[Не] больно

      Командующая выдыхает. Стоит в темноте прохода из ангара в штаб. Ошибкой было позволять Пятой так много, ошибкой было сближаться с ней. Девчонка, у которой нет матери, которая бегала за ней еще со школы явно увидела в ней фигуру, которая может заменить мать. Пусть и Магдалина (как считала сама) совсем не подходила на эту роль. Эмоциональная слабость обернулась множеством проблем. Не подпусти она Еву так близко, ничего бы не было. Не привязалась бы сама, не случилось бы этих эмоциональных всплесков, нападок на Генри, глупых попыток уличить его в чем-то.        И теперь, когда жизнь только стала налаживаться, как одиннадцать лет назад, Шикинами снова пытается все испортить. Вредная, прилипчивая, самоуверенная эмоциональная дура. Как можно было подпускать ее к себе? Рассказывать что-то личное, позволять называть по имени, волноваться, бояться потерять? Она хитрая, ушлая — прознала, что никого нет, стала приближаться, втираться в доверие, привязывать к себе. Воспользовалась слабостью. А теперь, как и тогда, у нее есть многое.       Одиннадцать лет назад встав во главе филиала, занимаясь разработками она была счастлива. Да и Пат принесла хорошую новость. Какой бы ни была ситуация, ребенок — это прекрасно. Но нужно было девчонке влезть и все испортить. И снова. Дело не в Генри, дело в Пятой, в ее ревности. Ведь ее эта глупая юношеская любовь пройдет. Несомненно. Да и нет никакой любви, а просто небольшая зависимость, а то и вовсе — желание насолить подружке. Пусть разбираются между собой, все-таки у них подходящий возраст.        — Жаль, что ты все же не оправдала моих надежд, Пятая, — шепчет Магдалина и уходит в свой кабинет стараясь ступать бесшумно.        — Прости меня за все, — слова тяжелые, свинцовые, но падают глухо; Анжела встает на ноги. — За все, что было у тебя из-за меня и моей семьи. Я правда убегала. Пряталась за иллюзиями. Ты знаешь, я ведь все прекрасно понимала. И что отец мертв и тот факт, что он мог тебя изнасиловать... Теперь я знаю это точно. Мне мама сказала. Но жить в настоящем мире, в котором так много боли, я не могу. Возвращаться в иллюзию я тоже не хочу. Если ты скажешь, что я тебе нужна, то я останусь, — смотрит в глаза, болтает отчаяние в глазах, звуках, интонациях.        — Ты опасна, Анж, — Ева вцепляется со всей силы в перила. — Ты мне не нужна. Прими это. Мы будем работать вместе, но, прошу тебя, просто выполняй приказы. Не лезь ко мне. Мне без тебя тошно. И то, что ты сказала сейчас Командующей... Мне лучше точно не сделало, — бесконечно устав от эмоциональных потрясений сегодняшнего дня, садится на пол, почти выворачивает руку, но не разжимает пальцы, смотрит на Двадцатую снизу-вверх. Та отходит и смотрит на Евангелионы.        — Я поняла тебя. Одного не могу простить: ты любишь Фарбе, — оглядывается на Еву. — Ту, которая делает все, чтобы ты была несчастна.        — А ты любишь меня, — фыркает Ева, устраивается поудобнее на полу. В ангаре, кажется, никого нет кроме них.        — Ты не делала меня несчастной.        — Чушь.        — Прощай, Ева, — взмахивает рукой и удаляется, выходит из ангара, оставляя Пятую наедине с собой.       Походка Двадцатой другая, иная — Пятая это подмечает, но не пытается остановить, что-то узнать. Запрокидывает голову и смотрит на высокий потолок с системой вентиляции и висящими проводами. Удивительно, что обошлось без скандала, что она просто ушла, ничего не доказывала, не кричала, не плакала, не умоляла. Все поняла и ушла.       Анжела не переодевается; через систему коридоров выходит сразу к проходным, прикладывает пропуск и, как есть, в контактном комбинезоне, выходит на улицу. Серое небо, город, наполненный запахом гари, плавящегося пластика, дорожных работ. То и дело вой сирен служб спасения, проносящихся на огромной скорости.       Медленно доходит до моста, взбирается на него, доходит до середины. Застывшие в пробке автомобили гудят друг другу, из них раздается какофония звуков, смешанных песен, мелодий, слов. Полуразрушенный город, в котором все еще существуют пробки. Какая ирония. Люди продолжают куда-то спешить.       Двадцатая останавливается у ограждения, смотрит на пенистую желто-коричневую жижу, слышит обрывки песни. Стоит так несколько минут, слушает свист и какие-то комментарии ее внешнему виду.       Вот и все.       