангелионы пытаются уничтожить Ангела. — Ты сможешь отдохнуть. При этом ты также останешься главой. Не понимаю, в чем проблема? У меня есть связи, я смогу их применить и выбить тебе другого пилота. Если хочешь, я надавлю на комитет и тебе Третье дитя выдадут! Да что угодно сделаю для тебя! Но пока у меня руки связаны! — фыркает он и останавливается, сверлит взглядом, пытается уловить эмоции.        Ангел прекрасно отражает выстрелы. Синхронизация у Пятой низкая, модуль двигается хуже, для выполнения действий требуется в три раза больше времени, чем обычно. Анжела пытается поддержать любимую, берет на себя почти всю работу и, когда Миу предлагает ближний бой, вызывается идти первой. Несмотря на почти полный разрыв между ними, девушка продолжает любить и верить, что это временно, что они обязательно снова будут вместе, что у Евы просто что-то случилось, может быть, в связи с грядущим переездом.       Своей огромной лапой-рукой Ангел хватает Двадцатую Еву за лицо и толкает от себя. Анжеле не хватает то ли уверенности, то ли навыков на эту миссию, но она не сдается, вскакивает на ноги, бросается снова, получает удар в челюсть, слышит, как трещит броня, чувствует боль, словно ей и вправду сломали, выбили все зубы.       Пятая бросает оружие, ничего не может сделать, синхронизация падает до допустимого порога, девушка сворачивается в комок, закрывает глаза — вот и все. Бесполезная.        Ева 20 пытается пробить АТ-поле: падает, встает, замахивается ножом, снова падает, почти не говорит о том, как ей больно, пыхтит и злится — еще один удар в челюсть и Ангел пробьет голову Евангелиону.        — Ева, есть идея! — связывается с пилотом майор. — Мы доставим тебе копье, Анжела разорвет АТ-поле Ангела, а ты бросишь в него копье. Твоих возможностей для этого будет достаточно.       Ева глубоко вздыхает. Если она не соберется с духом, то все потеряно. После такого боя ее просто спишут. Есть более мощный Двадцатый и, судя по всему, теперь с более лучшим пилотом. Почему душевные мучения так сказываются на пилотировании? Нужно настроить себя на бой, нужно отринуть все мысли о Командующей. Все.       Служебные автомобили доставляют копье J, Пятой хватает сил, чтобы забрать его, поднять и метнуть в нужный момент, когда побитая, окровавленная Ева 20, разрывает АТ-поле. Копье пронзает Ангела в ядро; яркая вспышка от взрыва их ослепляет.       В ангаре и Раиса и Миу пытаются поддержать Еву, успокоить, уверить, что все получилось отлично; стоящая в стороне Анжела смотрит победно, уверенно. Пятая опускает голову, заставляя волосы упасть и закрыть лицо. У всех все получается намного лучше. Не нужна дома, не нужна работе.       Не нужна.       Командующая не ждет утра и, когда Ева возвращается домой после операции, получает выволочку. Стоит, пялится на свои ноги, на швы между плитками в кухне, краснеет до кончиков ушей, не может поверить, что оказалась настолько беспечной. Ей безумно стыдно, что Командующая узнала об этом неудачном соитии с Шарпом. Пятая и себя под удар подставила и его. Стольким трудом выстроенные отношения разрушаются как карточный домик. Стоя у окна кухни ехидно ухмыляется Маршал. Ева не смотрит, но знает, что он доволен, счастлив просто до чертиков — она проиграла.       Нужно принять это. Смириться. В конце концов, она была счастлива, пусть и совсем чуть-чуть, буквально несколько дней. Что в школе, что с Лайтом, что с Магдалиной. Это ее проклятье, навсегда лишаться счастья, окунаться в ад с головой. За счастливые мгновения платить огромной болью, длительной и бездонной. Жить с вечным серым небом над головой, бесконечно тонуть. Кухня серая и неприглядная, голос Командующей звенит и больно колет. Пахнет иначе. Алкоголем, сигаретами, пережаренной пищей.        — Командующая, — дождавшись окончания лекции, обращается Ева, рискнув поднять глаза, — я меньше всего хочу оставаться врагами.        — При этом ты делаешь все для этого! Может ты к нему переедешь как раз на оставшиеся дни?! Надоела ты мне, сил нет! — Магдалина всплескивает руками, поворачивается спиной и наливает себе стакан воды. Сейчас она кажется такой чужой, далекой, словно маленькая точка, уходящая за горизонт.        — Я могу ночевать на улице, мне уже все равно, — мямлит Ева.        — Не надо тут строить из себя жертву! — резко оборачивается и чуть не давится водой.       — А разве это не так? — девушка с вызовом смотрит на Командующую. Все кончено, какой теперь смысл пытаться быть милой? Ей так больно, что не хочется сдерживаться.        — Разве вы не просто использовали меня пока вам было скучно?! Я честно старалась для вас! И я готова все принять, но не такое отношение! Вы же даже не знаете ничего об этом человеке! Или закрываете глаза на его недостатки! — указывает на Генри.        — Побольше твоего я знаю! — Фарбе со стуком ставит стакан в раковину, сверкает глазами, мечет молнии.        — И про Гидру, и про ООН, и про Мардук, и про брошь с символом Seele вы тоже все знаете?! — Ева срывается на крик.        — Ты рылась в моих вещах?! — вспыхивает мужчина.        — А не надо было лезть ко мне! Конечно твоя правда более важна для нее, потому что она тебя любит! Но, Лина, он предлагал переспать с ним, чтобы остаться здесь! — выкрикивает слова, бросается ими неосторожно и неаккуратно, словно безмозглый ребенок раскидывающий столовые ножи — пользы никакой, вреда много. Нельзя этого говорить. Нельзя. Остановись, Ева. Но уже не может. Внутри так страшно и больно, будто все внутренности сжимаются в один большой комок. Липкая чернота ползет по коже, пробирается внутрь, заражает все, к чему прикасается.        — Я предлагал?! Да ты сама на всех прыгаешь! Парнишка из отдела безопасности тому подтверждение.        — Я просто... — Вот и все, не может дышать, шевелиться, стоять. Ноги подкашиваются, и она хватается за спинку стула, а руки словно и не ее, не слушаются, не подчиняются, промахиваются; грудь не расправляется, словно легкие просто ссохлись, скукожились и не могут вмещать в себя больше грамма воздуха. Смысла кричать, говорить, пытаться что-то донести больше нет. Кухня как детская карусель трогается с места и плывет по кругу. Кажется, она каталась на каком-то маленьком кораблике с нарисованным енотом. Вверх-вниз и по кругу, а рядом была та девушка — мама.       Надо было остаться в том мире, — грустно улыбается самой себе Ева и почти падает.        — Я просто испугалась и не хотела быть одна. Я не знаю, зачем это сделала. Не знаю, — пальцы находят спинку стула, дают точку опоры, позволяют выстоять на набирающей скорость карусели. И как посуда не падает из шкафчиков, если вся комната так крутится?        — Пятая, — Командующая вздыхает и подается вперед, когда девчонка почти падает, — зачем ты все это говоришь и делаешь? Успокойся.        — Да что ты ее слушаешь! — возмущается Генри. — Ты же видишь, что она давит тебе на жалость и не более.       И Пятой хватает откуда-то взявшийся сил, чтобы оторвать себя от стула и пола, рвануть прочь, в два прыжка преодолеть гостиную, захлопнуть дверь, приставить стул и упасть на пол, получить несколько синяков. Иллюзия безопасности.       Спать не могла. Не хотела, не чувствовала потребности. Заползла на кровать, набрала номер Анжелы в надежде услышать хоть чей-то голос. Поначалу сонная девчонка на том конце довольно быстро разговорилась. Оставшееся время до рассвета они провисели на телефоне, договорились прогулять школу, встретиться в парке и посидеть где-нибудь на траве, разглядывая облака и поедая бургеры — Правда классно, Анж, как раньше?       Ева мучилась, не могла не думать о ночи, о Шарпе, о разговоре в кухне — все сломала, разрушила сама. Стерла, отменила, нажала пресловутые Ctrl+Z там, где это совсем было не нужно.       Она и Магдалина теперь враги.       Она и Анжела…       Пыталась рассказать, как-то завуалированно, хоть немного разбавить боль, расплескать ее на двоих, поделиться, но не рассказать ничего важного. Двадцатая не понимала. Делала вид, кивала, а потом лезла целоваться, обниматься и говорить о глупостях. Предлагала остаться у нее или вообще переехать к ней, —и будем с тобой жить как одна семья!       Какая, к черту, семья?! Ева вздрагивала от каждого касания, запутавшаяся, изнутри сломанная и перебитая, проклятая, вся в липкой черной дряни, которая не смывается, потому что невидимая, которая ощущается и жжется.       Не выдержав и сказав, что нужно собирать вещи, Ева прощается около полудня с Анжелой и уезжает домой. Не лжет — еще три дня и нужно съезжать, никто не потерпит ее дольше.       