[Не] больно

       — Покажи мне все бумаги, — сухая и строгая, кутается в длинный серый кардиган — кажется так выглядят разведенные женщины в американских фильмах; стоит возле обувницы, под глазами темные круги, кусочки осыпавшейся вчерашней туши. Выглядеть красиво ей сейчас не хочется. Ни к чему это.       Генри входит в квартиру, застывает в дверях, не может поверить, что она не спит, бурчит что-то, выдает запах алкоголя и сигарет. Поправляет пиджак, выпрямляется.        — То ты отказываешься и откладываешь до завтра, то в ночи требуешь что-то показывать. Ты меня раздражаешь уже, Лина! — отталкивает ее от прохода и, не разуваясь, проходит в кухню, наливает себе воды и залпом выпивает стакан. Идет в спальню, оставляет грязные следы, ошметки песка и земли; рывком открывает ящик комода, вытаскивает кожаный чемоданчик с кодовым замком, кладет его на комод, сдвигая шкатулки и косметику, открывает, вынимает папку и молча протягивает Магдалине.       Она вырывает папку из рук, ничего не говорит, ступает босыми ногами — где-то потеряла домашние тапочки, — чувствует, как приклеивается к пяткам грязь, проходит в гостиную, включает все освещение, плюхается, почти падает на диван, вытаскивает листы из прозрачных файлов и погружается в текст.       Генри разувается, споласкивает руки, умывается, чистит зубы, пытается прогнать треск и ощущение раскола в голове, словно та разошлась где-то в основании черепа. Не в том он возрасте, чтобы нервничать, пить, курить, не спать всю ночь, трахать кого-то просто так. Ему хочется рухнуть в постель, проспать законные восемь часов, утром выпить бутылку пива и почувствовать себя живым человеком.        — Здесь не все, — обращается Магдалина к Маршалу, когда тот выходит, наконец, из ванной. — Здесь есть отсылки на приложение, отчего трактовать абзац можно по-разному. Где приложение? — всматривается, сверлит взглядом, испытывает неприязнь, недоверие, разочарование.        — Да ничего там нельзя трактовать по-другому! Ты кого слушаешь, девку эту?! — Генри заводится, быстро подходит к дивану.        — Дай мне приложение, — холодно говорит Лина.        — Да подпиши ты и все! Я же тебе добра желаю! — наклоняется к ней, она улавливает запах перегара, смешанный с ментоловой пастой.        — Не желаешь, — говорит устало, закрывает папку, вернув все листы обратно и протягивает Маршалу. — Не подпишу ничего, пока не увижу всё.        — Да черт тебя подери! — Генри вцепляется ей в шею, впивается пальцами до синяков, не пытается задушить, пытается сделать больно и напугать.       Фарбе дергается, но тут же заставляет себя успокоиться, смотрит холодно и бесстрастно точно в глаза; знает, что пульс выдает ее ужас, но ни один мускул на лице не дергается. Маршал стоит над ней, пыхтит и злится, кажется, даже не обращает внимание на бешеное напряжение, ненавидит, что у него ничего не получается, что она не ползает на коленях в панике, что не умоляет, не плачет, не кричит, не отбивается на худой конец. Чертова сука, Железная Леди — прямая спина, сталь в глазах и никаких слез.       Проиграла. Так нелепо и глупо, оказалась втянутой в эмоциональную ловушку. Оказалась тупой, бесхребетной. Отчитывала Пятую, Макиавелли, Ёлову за ненужное проявление чувств, а сама отдалась им полностью, не слышала, не слушала, не обращала внимания и еще бы чуть-чуть дошла бы до точки невозврата. Подпись. Закорючка на листах и все кончено.       И сейчас приходит осознание, когда он сжимает шею, дышит плещущимся внутри алкоголем, что и раньше он не любил. Ушел, потому что хотел большего, а с ней ему казалось это недостижимым. У него никогда не было чувств к ней.       Никогда.       Никаких.       А она верила, надеялась, металась — сама просто не такая, недостаточно хорошая, что там — всего двадцать чертовых лет — малявка, влюбленная и преисполненная надеждой на лучшее будущее, верящая в сказки, живущая с мамой, заканчивающая университет, бегающая на короткие дистанции — худая, точеная, но такая шустрая. Искала изъяны в себе, работала, старалась — держала где-то на периферии мысль, что они еще встретятся, что он поймет…       Не поймет. Такие люди не понимают, им это просто не нужно.       Он сжирает ее взглядом, задавливает, мечтает стереть, уничтожить, стать главным. Всегда ищет легкие пути — отобрать что-то, что уже сделано, взять готовое, не выстроить с нуля.        — Подписывай! — дергает за шею, тянет к журнальному столику, всовывает в пальцы ручку, хватает за затылок, наклоняет голову и отходит на полшага в сторону.       