[Не] больно

      Пятая просыпается около десяти утра от сведенной ноги. Подскакивает. Разминает, приплясывает, трясет ногой, даже не осознается до конца; и только, когда боль отступает, понимает, что танцует около маленького зеленого диванчика. Белые стены, серый ламинат, минимум мебели. И так резко тоскует по маленькой комнатке на другом конце города. Знает, что больше не увидит того места, не увидит Командующую — только мимолетом, недолго. Да и ни к чему. Еще больше злить этого человека не стоит. Нужно принять для себя решение никогда не вспоминать о ней. Сохранить в памяти тот день, когда они праздновали свадьбу Айи и Кенске, а все остальное замылить, забыть, вычеркнуть, выжечь из памяти.       Когда судорога окончательно проходит, Пятая медленно, все еще боясь серьезно наступать на ногу, проходит в кухню, встает на цыпочки, достает из верхнего шкафчика белую кружку, наливает воды из-под крана и делает несколько больших глотков. Вода невкусная, отдает какой-то примесью и отчетливо пахнет сероводородом. Пить такое невозможно.       Кухня простая и серая: два навесных шкафчика, две тумбы со столешницами, плита, маленький холодильник (почти как в гостиницах), раковина, просто привернутая к стене, крохотный белый столик и два маленьких круглых табурета. Минимализм, простота, серо-белый цвет. Только диван в комнате выбивается.       Умывается в кухне, споласкивает лицо, растирает его ладонями.       Она снова единственный пилот. Пилот без цели в жизни.       Когда Маршал станет Командующим, она прыгнет с моста.       Стряхивает воду с рук — полотенца существуют в одной из коробок или сумок.       От нее хотели избавиться. Поскорее. Тот тест на синхронизацию... Был ли момент с Командующей, который она запомнила?       Вероятно, нет.       Такая жестокость.       Возвращается в комнату, ногой поддает коробки одну за другой, позволяя им вывалить часть своего содержимого на пол. Ищет какую-нибудь одежду.       Звонить нельзя. Никогда. А Маршалу она в жизни не позвонит. Срывает розовую бумажку с ключ-карты, комкает и отправляет в унитаз, нажимает кнопку слива. Не вернется. Даже, если что-то забыла.       Сидя на краю крохотной ванной набирает номер Шарпа, электронный голос сообщает, что телефон отключен или находится вне зоны действия сети. Не то, чтобы это настораживало, но некоторые опасения вызывает. Где он пропадает и почему телефон выключен?       Ева глубоко вздыхает, встает с краешка ванной, закалывает волосы с помощью обычной канцелярской резинки.       —Мог бы и остаться на ночь. Получил бы шикарное утро, — фыркает про себя. И в Нерв можно было бы добраться с ним вместе на машине.       Пока идет по навигатору к автобусной остановке думает о том, чтобы предложить Бену жить вместе. У него есть машина и неплохой член. Пожалуй, этого ей сейчас более чем достаточно. Интересно, с кем и где он живет?       Садится на лавку, изучает маршруты автобусов — до Нерв доедет только один из трех, самый редкий. Везет так везет, как утопленнику.       Снова звонит ему и снова получает стандартную фразу электронной женщины.       — Да вытащи ты этот телефон из жопы, ну! — пылит она, даже не заметив, что на остановке скопились люди. Краснеет и неловко прячет мобильник в карман, радуется, что подъехал ее автобус и позориться ей недолго.       Только «недолго» превращается в два часа в душном пыльном автобусе с теми людьми, что стояли на остановке. Двое из них сотрудники Нерв, как выясняется, когда они все вместе доходят до проходных.       Несколько часов девушка бесцельно бродит по коридорам, изредка спрашивая про Шарпа. К концу своего приключения выясняет, что руководитель отдела безопасности секции «В» сегодня не появлялся в Нерв. Телефон отключен, никому ничего не сказал, не появлялся. Прислоняется спиной к стенке в коридоре, еще раз, обещает себе, что в последний наберет ему, и снова получает тот же ответ.       Мучается тем, что его могли уволить из-за ее выходки с телефоном, что Командующая ничего не читала, просто пробила номер и уволила задним числом. Отличный повод к ней зайти, только не решится — столкнуться в очередной раз с Маршалом? Нет уж.       Но если его уволили, то почему он не берет трубку? Телефон, вроде, не служебный. Плюс он же мог догадаться, что Ева будет его искать.       Черт.       Он и догадался. Разозлился, обиделся, исчез.       Из-за нее он лишился работы и возможности видеть ту, в кого влюблен.       Теория Пятой кажется правдоподобной и ей остается просто надеяться, что он оттает и сам выйдет на связь.       В кабинете доктора Ёловой сталкивается с Командующей.       