Проходит большую часть моста, замирает над дорогой, бегущей вдоль воды, абсолютно пустой, совсем без машин. Весь Пекин застрял на этом мосту? Ей кто-то сигналит, вырывает из собственных мыслей, заставляет обернуться, искать глазами знакомые номера или цвета.       В этом городе у нее никого нет. Ей некому сигналить.       Совсем никого.       Кладет ладони на перила, чуть сжимает пальцы, подтягивается, перекидывает сначала одну ногу, затем вторую. Оказывается на краешке моста с другой стороны; маленький, совсем крохотный, в половину ее ступни, кусочек бетона. Слышит, как открылась дверь какого-то автомобиля и мужской голос кричит остановиться. К нему присоединяется женский.       Анжела улыбается, не оглядывается, подается вперед совсем вытянув руки; ветер треплет волосы, хлещет ими по лицу, глушит своим свистом голоса и клаксоны.        — В этом черном городе больше не будет ничего хорошего, — разжимает пальцы и летит вниз.       Новость к Еве приходит от майора, через три часа, как они расстаются с Анжелой в ангаре. Пятая не удивляется, что-то говорит Миу, сама уже не помнит, что именно, кажется, пытается успокоить. Макиавелли все всегда принимает слишком близко к сердцу. Единственное, что Ева хочет знать — как Анжела это сделала. В красках представляет тот самый мост, как Двадцатая заносит ногу, потом еще одну, как прыгает вниз, летит камнем и разбивается. Оставляет красный след на асфальте, который потом обводят мелом. Почему-то именно так воспринимается в ее сознании смерть подруги. Совсем скоро, там на асфальте, появится еще один след. Это то единственное, что Ева обещает внутри себя Анжеле — исполнить ее мечту и умереть одинаково.       Спасибо, что сделала это первой.       Развалившись на диване после пришедших известий и поставив большую кружку с чаем на журнальный столик, она еще раз перечитывает сфотографированные в комнате Командующей бумаги. Переключается с галереи на заметки, браузер и обратно. Копирует, вбивает информацию, читает, вникает, ленится доставать ноутбук, хотя с него было бы проще.       Она не ошибается. Нет. Генри делает все, чтобы стать Командующим в обход Магдалины. Он не хочет быть ее правой рукой, он хочет ее заменить, он ей лжет.       Ева не сможет доказать свою правоту, ее не станут слушать особенно после случившегося, после слов Анж. Обиженная девчонка, которая оскорбляет за спиной. Вот кто она теперь. Что она может сделать?        Щелкает замок. Не разуваясь, Командующая проходит в гостиную, бросает в руки пилота новую ключ-карту с приклеенной к ней пошло-розовой бумажкой. Позади стоит то ли довольный, то ли нет, по нему уже не разберешь, Маршал. Ева растерянно пытается встать, бегает глазами от карты к лицу Фарбе.        — Адрес на бумажке. Это твое новое жилье. Собирай вещи и уходи сегодня же. Если что-то забудешь, сможешь вернуться и забрать. Но предварительно позвонишь Генри. Там же и его мобильный. (Ева переворачивает карту и действительно находит помимо адреса цифры мобильного номера) Мне не звони, я заблокировала тебя. Любая связь только через него или сотрудников. При необходимости я сама свяжусь с тобой, — хлещет словами, оставляет порезы и вмятины, красные ссадины на душе и сердце. Договорив выходит из гостиной, разувается и скрывается в своей спальне. Маршал же проходит в кухню и звенит посудой.       Перепуганная, застигнутая врасплох девчонка вбивает адрес в навигатор — другой конец города. Любое случайное столкновение на улице или в магазине исключено. Что ж, даже лишнего дня у нее нет. Черная жижа заполняет все вокруг. Вязкая, липкая, сдавливающая горло, убыстряющая сердце. Барахтайся не барахтайся — ничего не изменится. И мир окончательно тонет в темноте.        — Я не могу остаться даже на ночь? У меня нет сил куда-то ехать, — Пятая заглядывает в кухню. Генри уже сидит за столом и пьет вино, на столе открытая бутылка красного сухого, Командующая стоит у раковины.        — Не можешь, — говорит мужчина и допивает бокал.        — Поняла. Но могу я вам кое-что еще показать, Командующая? Последний раз.       Магдалина делает вид, что не слышит, поворачивается спиной, включает воду, моет чашку.        — Не можешь, — монотонно повторяет Генри, берется за бутылку, наливает полный бокал.        — Поняла, — глотая слезы, Пятая выходит из кухни, поддает подушку, упавшую с кровати, срывает с вешалок одежду, комкает и бросает в спортивную сумку, почти ничего не видит из-за слез. Хватается за телефон, набирает номер, ставит громкую связь, не стесняясь просто рыдает в трубку, хлюпает носом и просит приехать за ней. Помочь с вещами.       