Женщина откашливается, инстинктивно потирает шею, перед глазами все расплывается, непрошенные слезы крупными каплями падают на белые листы с мелкими черными иероглифами. Китайский, английский, грузинский, русский, да какая уже разница? Какой вообще смысл в том, что она делала?        — Ведь ты хочешь забрать себе все, — давясь слезами, произносит Магдалина. — Ты хочешь, чтобы я все переоформила на тебя? Ты думаешь я настолько дура?! Ты думаешь, что я не изучила твою биографию?! Господи, какой же ты гадкий, — встает на ноги и снимает очки, откладывает их на журнальный столик и подходит к окну. Прикасается к криво висящей шторе, вспоминает черный комок боли, забившийся внизу. Сама не может жить без боли и другим не дает. Воздвигает вокруг сердца бастионы, рвы заполняет лавой — посмей подойти — умрешь, сгоришь тут же. И сколько таких сгоревших, отчаявшихся, что она даже не заметила?       Пятая оказалась права. Искала ключики, тонула, горела, билась кулачками в стены, пыталась.       Такое не прощают.        — Ты же сможешь руководить, какая разница, кто в бумагах! Почему ты так сопротивляешься?! — орет Генри.        — Потому что ты меня обманывал! — оборачивается к нему и с ноткой начинающейся истерики, кричит в ответ. — Все это время ты использовал меня!        — Да черт возьми! Подпиши ты эти чертовы листы и будешь счастлива! — в два шага оказывается возле Фарбе, грубо сжимает ее локоть, тянет обратно на диван, швыряет как надоевшую игрушку; Магдалина вскакивает, вырывается, бросает ручку, кричит, шипит, бьется, пока не получает удар по лицу. Сколько можно?       Убегает в спальню, хлопает дверью. Щека горит — черт, да ее никто и никогда.       Чтобы вот так.        — Вот что ты со мной делаешь, Лина?! — гаркает Генри ей вслед. — Ты думаешь, мне нравится все это?! Подпиши и все закончится! Станешь обычной теткой домохозяйкой! А не подпишешь, я тебе еще врежу!       Сама виновата.        — Врежь, — звенит замороженными колокольчиками; даже не слышно, как открылась дверь, Маршал смотрит на нее, затем на нацеленный пистолет. Рука не дрожит, удивительно. Он даже хмурится на несколько секунд, ловит маленький такой укол страха, но быстро берет себя в руки:        — Да ты не выстрелишь. Кишка тонка! Ты же никогда в человека не стреляла!        — Кто тебе сказал? — улыбается Магдалина, делает несколько коротких шагов вперед. — Ты обманщик. Я даже без очков прострелю тебе голову. Какой же ты мерзкий. Я так хотела верить, — проглатывает ком слез, — так хотела верить, что ты изменился, что ты еще любишь. Что ты единственный, кто не предаст. А ты делал все только ради Гидры... Или Seele, к кому ты там принадлежишь? Я давно слежу за стариками, — направив на него пистолет, загоняет мужчину в ванну. Он уходит спиной, подняв руки, осознает, что сейчас она не шутит, что нужно переждать, пусть скажет, выпустит боль, доломается окончательно, уберет игрушку и распластается перед ним. Любит же, истеричная дура.        — Рассказывай давай, что ты задумал. Что задумали старики из Seele?        — Да что ты мне...       Обрывает выстрелом. Резко опускает пистолет, нажимает на курок, попадает в ногу, улыбается сквозь слезы.        — Мне не двадцать лет. Я много дерьма уже повидала. И пристрелить тебя не составит труда.       Генри замолкает. Растерянно, встрепано смотрит, ищет ответы, не верит в реальность. С нарастающей болью чувствует страх, ведь он всю жизнь убегал или подчинялся тем, кто имеет власть и силу. И сейчас он снова в таком положении. Не он правит балом, не он показывает силу; снова над ним довлеют, угрожают, пугают. Страх, боль, алкоголь и его штаны становятся мокрыми не только от крови. Фарбе смеется — дико, истерично. Хохочет, надрывается, запрокидывает голову. В белом свете кажется призрачной, ужасной, старухой-смертью.        — Ты такой жалкий! Я ненавижу себя, что любила тебя. Что позволила тебе прикоснуться к моей работе, узнать мои тайны. Поэтому теперь требую отчет с тебя, — не опуская пистолет, говорит она. Слезы застилают глаза, но размытое пятно на фоне белой плитки в ванной она прекрасно различает.       Генри прижимается к унитазу, загнанный в угол, перепуганный, облизывающий пересохшие потрескавшиеся губы.        — Они хотят усовершенствовать человека... Старики чокнулись, мечтают обрести вечную жизнь через Евангелионы. Эти религиозные идиоты верят, что как только опустеет какая-то там комната, их ждет обретение божественного. Что после того, как все Ангелы будут побеждены, старики смогут перенести свою личность в серийных Евангелионов и стать богами нового мира. И именно потому что ты вынюхивала постоянно, меня направили к тебе. Чтобы, — боль разрастается в геометрической прогрессии, пульсирует по всему телу. Генри опускается на унитаз и тяжело вдыхает. — Чтобы я остановил тебя. Избавился от тебя. Они сомневаются в Икари, еще ты и Нерв в Германии подчиняются не до конца. Но в Германии сложности с Корфом — то ли замом, то ли руководителем операциями, с самим Командующим Адлером у них проблем нет.        — Что будет с миром, когда Ангелов не станет?        — Я не знаю. Мне же не выдают эту информацию! Я сам ее нашел!       — Значит, ты должен был возглавить мой Нерв, чтобы старикам из Seele жилось спокойнее?        — Именно так. Я хотел убрать тебя спокойно, без вот таких вот сцен. Может ты мне скорую вызовешь? А то я, кажется, умру от кровопотери... — поправляет мокрые штаны, чуть морщится.        — Вызову, когда получу от тебя всю информацию, что ты можешь дать, — пистолет дрожит в руке, слезы непрекращающимся потоком бегут по лицу.        — Что ты теперь ноешь?! Ты правда думала, что мне интересна такая, как ты?! Да я терпеть не могу старух. И спать с тобой отвратительно!        — Взаимно! — шипит Фарбе. — Но ты от темы не отходи.        — Рассказал тебе все, что мог!        — Касательно моего пилота. Это правда, что она к тебе лезла? — собирает себя воедино, перехватывает пистолет, смаргивает слезы, старается внимательно рассмотреть лицо, выражение, мимику. Она знает этот чертов ответ, уже знает. Ева не могла так поступить. Не могла.        — Хотел бы, чтобы это было правдой! — выпаливает он и протяжно стонет, сжимает раненую ногу, чуть покачивается взад-вперед.        — Ужасно... Ужасно все это... — Безумно хочется сесть и пожалеть себя. — Ты меня сломал! Заставил делать вещи, которые мне не свойственны! Почему ты так жесток?! Почему?! — с вызовом смотрит на мужчину.        — Жесток?! Чем я жесток?! Тебе повезло по жизни! А я что?! Еще и такая красотка за тобой бегает!        — Мне повезло по жизни?! Ты чем слушал, когда я с тобой делилась! Господи, ведь твой сын недалеко ушел от папашки! Теперь я верю, что он изнасиловал Патрицию! А я... Почему я была так слепо в тебя влюблена?!        — Потому что ты дура! Вызови мне скорую, хватит реветь тут!        — После всего ты думаешь, что я помогу тебе?! После всего, что ты сделал со мной?!        Заплаканное красное лицо не вызывает сочувствия. Он следит за каждым движением, ему кажется, что он контролирует все, выжидает момент, копит силы и бросается на женщину, в уверенности, что сейчас выбьет пистолет у нее из рук. Не успевает. Только встает на подкашивающиеся ноги, вытягивается от боли, проходящей через все тело, получает пулю в лоб. Вспышка и темнота.       Вся ванная в крови: брызги на унитазе, зеркале над раковиной, шторке для душа, потолке. И лужа растекается по полу.       Магдалина опускает пистолет, глубоко вдыхает и выдыхает. Ей хочется кричать, хочется что-нибудь разбить, сломать, уничтожить. Уходит в комнату, убирает пистолет в сейф, моет руки в своей раковине, собирает тряпки и ненужную одежду. Не думает. Действует на автопилоте. Подкладывает под голову Маршалу старую футболку и штаны, чтобы кровь больше не растекалась по кафелю. Встает одной ногой на борт ванной и сдергивает перепачканную шторку; тянется к душевой сетке и выставляет максимальный напор, просто заливает все водой, смывает всю грязь, кровь, собственную ненависть. Насухо вытирает тряпками. Отмывает зеркало и унитаз, в процессе несколько раз наступает на остывающее тело, не морщится, не думает, не чувствует.       Выходит в гостиную, находит свой мобильный, набирает последний из номеров, просит о встрече на заправке, в нескольких километрах отсюда. Перед поездкой умывается, приводит себя в порядок и делает легкий макияж.       Каким чудом добирается — сама не знает. Руки дрожат, она практически не соображает и не видит ничего. Почти попадает в аварию, но успевает вовремя свернуть. Оставляет свою машину на заправке и садится в служебный внедорожник Шарпа. На небе уже зиждется рассвет.        — То, что я тебе сейчас скажу, — сбивчиво говорит Командующая, — остается между нами. Ясно?       Бернард был так обрадован ее звонком и предложением встретиться, что даже не подумал, что она звонит ему исключительно по делу. Теперь видя ее такой, не знает, как себя вести. Тушуется, старается не смотреть.        — Ты увидишь в квартире нечто, чего не ожидаешь. Это тайна. Наша с тобой. Ты должен от этой тайны избавиться. Поехали.       Шарп кивает и, нервничая, едет к ее дому. Поначалу пугается, что что-то случилось с Пятой, но обнаружив в ванной труп Маршала, старательно скрывает свое удивление. И все понимает. Или не понимает, но осознает, что это большая тайна и обещает все выполнить аккуратно. Вряд ли его скоро хватятся. Магдалина дает ему координаты места, с которого он должен выбросить тело в реку. Течение в том месте более быстрое, его моментально снесет из города.       Бернард делает все тихо и быстро. Погружает тело, завернутое в темную пленку, в автомобиль и уезжает, предварительно подтвердив, что понятия не имеет о том, что Шикинами отправляла с его телефона. Фарбе в сером кардигане кажется более несчастной, настороженной и измученной.       Связывается с еще одним сотрудником отдела безопасности. Разговор короткий, четкий.       Ухнувшая в тишину квартира, блестящая белая ванная комната, отсутствие людей, голосов. Магдалина не включает телевизор, прислушивается к тишине. Несколько раз обходит квартиру, собирает вещи Генри, перебирает документы. Все именно так: это был акт передачи всех прав на пекинский Нерв. И обставлено все так, что в первых пунктах значатся положения о совместном управлении, а в сносках о том, что подписавшая сторона уже не имеет никаких прав. Нашлись документы и по производству серийных Евангелионов. По одному на каждого члена Seele и еще несколько дополнительных. Генри мечтал о своем Евангелионе? Вся эта религиозная ересь, как он говорил, была ему близка. Слишком эгоистичный и слишком большого мнения о себе. Никого и никогда не любил. Даже того самого несчастного Фобоса. Грустно усмехается, перебирая бумаги, разбирая их по папкам, подписывая, приклеивая стикеры.       Разбирается со всем. Выносит вещи на помойку, документы прячет в сейф, закрывает спальню, садится за стол в кухне, кладет перед собой телефон, роняет голову на руки на и плачет. Так, как умеют только маленькие дети. Ей так не хочется сейчас быть одной.        Хлопает ладонями по столу, встает, проходит по кухне, делает круг вокруг стола. Берет телефон, открывает телефонную книгу. Кем она будет, если сейчас позвонит Пятой? Да разве можно?! Откладывает телефон и достает бутылку виски, наливает половину стакана и выпивает залпом. Рот и горло обжигает, снова хочется плакать. Голова кружится от нервов, алкоголя, усталости и голода.       Солнце пробивается в окно. Она закрывает шторы, садится за стол, снова берет в руки телефон, разблокирует его. Время: начало седьмого утра. И что? Она просто воспользуется девчонкой в очередной раз? Нет, так нельзя. После всего Пятая ее наверняка ненавидит. Никого нет, никого никогда и не было. Тогда почему же так больно? Скукоживается, скрючивается над столом, пальцы сводит судорогой. Разве она не привыкла к этой боли и к этому одиночеству? Зачем позволила ему вернуться? Ведь внутри прекрасно понимала, что года не сделали его лучше. Никого года лучше не делают, они только сильнее вытачивают те черты, что уже есть.       Люди не меняются.       Возраст только обостряет все. Выделяет.       — Знаешь, Линочка, — говорит двадцатилетней ей мать, — что дети, что старики не способны носить масок. Ты сразу поймешь, кто есть кто. Взрослые еще пытаются скрывать, но это все равно обнажается рано или поздно. И помни: люди не меняются, никогда. В принципиальных вещах — ни-ког-да.       Может, все-таки поговорить с Пятой? Аккуратно, завуалировано? Посмотреть, какая у нее будет реакция?       Какое безумие искать утешения у ребенка! Нужно быть сильной и справиться с тем, что наворотила самостоятельно. Но перед Пятой нужно извиниться. Слишком за многое последнее время приходится извиняться. Если Ева и это простит...       Не простит. Уходя, она высказала свое мнение. Но при этом воспользовалась телефоном Шарпа, чтобы выслать фотографии. Хотела помочь напоследок? Или проучить? Как девчонка вообще посмотрит на происходящее?       Нельзя к ней идти, нельзя!       Почти нажимает кнопку вызова, почти срывается, теряет самообладание.       Проваливается в сон, упав головой на стол, спит так до начала второго дня, когда солнце уже высоко в небе, бьет в зашторенные окна, добавляет духоты и запаха солнечной пыли.       Медленно собирает себя заново, борется с больной головой, шатающейся походкой. Обнаруживает проступившие синяки на шее.