[Не] больно

      Сходит с ума. Мечется по маленькой комнатке, находит остатки наполнителя, готовая распотрошить еще миллион подушек, а лучше саму себя — вывернуть наизнанку, вырезать боль, раскромсать тело, заново пересобрать его. Страх, удушье, отчаяние, все слишком, с чертовым перебором, излишком. Впереди только чернота и пустота, ничего хорошего.       Ночью сбегает из дома, в серых лосинах и толстовке, натянутой сразу на голое тело. Несколько раз, отбегая, оборачивается на дом — темный, словно заброшенный, — убегает прочь, к парку неподалеку, где уже припарковался служебный внедорожник.       Шарп выезжает сразу, как только получает звонок и задыхающийся голос на том конце умоляет о встрече; бросает дела, планы, соседа по квартире, срывается, натягивает служебные брюки, футболку, олимпийку; бежит к машине, резко трогается, не соблюдает светофоры. Он должен ей помочь. Спасти.       Когда Шикинами уходит, оставив его в серверной, одеваясь, он находит камеры, удаляет запись и с ужасом обнаруживает, что Маршал узнал, нашел, сохранил, что весь отдел поднимает его на смех, кто-то завидует.       Кто-то сделал копию. Сохранил, разослал. Кто-то, кто всегда сидит за пультом, кто-то, кто имеет зуб. Подозрение падает на пожилого сотрудника, которого Бернард сразу же увольняет, находит причину — легко и просто, ставит увольнение по статье. Когда подписывает бумаги, ловит себя на мысли, что будь тут Длиннолицый, то он помер бы от зависти. И в какой-то момент это согревает униженную душу.       Ева бросается к Шарпу в объятья, ничего не говорит, плачет, прижимается к груди, дрожит. Хрупкая, сбитая, поломанная. Он прижимает девушку к себе, гладит по спине, говорит что-то утешающее, просит не плакать, объяснить все, хочет знать — кто обидел и как, но она не отвечает, залезает рукой в штаны, тянется губами к губам, рушит границы, принципы. Бернард не успевает остановить ее, отдается страсти, похоти, не отпускает, не отталкивает, целует в ответ, открывает заднюю пассажирскую дверь, и они падают на высокое сиденье. Девчонка спешит, скользит пальцами под ткань белья, прикасается к коже, заставляет гореть, пылать, напрягаться всем телом; его руки забираются к ней под толстовку, прикасаются к груди, губы не отрываются друг от друга.       Бернард стонет — больше не может терпеть, и она понимает это. Снимает с себя лосины вместе с бельем, пока он спускает брюки, удобно расположившись; Пятая садится сверху, погружая член полностью в себя, запрокидывает голову и чуть кусает нижнюю губу.       Шарп смотрит на Еву, на ее лицо, растрепанные волосы, нежную кожу, когда она стаскивает с себя толстовку и двигается все быстрее. Такая красивая. Нежная, словно хрупкая скульптура, отчаяние художника.       — Зачем? — задыхаясь в душной жаркой машине, спрашивает он, не может дотянуться до кнопки открытия стекла, почти не может себя контролировать. — Зачем ты это делаешь?       — Так я не чувствую себя одиноко. Ты есть во мне, я не одна, — сжимает его член все сильнее, двигается быстрее, заставляет кончить, бегает ладонями по груди, сжимает тонкими пальцами черную футболку, наклоняется, топит в длинных волосах, целует.       Шарп кончает, чувствует, как сильно пульсирует член, как взрываются килотонны фейерверков в голове, а ее голос заставляет сердце больно сжиматься. В этот момент мир перестает существовать, разбивается на цветные стеклышки, играет красками, чувствами, ощущениями, но не забывает о маленьком темном кусочке, о боли, страхе, о том, что она делает это без желания.        — Разве можно сексом убегать от одиночества? — облизывая внезапно пересохшие губы, спрашивает Бен, когда Пятая встает с него, толкает ногой дверь машины и обнаженная выпрыгивает на улицу.        — Нет, но это как алкоголь. Пока ты пьян, ничего не существует. Потом будет больно, но это потом. А пока не больно, я хочу убежать от этой боли, — поднимает толстовку и надевает ее, вмиг исчезает под чернотой ткани, а потом выныривает, подсвеченная вспыхнувшим над ними фонарем.        — Я не должен этого делать с тобой. Ты не хочешь, ты делаешь это механически, — молодой человек надевает штаны и поправляет футболку, но все еще не в силах заставить себя встать, ловит образы, переводит дух.        — Я заполняю себя. Только так я могу почувствовать себя существующей. Только так я могу заткнуть боль внутри себя. Я это осознала и пришла к тебе. Делай. Получай удовольствие, — надевает лосины. — Но сейчас мне нужно вернуться назад. Прости. Если Маршал или Ком обнаружат, что меня нет, будет скандал. Спасибо. Прощай! — взмахивает рукой, встряхивает волосы, надевает капюшон и убегает прочь, не реагирует на предложение подвезти.        "Чем ты лучше тех, кто делал это с тобой? Ведь они так же заполняли свою пустоту... Может они тебя и сломали?" перебирается на водительское сиденье, заводит двигатель. Все происходит не так, как он думал, мечтал, представлял. Образ Фарбе отдаляется, заменяется обнаженной девчонкой. Любовь и похоть. Ему кажется, что хотеть такую женщину, как Магдалина нельзя, а вот с Пятой все происходит легко и просто, но… неправильно. И эта неправильность заставляет его резко рвать машину с места, нарушать правила, гнать вперед и не знать, что делать дальше.       Шикинами совсем не хочет домой, идет медленно, тяжело переставляя ноги. Ее на самом деле не волнует, заметит ли ее отсутствие Командующая, но, если ее не будет, некому будет пролить чай на документы.       Лишь вопрос времени. Магдалина подпишет, он заставит ее, когда Пятая съедет, и встанет во главе Нерв. Тогда все кончится. Для нее.       Останавливается и смотрит на мост вдалеке. В тот день, когда Генри Маршал станет Командующим, она покончит с собой. Смысла жить больше нет. Совсем.       Утром сцепляется с Командующей в кухне. Из-за какой-то чепухи, заводится на пустом месте, кричит, взрывается, мечется. Пытается заставить себя молчать или хотя бы уйти, но не может — почти плачет, давится словами, комкается, задыхается, но продолжает. Ей больно, чертовски больно от осознания что вот-вот и все кончится, она устала и готова все рушить, только бы со всем разрушилась и ее боль, кончилась, растворилась. Ей бы заткнуться, уткнуться куда-нибудь лицом, выть молча, не издавая звука, внутрь себя, делать, строить из себя сильную, становиться такой, как Командующая — ничего не испытывать к тем, кто тебе не нужен. Но Командующая ей нужна, и вся эта тактика рассыпается сразу же, крошится на пол, подлетает на сквозняке.       — Я живая! Живая, черт подери! — бьет ладонями по столу, отражается в холодных глазах Фарбе, мечется, рыдает. — Мне больно! Чертовски больно! Это все неправильно!       — Прости, если я невольно задела твои чувства. Но я не понимаю, почему и зачем ты так себя ведешь. Оставь меня в покое, давай каждая будет заниматься своей жизнью! — недоступная, неприступная, строгая, в темно-коричневом брючном костюме, с ярко накрашенными ледяными глазами. Для нее мечущаяся девчонка лишь погрешность, ошибка в расчетах, очередная обычная идиотка, в силу возраста неспособная на контроль и понимание, на уважение, принятие.       Шикинами бьет кулаками по металлической стенке в лифте — почему Командующая ее не слышит?! Не слышит, не видит, как ей плохо?! Ведь она ничего плохого не сделала. Она любит! Замирает. Трясет разбитым запястьем — на стенке ни следа — смотрит на измученное, несчастное отражение, высохшее лицо, круги под глазами. Любит. Совсем недавно, словно вчера, они сидели на диване и разговаривали, были чем-то похожим на друзей, а сейчас холод, отвращение, боль.