Здесь пахнет хинином, кофе, лимонными духами и легким сладко-фруктовым ароматом парфюма Фарбе. Ева опускает голову, стоит молча в дверях, ждет, когда они договорят или дадут ей какое-то распоряжение. Мимолетом поднимает глаза: у Командующей блузка с высоким воротом — кажется, она такие никогда не носила, — но все равно заметны темные пятна на шее. Синяки? Или засосы? Считает про себя до пяти, еще раз быстро смотрит, фотографирует глазами, старается запомнить все в деталях. Нет, это синяки. Что ж, после ее ухода они все равно поругались. Или играли в ролевые игры? Слегка усмехается.       Командующая проходит мимо Пятой, не задевает, ничего не говорит, просачивается словно тень, выскальзывает в яркий коридор, запахом напоминает о доме. На несколько секунд замирает и смотрит в упор на Шикинами. Та чувствует всем телом этот изучающий взгляд, но не понимает его смысла и цели. Про Шарпа спросить не решается.       Фарбе ничего не говорит, уходит звонко стуча каблуками, уносит напряжение с собой; Ева выдыхает и выпрямляется, заходит в кабинет доктора и даже улыбается, приветствуя Раису.        — Господи, как приятно, что этого говнюка тут нет! — на выдохе произносит Ёлова, садясь на стул. — Ты что-то хотела, Ев? Как себя чувствуешь? — внимательно смотрит на девушку, считывает с лица, с позы. Учится познавать людей, а не только науку.        — Вы про Генри?        — Да! Только не говори Командующей, что я так о нем отзываюсь, — открывает ящик стола, убирает папку с документами, — но он омерзительный тип и вконец меня достал. Все вызнавал, вызнавал. А эта его идея с синхронизацией... Идиот, который сует нос в то, в чем не разбирается. Говорят, противоположности притягиваются, но как этот мудак притянулся к нашей Командующей, я не представляю, — хлопает ящиком. — Вчера, сука, довел Айю до слез! — понимает, что сказала лишнее, виновато смотрит на Пятую, извиняется. Ева делает вид, что даже не заметила.        — Не скажу. Я все равно больше там не живу. Она выставила меня вчера, — устало плюхается на стул и запрокидывает голову. Не хотела этого говорить так скоро, но слова вырываются сами собой. Между ней и доктором сейчас тонкая связь сказанных невпопад неосмысленных фраз.        — Погоди! Как? — Раиса теряет дар речи. Безвольно складывает руки на столе, смотрит на плачущую девушку, пересказывающую (без подробностей про документы) вчерашний вечер. И как Маршал издевался над Беном, и как швыряла в коробки вещи, и как уснула в машине, даже не осознав, что все кончилось, и как очнулась сегодня на неудобном диване, и как добиралась, и как не может дозвониться. Кричит, захлебывается слезами, обнимает себя за плечи, срывается.       И Ёлова делает то, что не делала никогда прежде — встает с места, подходит к теряющей всякую опору в этом мире девчонке и обнимает.        — И это все после смерти Анжелы... У нашей снежной королевы сердце открыто только для Маршала что ли? — говорит, поглаживая Еву. Она не умеет, не знает, как успокаивать, как снимать боль не лекарствами, как может болеть душа. Но за Шикинами ей чертовски обидно.       Миу постоянно говорит Раисе, что та снежная королева, скорее в шутку, конечно, потому что все равно по-своему любит подругу, и Рая знает, к чему все это — никогда ни про кого не рассказывает, словно не имеет отношений других, кроме рабочих, всегда закатывает глаза, когда кто-то говорит про любовь. Сейчас она чувствует всю боль девочки, но не знает, как правильнее себя вести. Это Теккери у них доморощенный психолог. Это Теккери умеет разбирать душу на запчасти, рассматривать под микроскопом, забираться под кожу, под ребра, вытаскивать детальки на свет, а потом смеяться и удивляться, что в очередной раз кого-то выпотрошил случайно. Она так и не научилась. Не смогла стать такой же. Всегда пряталась в тени, общалась с компьютерами, цифрами, анализом, но не с людьми. А он и там, и там. Везде.       Раиса не находит ничего лучше, чем приготовить чай — самый обычный, пакетик, залитый кипятком. Находит коробку конфет, когда-то кем-то подаренную, протягивает Еве чашку и сладости, понимает, что все это чепуха, так сердце и душу не лечат, но делает хоть что-то. Не звонить же Миу и не просить ту прийти сюда. Гордость не позволит.        Ева не любит такой чай, но ценит заботу, пьет, заедает конфеткой — а ведь это ее первая еда за сегодня, — старается улыбнуться, ничего больше не говорить, не реветь.       Вечер подбирается быстро, вступает в свои права, накрывает Пекин сумерками, поднимает северный ветер.       