Все скидывает в коробки и сумки, просто смахивает, не разбирается — с мусором или без.       Бен носит вещи к лифту, затем спускает вниз и грузит в машину. Командующая закрывается в спальне, оставив в гостиной Генри, периодически подкалывающего Бернарда.       Часть вещей от лифта до машины носят вместе. Еве невыносимо оставаться в квартире одной, и она ходит следом за Шарпом, не позволяющим носить ей тяжести, пытающимся утрамбовать неудобные коробки в багажнике. Когда последняя коробка находит свое место, он предлагает проверить в последний раз все ли взяла. Почти заставляет вернуться, а сам пока переведет дух. Ева, скрепя сердце, возвращается, тем более, все равно забыла вернуть ключ-карту от квартиры Командующей.       В последний раз нажимает «десятку» в лифте, прислоняется головой к зеркалу и наблюдают за отсчетом.       Командующую и Маршала застает в кухне, с разложенными на столе бумагами. Усмехается про себя — не успела она уйти, как он снова свою шарманку, в ночи. Время почти полночь. За окном темнота хоть глаз коли. Вещи носили в свете фар внедорожника, потому что фонари у дома отчего-то не работает — авария на подстанции.       Когда девушка вошла в квартиру, Маршал выругался, соскочил со стула в кухне и вылетел в прихожую.        — Кое-что забыла, — Ева меряет его презрительным взглядом и, сначала зажав карту между указательным и средним пальцем, бросает ее мужчине в лицо. Затем проходит в комнату и проверяет все ли забрала. Постель скомкана, валяются какие-то бумажки, крошки, под столом стоит кружка с рисунком Годзиллы — Лайт ее тогда потерял и обвинил ее в том, что это она разбила и скрывает — где-то еще остатки наполнителя, задранные почти на гардину шторы. Она бежит, уходит впопыхах, оставляет после себя разрушения и раздрай. Генри как коршун наблюдает за каждым шагом.       Ей не хватает сил пройти мимо, не заглянуть в кухню, быстро прошмыгнуть туда, встать на свету, напротив Командующей. Окружающее пространство кажется уже совсем чужим, пропавшим.        — Читайте внимательно, иначе он обует вас на раз два, — грустно улыбается. Фарбе смотрит недовольно, поправляет очки и снова опускает голову.        — Убедитесь, что там есть все листы и никакой не приклеился, — добавляет Шикинами. Иллюзия общения, прощания, завершения. Между ними нет и не было ничего. Ничего и никогда. И Ева клянется себе, что больше никогда не подойдет к кому-то, не привяжется, не позволит себе потерять голову. Тянет время — наверное именно так это воспринимает Командующая.       — Ты еще будешь учить меня?! — вспыхивает она. Не может сохранить молчание и сдержанность. Давление Генри, бесконечно вмешивающаяся Пятая, усталость — ее темнота не такая, как чернота Шикинами, но тоже тяжелая и вязкая. Слишком много событий, эмоций, ситуаций. Все смешивается, наваливается и кажется нет конца и края — поднимаешь голову, вязнет хвост, вытащишь хвост, уйдешь с головой в зыбучий черный песок. Кажется, что вот стоит подписать наконец уже — зачем он так давит? — убрать из квартиры девчонку и все станет легче. Наконец-то все наладится.        — Боюсь, что любовь сделала вас глупой, так что буду. — Маленький шаг вперед, к столу. — Вы доверяете человеку, который вас ни во что не ставит и не хотите открыть глаза перед фактами. (Генри вбегает и пытается ее вытолкать из кухни) Если хотите все так легко потерять, то флаг вам в руки! Если вы не цените ничего, кроме мужика дома, то вы это заслужили! — выпаливает Пятая, хватаясь пальцами за дерево арки, пока Маршал вытаскивает ее, буквально обхватив сзади, прижав к себе и подняв. Вытаскивает, выталкивает за дверь, больно бьет ладонью в грудь.       Цифры в лифте только раздражают. Она бьет кулаком в стенку, считает про себя, вылетает, как только двери раскрываются, почти падает, запнувшись в темноте. Бен стоит, прислонившись бедрами к капоту и листает новостную ленту в смартфоне. Пятая вырывает из рук телефон, как всегда ничего толком не объясняет, совершает какие-то манипуляции со своим и его телефоном, а потом сует обратно в руки и бросает короткое «поехали!», запрыгивает на пассажирское и недовольно ждет, словно всегда здесь сидела и это он, Шарп, копошился где-то бог знает сколько времени.        — Ты снова поругалась с ней? — забирается на водительское сиденье.        — Типа того. Тяжелый выдался день, — Ева запрокидывает голову и закрывает глаза.        — Соболезную по поводу Двадцатой, — Бернард переключает режим с парковки на движение назад и оборачивается.        — Ты как будто не знаешь, что мне плевать, — открывает глаза и искоса посмотрела на парня.        — Должен был сказать, — разворачиваясь, произносит Шарп.       Когда они подъезжают, Ева уже спит. Бернард аккуратно вытаскивает у нее из рюкзака ключ-карту с адресом, сам относит все вещи, поднимает на руках девушку, укладывает на диван, оставляет ключ-карту на тумбе в прихожей и выходит из квартиры.       Устав от сегодняшнего дня, Магдалина отказывается в этот вечер разбираться с документами. Глаза болят и слезятся, внимание притуплено и желания вникать и разбираться, особенно после слов Пятой — ревность ревностью, но такая спешка заставляет сомневаться, — пропадает окончательно. Генри пылит, кричит, размахивает руками — просто так или еле сдерживается, чтобы не ударить? — тычет пальцами в документы, — неужели так сложно просто подписать?! — бросает ручку в стену.       — Почему тебе надо именно сейчас?! — злится, кричит в ответ, но тут же затихает, когда он уходит тихо и молча. Только щелчок замка и сцена прекращается. Остывает, занавес падает, акт завершен.       Уходит на диван, ложится, включает телевизор, чтобы тот просто бормотал фоном, закрывает глаза.       Теперь у нее снова один пилот, миллион проблем, два Евангелиона... Что мешало просто взять и подписать? Генри же обещает решить большую часть проблем.       Берет телефон, обнаруживает одно непрочитанное сообщение присланное час назад с незнакомого номера. Фотографии листов, никаких комментариев, просто фотографии разложенных на татами — ее татами! — листов. Открывает один за другим, быстро пробегает глазами, затем резко встает, включает свет и вчитывается внимательнее; приносит с кухни бумаги, переворачивает, читает и не находит приложения.       Больно. Обжигает изнутри, обдирает, обтрепывает. Такая боль отчаянная, настоящая, бесконечная, топящая. Это боль потери, разочарования, предательства. Она умная, она знает, что, как бы не хотела, не найдет оправданий. И знает, что он тоже умный, что не ошибся, не забыл «случайно». Все рассчитал, вымерял, подобрался тогда, когда все наладилось.       Складывает простые числа в голове: появление Генри совпадает по времени с пристальным внимание от Seele. Все происходит после ее отказа отдать Пятую на эксперимент с Q, после ее поисков истины.       — И про брошь с Seele вы тоже знаете?! — звучит в голове голосом Шикинами.       Чертова мозаика собирается и это не картинка счастливого романтического будущего, где они как одна семья. Это черная, пропитанная желчью, завистью и злостью картина, раскрашенная кровью и болью.       И мир крошится, заканчивается, расставляет точки. Все, о чем она мечтала, думала, иногда воображала себе — ложь.       Ее никто, никогда не любил.       Ее всегда использовали.       Все.       Только мама любила, тогда, в далеком детстве.       Счастливые восьмидесятые.       И ей так жалко себя, до хрипоты, литров слез, рези в глазах и желудке. Жалко, жалко, жалко!       Собирается с силами, перезванивает на номер, с которого пришли документы. Нужно узнать, кто это и что он знает.        — Слушаю? — сонно произносит Бернард, выныривая из только что пришедшего сна. Он спит на маленькой скрипучей кроватке, отчего та издает оглушительный стон, когда молодой человек резко подпрыгивает. Сосед по квартире, устало вздыхает, приподнимает голову. Шарп кажется безумно бледным, когда тот светит в него фонариком.        — Я вам что-то отправлял? А... Боже, нет, простите! Это Ева схватила мой телефон и что-то там делала. Вероятно, она вам что-то отправила. У меня папка исходящих пуста, я даже не знаю, что она отправила! Ради бога, простите! — нервничает, тараторит, сбивается с мысли, слышит стук собственного сердца и недовольное ворчание соседа, погасившего фонарь. Командующая, получив нужную информацию, сбрасывает вызов даже не попрощавшись, оставляет Шарпа в смятении, каком-то возбуждении и напряжении.        — Что там твоя лолита опять устроила? — бурчит мужчина. Бернард цыкает на него и заваливается спать, хотя больше уснуть не может. Теперь у него есть номер Командующей, но какой в этом толк?