Мы с тобой не подружки.

      А что это тогда было?! Что было до появления Маршала в их жизни?

Называй меня по имени, но только дома. Что ты со мной сделала, я испугалась… — и прижимается, не хочет отпускать. Соблюдай субординацию, — а взгляд прокалывает, потрошит, замораживает.

       — Она невыносима! Эта неделя превратилась в какой-то ад! — Магдалина стоит посередине своего кабинета, возмущается, отчаянно жестикулирует, пытаясь выплеснуть эмоции. Генри сидит на ее стуле и наблюдает.        — Ее детские или подростковые, бог их знает, выходки, сведут меня с ума! А она мой пилот! Если она не будет слушаться, то какой от нее толк! Только я подумала, что она достаточно умна и спокойна, в отличии от Патриции в ее возрасте, как она начала мне устраивать скандал за скандалом! С тобой ругается, роется в вещах, портит документы! Так еще и квартиры никак не сдадут, чтобы отселить ее! Пообещали до конца следующей, — оборачивается к мужчине, — Генри, следующей недели! Я с ума уже схожу!       — Так избавься от нее как-нибудь иначе, — вяло предлагает Маршал, делающий вид, что вся эта тема ему абсолютно неинтересна. — Ты что-то говорила про риск заражения психики? Проведи эксперимент со сменой пилотов. Посади ее в Двадцатый.       — Раз никак не подпишешь бумаги, — добавляет он одними губами. Девчонка кажется ему опасной, неспроста Комитет выражает опасения по поводу Евангелиона 05 и ее в частности. Хороший пилот может стать той еще занозой. Почему девка так вцепилась в Лину? В документы? В подозрения? Кто ею крутит? Теккери, давно ведущий тайную политику против Seele, но неспособный ни на что действительно опасное? Или кто-то еще? На кого еще она может работать?       Может, — думает он, — оно и к лучшему, что ты до сих пор не подписала. Переводить девку в другой отдел, в другую страну может быть чревато последствиями, а так мы избавимся от нее, в крайнем случае признаем умалишенной и закроем навсегда в берлинском или шанхайском психиатрическом.       Все-таки Лина как была идиоткой, так и осталась. Но разве это не играет ему же на руку?       Командующая принимает решения быстро: добавляет тест на синхронизацию сразу на вечер, вставляет в план, оставляет только Ёлову и Айю. Двадцатой, как и остальным сотрудникам, ничего не говорят; доктор в недоумении и шоке от спешки, тем более Двадцатый хоть и хороший Евангелион, который изначально и планировалось отдать Еве, теперь имеет в себе матрицу личности Карлы. А что Карла, что ее дочь не отличаются эмоциональной стабильностью. Если Двадцатый просто сломает Пятую?       Эксперимент в Токио-3 не удался, в Париже потерпел полный провал — пилот лишился рассудка.        — Эксперимент с взаимной синхронизацией? — удивляется Ева, выслушав сбивчивый монолог Айи. — А Анж сядет в мою Еву?        — Нет, — успокаивает Раиса, заглядывая в раздевалку, — в твою Еву она не сядет. А вот ты в ее сядешь. Это идея заместителя Командующей. Он же и будет контролировать процесс.       Девушка понимает, что все, к чему приложил руку Маршал опасно, но выбора у нее нет. Переодевается в контактный комбинезон, щелкает браслетом, выпуская воздух, расчесывает волосы, закрепляет заколки, набирает побольше кислорода в грудь, будто прощаясь, оставляя это место навсегда, и выходит.       Он наблюдает. Маршал стоит там, за стеклом, где Ева его не видит, и смотрит, наверняка, с неизменной ухмылкой на лице. Нажмет пару кнопок и убьет ее. Прикончит как насекомое, она даже пикнуть не успеет. Погружается в капсулу, закрывает глаза — кресло удобное, приятное, но пахнет в кабине совсем иначе, неприятно, неправильно. Пятой хочется что-нибудь прижать к себе, выставить как щит.       Кто-то здесь есть. Она чувствует, ощущает кожей, подкоркой, рептильным мозгом — кто-то здесь определенно есть. Как и в ее Еве 05. В них всех кто-то есть.