В Нерв не хочет категорически — звонит Раисе и просит выходной, не хочет сталкиваться с Шарпом.       Прислоняет магнитную ключ-карту и с порога понимает — дома она не одна. Тихонько разувается, проскальзывает в ванну и прислушивается: он говорит по телефону, меряя шагами гостиную, нервными и недовольными.       — Да я сам рад как будто жить тут и тянуть кота за хвост! — кричит в трубку. — Передай этим старым козлам, что я спешу как могу! Мне тут еще девка мешается! Вечно путается под ногами. Пусть лучше заберут ее отсюда! — быстрые шаги в кухню, брошенный на диван телефон.       Ева нарочно снова щелкает электронным замком, словно только пришла. Генри высовывается из кухни и его взгляд прожигает ненавистью в ней дырку.        — Вещи собирать пришла. Не трогай меня! — бросает ему Ева.        — Никакой субординации! — ругается он и скрывается в кухне, звенит посудой.       Девушка, проходя мимо спальни Командующей, замечает лежащие на татами бумаги, оглядывается на арку: Генри упорно сражается с ящиком в тумбе и гремит крышками. Пятая быстро проскальзывает в комнату, фотографирует бумаги, и, с колотящимся сердцем, возвращается обратно, испуганно прижимает к груди телефон, обеспокоенно озирается. Не заметил, выдает проклятья мебели и посуде.       Шикинами проходит в свою комнату, затворяет дверь, усаживается поудобнее на кровать и открывает фотографии. К черту вещи, соберет потом.       Много юридических и специфических терминов — вчитывается, параллельно изучает информацию в интернете, ищет разъяснения терминам, тратит на это несколько часов и совсем не замечает, как наступает вечер. Щелкает замок, слышится женский голос. Командующая вернулась.       Ладно, — говорит сама себе, —потом просто покидаю все в коробки и закажу грузовое такси.       Сначала думала попросить помощи с переездом у Шарпа, но после той сцены в штабе, о которой все узнали — как минимум отдел безопасности — передумала.        На бумаге договор о передаче всех прав и обязательств по управлению пекинским Нервом, мелким шрифтом в дополнении сведения о том, что подписавший отказывается от всех прав и статуса.       Ева, в какой-то мере, даже радуется тому, что удалось это найти. Она права, и Шарп был прав. Генри не чист на руку.       Встает, поправляет юбку — так и не переоделась — выходит из комнаты, предварительно убрав стул на место. Хочет пить и чувствует, что прямо сейчас необходимо выйти.        Магдалина сидит за столом, Генри стоит над ней и подкладывает ей листы для подписи. Те самые. Ева проходит к шкафчику с посудой, достает чашку — ручка взлетает над бумагами оставляя размашистые подписи — наливает заварку, затем остывшей воды из чайника, действует на автомате. Медленно проходит с чашкой мимо стола, делает вид, что запнулась и выплескивает содержимое точно на бумаги. Генри вспыхивает как спичка, разгорается ярким пламенем с искрами — орет, выпрыскивает ругательства; кажется, что он сейчас скомкает Пятую в маленького бумажного человечка, затолкает в чашку и выбросит в окно.        — Ты это сделала специально, сука ты тупая!        — Случайно, — меланхолично отвечает девушка, споласкивая чашку и убирая ее в шкаф.        — Ты даже не собиралась пить свой гребаный чай! — встряхивая листы и понимая, что они безнадежно испорчены, продолжает бесноваться мужчина.        — От твоих воплей перехотела, — она закрывает шкафчик и медленно отходит к арке, бросает взгляд на Командующую. Та сидит молча и наблюдает за ней, а когда девушка уходит, спокойно говорит:        — Наверное, не судьба. Зачем ты так спешишь? — она поднимает глаза на мужчину.       Ева замирает у дивана, вслушивается. Закрадываются ли у Командующей в душу сомнения? Генри говорит ей, что это просто договор на передачу прав на принятие решений от ее лица. И Пятая помнит, что на первых трех листах это и написано, все остальное в дополнении, после 4 листа. Положил ли он остальные? Или подсунул бы потом? Какие она намочила?        — Потому что так мы могли бы спокойно просить о ее переводе, я могу это сделать! Вижу же, что она и тебе нервы треплет! Не хочу видеть тебя уставшей! — комкает промокшие листы и бросает их в мусорную корзину, возвращается к столу, наклоняется и целует женщину в губы. Механически, без души.