— Ком, а правда, что в Евангелионах чьи-то души? — Мы уже говорили с тобой об этом — нет.

      Доктор просит пошевелить сначала пальцами, затем головой, описать ощущения. Ева выполняет, ничего не говорит ни про запах, ни про ощущение, постепенно успокаивается — модуль работает в штатном режиме, все в норме, все двигается, чувствуется. Но беспокойство не уходит. Она и Евангелион словно присматриваются друг к другу, выжидают, кто из них первым нанесет удар.        — Будь честной — знакомый голос. И ее пронзает словно током, бьет изнутри, длинным, но слабым разрядом, разгоняет кровь.        — Покажи мне, что происходит там, снаружи.       Снизу-вверх. От пяток к макушке что-то забирается, пробирается, рассматривает, изучает, движется с кровью, гонимой сердцем, проскальзывает в мозг. Ощущение, похожее на то, как Ангел проникал в ее разум. Пятая кричит, бросает управление, сжимает голову — боится, мучается, только не снова! Только не опять, умоляю!       Ёлова предлагает прервать эксперимент, видит, как психрограф как бешеный чертит линии; пальцы Айи застывают над кнопками, Маршал запрещает останавливаться, приказывает продолжать, называет какие-то цифры — как будто знает, разбирается, — требует повысить, понизить. Играется?       В лабораторию входит Командующая. Почти неслышно, несмотря на то, что на шпильках. Встает у двери и просто смотрит.       Пятая кричит, плачет, зажимает голову руками, вываливается с кресла пилота, неуклюже падает на дно капсулы, стонет и бьется, изгибается. Нечто проникает в мозг, в воспоминания, рассматривает их, перебирает, вызывает то визуальные, то аудиальные, то кинестетические отклики. Отношения с Анжелой, изнасилования, ссоры с Командующей, но последние перематываются, пропускаются и снова запускаются воспоминания об Анжеле и изнасилованиях. Ставятся на паузу, разглядываются. Она — набор пикселей, бессмысленности и боли. Будь просто картинкой не было бы так тяжело, не выворачивались бы наизнанку кости, не трескалась, не расползалась кожа, не жгли бы щеки слезы. Нечто внутри Евангелиона интересуют воспоминания именно об Анжеле и ее отце. Помост. Оранжевый свет. Черный плащ. Выстрел. Пробитая голова в луже черной крови. Искривлённые в гримасе боли губы, распахнутые глаза.        — Психика может не выдержать! — Айя со страхом смотрит на Ёлову, не убирает рук от клавиатуры, мечтает нажать заветные кнопки, но Маршал запрещает останавливаться, задает глупые вопросы, отвлекает, маячит по лаборатории.        — Все, хватит! — Раиса в два шага оказывается у компьютера, протягивает руку, но оказывается перехваченной Генри. Он сжимает запястье доктора, чуть наклонившись заглядывает в глаза и Ёлова видит этот отблеск, который ни с чем не спутать — психопат. Женщина отшатывается в сторону, бегло смотрит сначала на помощницу, потом на Командующую.       Такие люди идут по головам.       Таким людям не свойственна эмпатия.       Таким людям недоступны простые эмоции.        Ева умоляет вытащить ее, сучит руками и ногами, забирается в кресло, дергает рычаги и… Сдается. Сворачивается клубочком, замерзает, так быстро, как не замерзала никогда. Конечности наливаются свинцом, колют и болят, ледяные, чужие. Отключилась система обогрева? Или… Она просто умирает?        — Теперь я все знаю. Мне жаль, что так получилось. Ты хорошая девочка.       Анжела, Карла, отец Анжелы, Длиннолицый, Шарп, Командующая, Девятая, Лайт, Миу, Раиса, Четырнадцатый, Каору, Ева 05, Ева 09, Ева 08, Теккери, Ангелы, боль, страх, отчаяние, секс, одиночество — чувства, картинки, голоса. Визжит, но не шевелится, срывается в хрип, в кашель. Кусает губы, отрывает кусочки кожи, пачкается кровью, размазывает ее со слезами.        — Хватит! — Командующая сама нажимает кнопку и Евангелион обесточивают. Модуль без батареи тут же гаснет и останавливается, погрузив всех в тишину и отсутствие показателей на экранах. — Довольно. Я не позволю убить ее моими руками, — мечет недовольный взгляд в Генри. — Ёлова, Айя, выйдите отсюда, быстро! — приказывает она и взмахивает рукой, указывая на дверь. Внутри все клокочет и трясется. Ей не нужны зрители, свидетели, ей не нужны здесь чужие глаза и уши. Ёлова недовольно хмыкает, театрально потирает запястье и медленно выходит; Айя все время извиняется, то перед доктором, то перед Командующей, то перед ее замом, хватает планшеты, что почти выскальзывают из дрожащих рук и выбегает из лаборатории, кричит что-то вслед Раисе.        — Зачем ты это делаешь? — Фарбе с вызовом смотрит на Маршала. Полутемная лаборатория, блестящие стекла очков; мужчина в этом свете выглядит старым и злым.        — Ты сама же хотела от нее избавиться, — пожимает плечами и, как ни в чем не бывало, отходит к двери.        — Ты делаешь меня идиоткой. Она слушается, лезет в этот Евангелион, а мы пытаемся ее убить. Да, она раздражает меня, но я не прощу себе, если избавлюсь от нее так.        — Утром ты была иного мнения, Магдалина, как ты быстро его меняешь, — актерский вздох, взмах рукой, поправление прически. — Если бы девка все не портила, я бы давно решил вопрос с ней и без таких вот экспериментов.        — Ты словно загипнотизировал меня.        — Я такое не умею.        — Командующая, — искаженно по связи звучит голос Ёловой.       Магдалина нажимает на кнопку связи.        — Эксперимент провалился. И, похоже, мы потеряли пилота. Но это лучше вы сами взгляните, — Раиса предлагает подключиться к камере в E-2. Фарбе подходит к клавиатуре, оглядывается на Генри. Он стоит не шевелясь, как-то расхлябанно расставив ноги и наклонив голову, в глазах интерес и удовольствие, чего она не видела в нем во время встреч и даже секса.       Нажимает кнопку, вспыхивает один из экранов ярким белым холодным светом. Маленькая комнатка три на три, по которой мечется Шикинами, бьется руками, головой, плечами о стены.        — И? — Маршал подходит ближе к Магдалине и компьютеру, обращается к Ёловой, смотрит на экран.       — Смотрите, — говорит Раиса и кричит куда-то в сторону: — Давай, Айя!       На экране видно, как отворяется дверь, в Е-2 входит девушка; Пятая сначала кричит, потом забивается в угол, закрывается руками; губы Генри растягивается в довольной улыбке.        — Это дело не в контактном эксперименте. А в том, что она сама по себе нестабильна. Она и до этого творила дурь, — не без удовольствия произносит он.        — Только я думала, что она притворяется, — отпустив кнопку, чтобы ее не слышали говорит Командующая. — Это ужасно. Что я сделала? — растерянно смотрит на него, ищет поддержки, принятия, помощи, словно забыв его довольный оскал, не заметив его.        — Придется направить ее в психиатрическое отделение, где лечилась Двадцатая, — заключает Раиса.       Айя выходит из Е-2, вся трясется и плачет — ей хочется помочь девочке, но она не знает, как, если та так боится ее присутствия. Помнит ее в красивом платье, ее теплые слова и пожелания на свадьбе. Совсем недавно все было нормально. Спокойно. Волшебно. Перед ними было будущее.        — Погодите! Не вызывайте никого! — Командующая выбегает из лаборатории и спускается к Е-2. Гонит навязчивые воспоминания о том, как бежала по коридору к тестовому образцу, как обнаружила отключенную изнутри капсулу, как с ней говорила Пат…       Айя стоит у двери, прижимает руки к груди, крупные слезы бегут по щекам.        — Вы лучше не ходите, вдруг она бросится на вас? — шмыгая носом, произносит она.        — Значит, будет мне урок, — ноги гудят от целого дня на каблуках, она бьет ладонью по кнопке и уверенно входит в Е-2, старается не думать, не предугадывать, не смотреть на заплаканную сотрудницу, отключить любые эмоции.       Слишком ярко и после темного коридора, она жмурится, даже закрывает глаза рукой. Холодная белая комната, в углу которой сидит Пятая, собравшаяся в комок, поджавшая коленки почти под ребра, закрывающая руками голову, трясущаяся.       Не должно быть так.       Магдалина делает два шага вперед, оставляя до подопечной ровно один большой шаг.        — Послушай, это я. Не бойся меня, — подается вперед, наклоняется, тянет руку. У самой в ушах стучит бешеный пульс; она сломала, нарушила, разбила что-то очень хрупкое и ценное.       Ева пятится, упирается костями в стену, чувствует холод бетона, хочет провалиться в него, стать одним целым, полностью отдаться, только бы подальше, только бы не улавливать этот слегка фруктовый аромат духов.        — Да зачем ты сюсюкаешься с ней, ей ведь только это и нужно?! — Маршал бесцеремонно врывается в комнату, встает в дверях. Пятая вскакивает на ноги и визжит, оглушает их.        — Зачем ты зашел?! Уйди! — Командующая выпрямляется, оборачивается, машет рукой, выгоняя мужчину; не смотрит, ушел ли он, тут же поворачивается обратно и делает тот самый последний шаг. — Пятая! — берет в охапку, почти сминает, прижимает к себе эту беспокойную измученную девчонку. — Все, успокойся, я должна была это сделать раньше.        — Лина, боже! — стонет Генри и выходит из Е-2.       Ева вцепляется в одежду Командующей, ощущает фруктовый аромат, мягкость ткани, проваливается в темноту.       Шикинами открывает глаза в больничном боксе. Мерный писк приборов, стерильность помещения, ощущение пустоты и легкости от лекарств или произошедшего катарсиса. Помнит кусками, урывками, кадрами. Не может восстановить целую картину. Привстает, отцепляет катетер от вены, сползает с кровати.       То, что произошло в комнатке было правдой или сном?       Она помнит, как вышла из капсулы, как бежала, как забилась в угол, как вспыхнул свет; помнит, как к ней кто-то прикасается, кажется, русые короткие волосы — Айя? Помнит запах, голоса.       Объятья Командующей? Или это была не она?       Это всего лишь сон, да? Жажда любви, нежности, заботы. Она вцеплялась в Айю? Или в кого-то еще?       Достаточно. Она дошла до точки кипения. Нужно смириться и принять неизбежное.       Утром запускают Евангелион 20 с Анжелой. Проверяют, перенастраивают сбившиеся вчера показатели, проверяют работоспособность модуля с пилотом.       Ёлова и Айя подписывают документы о неразглашении; Раиса теперь не сможет поделиться произошедшим с Миу.       Маршал не нравится ни майору, ни доктору, ни другим руководителям отделов. Ходит по всему Институту, вмешивается в работу, везде сует свой нос, якобы для лучшего понимания работы. Вставляет едкие комментарии, советует работать лучше, улучшать показатели.       — Какие, к черту, показатели?! Мы отдел бухгалтерии! Чего мы им можем улучшить? Не мы зарабатываем деньги, мы их только распределяем! — фырчит Чжан Чи, затягивается сигаретой и выпускает тонкую струйку дыма.       — Железная Леди, — зевает девушка помладше, туша сигарету в пепельнице, — оказалась обычной бабой, позволившей своему мужику всем заправлять.       — А ты думаешь, — тянет из угла пожилая женщина из отдела тестирования, — она с ним спит?       — Как будто ты об этом не знаешь? Вряд ли она просто так привела какого-то мужика с улицы и н-на тебе! — размахивает руками Чжан Чи, отчего ее сигарета тухнет. — А мне кажется, — снова закуривая, говорит молодая, — что они друг друга стоят. Она та еще сука, и он туда же. Просто она все делает издалека, потому что сама создавала, разбирается, а он пытается вникнуть на ходу.       — Он не вникает, — ухмыляется пожилая женщина, — он просто упивается властью. В сравнении с ней он просто завистливый старый козел!       Три женщины резко вскакивают с лавки, тушат сигареты и молча выходят из курилки, когда там появляется Ёлова в своем неизменном белом халате и желтыми волосами.       После синхронизации Анжела будто в трансе. Спокойная, задумчивая. Просто кивает, ничего не спрашивает, не спорит, уходит в раздевалку, переодевается.       С Пятой проводят тест днем, после обеда. Все остается в пределах нормы. Она прекрасно синхронизируется с Евой 05.       Раиса и Айя выдыхают. Это просто нервный срыв; после лекарств и сна Шикинами приходит в норму, становится спокойной, не испуганной. Садится в модуль, выполняет приказы. Айя не может поверить, что такое могло случиться, что так бывает с людьми, что их ломает и кромсает, оставляет выброшенными на холодный берег, как китов, и они после этого не умирают. Остаются жить, собираются в кучку, продолжают работать, восстанавливаются за несколько часов. Она не решается поговорить с Раисой, задать вопросы, боится услышать что-то другое, нечто страшное и ужасное.       Над головой вспыхивает красная лампочка, по Институту разлетается сигнал тревоги. К Пекину приближается неопознанный шарообразный объект. Компьютеры «Маги» сообщают, что спектр излучения синий.       Обоих Евангелионов направляют в бой.       Командующая отдает логичные приказы, которые не нравятся Двадцатой. Она перечит и пытается сделать по-своему, аргументируя это тем, что защищает Еву. Пятая не просит о подобном и вообще категорически не понимает произошедшего. Чувствует себя немного вялой и чересчур спокойной — сказывается действие лекарств. Молчит, подчиняется, но оказывается отпихнутой в сторону Евой 20, почти падает и удивленно, оставив управление, смотрит вслед, бросившейся на Ангела, Анжеле.       Майор и Командующая корректируют план на ходу. Макиавелли требует остановиться, следовать старому плану, но Двадцатая не подчиняется, бьет Ангела, промахивается, получает сильный удар, прожигающий броню, падает на колени и следующий удар приходится уже в Пятый Евангелион.        — Пожалуйста, люби меня несмотря ни на что! — кричит Анжела, вскакивает на ноги, сжимает нож в правой руке и набрасывается на Ангела. АТ-поле отражает атаку, физически прекрасно защищает шар, отталкивает Евангелион на расстояние в несколько сотен метров.       Командующая приказывает Пятой атаковать, пока отбросили Двадцатую в надежде, что та не успеет помешать. Шикинами действует медленно, но точно, почти не ошибается, стреляет, но мощности не хватает. Решают забросать Ангела N2 бомбами — это повредит значительную часть области, но позволит проломить АТ-поле и уничтожить Ангела.       Они побеждают. Каким-то чудом, волей проведения, богов, высших сил. Отдел планирования выдыхает с облегчением, когда с экранов исчезает надпись «излучение в синем», откидываются на спинки стульев, расслабляют напряженные спины и шеи.       Поврежденных Евангелионов доставляют в ангар.        — Двадцатая, какого черта?! — на мостке уже Командующая, смотрит сверху вниз, сверкает глазами, медленно спускается по железной лестнице к девчонкам в обтягивающих костюмах.        — Я бы тоже хотела задать этот вопрос, — холодно говорит Ева, смотря на второго пилота.        — Я должна тебя защитить, — сглатывается Анжела, делает шаг назад, подальше от Фарбе и ближе к Еве.        — А я тебя просила?! — кричит Ева. — Просила все нарушать?! Мешать мне?!        — Ты должна приказы исполнять! Вы обе будете наказаны, — Командующая останавливается у лестницы, скрещивает руки на груди.        — А вообще это все из-за тебя! — кипит Двадцатая, поднимает голову, испепеляет взглядом Фарбе. Та даже не удивляется. Ева стоит в метре от Командующей, Анжела в полутора, чуть правее.        — Ты та самая чертова опекунша, которая отдала себя мужику, а обо всем хорошем забыла. Подстилка! — бьет наотмашь словами, высекает искры.        — Анжела, заткнись! — орет Пятая. Теряет самообладание, пелена от таблеток спадает, приходит осознание, понимание окружающего мира. Двадцатая добавляет, доламывает, разрывает оставшиеся тонкие ниточки между ней и Командующей. Неужели она действительно такое говорила Анжеле? Нет, в тот день они не общались так откровенно. Обнимает себя за плечи, впивается пальцами, холодеет изнутри.        — Ты как со мной разговариваешь?! Кто ты такая?!       Анжела не отвечает, долгие секунды всматривается в лицо Фарбе, резко срывается с места, замахивается и падает на пол, сбитая с ног Пятой. Грохот, шум, крики. Командующая отшатывается назад, хватается за перила. Еще чуть-чуть и…        — Вы доиграетесь! — строго говорит Магдалина, давит появившийся страх. Охрана бы не успела, даже, закричи она сразу, а от Евы получить защиту оказалось удивительным. Никто и никогда не приближался к ней так близко, никто не позволял себе переходить границ.       Разворачивается и уходит из ангара, но на несколько минут задерживается вне поля зрения пилотов.        — Анжела! Да какого черта?! Да что ты несешь, тупая дура?! Я тебе такого точно не говорила! — Ева отползает, затем с трудом встает на ноги, цепляется за перила, отбрасывает встрепанные волосы с лица.        — Ты меня еще любишь? После всего, ты хоть немного меня любишь? — продолжает сидеть на полу, смотрит щенячьими глазами.        — Господи! Тебя заело что ли на этом! Нет, конечно, я тебя не люблю! Я тебе миллион раз это сказала! Не люблю и не любила! Я просто убивала тобой время! Я просто хотела понять, кто я такая!        — Просто убивала время? — теряется Анжела.        — Да! У меня ничего не было, никого. У тебя тоже. Я хотела сначала тебе помочь, потом мне понравилось, как ты за мной бегаешь! Ты просто была моим средством от скуки и одиночества! Может быть теперь до тебя дойдет эта мысль?!        — Это из-за того, что отец тебя изнасиловал?        — Что? — чуть пошатывается и наклоняется, мир дает крен куда-то не в ту сторону или так только кажется. — А... — хочет сказать что-то еще, но мысли разбегаются. Не находит нужных слов, ничего.        — Я знаю. Ева, знаю, — Анжела плачет, подбирает под себя ноги, боится смотреть на подругу. — Если бы я могла это изменить... Если бы моя любовь смогла бы тебя исцелить... Я готова все сделать, хочешь, я убью твою опекуншу? Мне не за чем больше жить. Если ты хотя бы чуть-чуть меня не любишь, если ты не хочешь больше использовать меня как средство от скуки... То я не буду больше тебе надоедать. Но зачем ты так вступаешь за Фарбе?        — Да неужели ты до сих пор не поняла?!        — Ты... — поднимает глаза, знает ответ.        — Да, черт подери, я люблю ее!