Ева ждет автобус уже двадцать две минуты, устало всматривается вдаль. Завтра похороны Анжелы. Явится, придет, не пропустит. Первые похороны в ее жизни, ни к Лайту, ни к Девятой не ходила. Прикидывает, где может быть черное платье, в какой из коробок или сумок, в каком состоянии, наверняка надо гладить или хотя бы встряхнуть его, оставить на вешалке на ночь, чтобы вытянулось, не идти же на похороны в найденных сегодня шортах и майке, да и холодно. Шмыгает носом.       Бернарда так и не нашла. После кабинета доктора прошлась еще раз по знакомым секциям, где он мог бы быть, поспрашивала людей, находящихся в подчинении — тишина. Телефон все так же не отвечает. Укорила себя, что не спросила у Командующей, ведь Маршала не было.       Кстати, а он куда пропал? Банный лист, ходячая по пятам тень и сегодня не появляется в штабе? Или упился вчера на радостях, а сегодня не смог поднять себя с постели? Сидит, небось, на диване и потягивает пиво. Командующая уже все подписала. Празднует победу. Завтра придет и сообщит радостную новость: «Здрасьте, здрасьте, я ваш новый Командующий!».       Автобус не приезжает ни на тридцатую минуту, ни на пятидесятую. Пятая злится, набирает номер Миу и напрашивается к ней с ночевкой. Черт с ним, с платьем, поедет так.       Макс бросается с порога обнимать Еву, трется щекой о ее шею, прижимается всем телом, крепко захватывает и не отпускает, ей богу, минут пять, пока мама уже не просит отстать от гостьи и дать той хотя бы руки вымыть и воды попить. Скромно улыбается, опускает глаза, ничего не говорит, отходит в сторону, позволяя Шикинами нормально разуться и привести себя в порядок. Мальчишка не на шутку влюблен, а Еву это только умиляет. Она старается быть милой и сдержанной, хотя планировала весь вечер жаловаться Миу на проблемы, стараясь не вдаваться в подробности. Но Макс отвлекает внимание, угощает, подливает сок.       — Специально побежал в магазин, — смеется Миу, — когда я сказала, что ты придешь.       Ева благодарно улыбается, продолжает вытаскивать карты, иногда искренне хохочет, когда подлянка в карточной игре удается.       Миу расслаблена, позволяет себе добавить немного скотча к соку, наблюдает за сыном, до этого безумно переживавшим невозможность видеться с девушкой. Ах, где ее первая любовь? ***       Командующая устало сбрасывает туфли, щелкает выключателем, разгоняя темноту пустой квартиры. Кажется, что одна здесь не находилась полжизни. Идет в кухню, стаскивая по пути колготки и темную юбку, бросает на диван. Не видит смысла нормально переодеваться и что-то делать.       Виделась с Пятой в кабинете Ёловой, но не нашлась, что сказать, а ведь достаточно было отвести девчонку в сторону и поговорить. Так просто все задним числом. Пятая усмехалась, не хотела смотреть, говорить.       Стены угрожающе следят за ней, наблюдают, изучают, словно готовятся, как только она отвлечется, начать сжиматься. Ничего не хочет готовить, разогревать; пьет воду, бродит по квартире, включая везде свет, находит какие-то мелочи, напоминающие о Маршале и не замеченные ночью, собирает их в мешок. Все-таки переодевается в спортивные штаны и хлопковую майку, обувает шлепанцы и выносит пакет на помойку. Над Пекином темное беззвездное небо. Выбрасывает мешок, отряхивает руки, возвращается в квартиру. Не может в ней находиться, мечется из комнаты в комнату. Ей кажется, когда она уходит из ванной, что он там, сидит и ехидно усмехается, с пробитой кровоточащей головой. Вернется в ванную, так почти слышит, как открывает бутылку вина в кухне.       Сейчас: 21:13. В это время Пятая всегда была дома. Вздыхает. Позвонить? И что она скажет? Что ей одиноко и страшно дома? Какая глупость!       Выходит в прихожую, обувает кроссовки, накидывает тонкую кожаную куртку, берет ключи от машины и ключ-карту.       Темный город, местами подсвечен фонарями и фарами проезжающих машин. Выворачивает громкость радио на полную, выезжает на трассу, вжимает педаль газа в пол и мчит на запад. Без цели, пытаясь заглушить пустоту внутри себя. Песни, что играют по радио совсем незнакомые, что и не подпоешь, да и китайскую музыку она не особенно жалует, а искать какие-то иностранные волны ни сил, ни желания.       Останавливается где-то в лесу, на трассе, в машине гремит музыка, какая-то рок-группа, причем, кажется, вообще японская — попала на другую волну? — ни одной машины, ни одного человека. Разрушенные здания, поглощенные растительностью, вырванные из темноты светом фар ее автомобиля. Выходит, встает возле автомобиля, вдыхает влажный воздух. Кажется, здесь недавно был дождь, влажный асфальт, кое-где лужи. На часах половина одиннадцатого. Насколько быстро она ехала?        — Пятая, послушай. Мне нужно с тобой поговорить. Я приеду через пару часов, — сжимая мобильник, говорит в пустоту.       Нет. Не сможет.       Это отчаяние, глупость, неправильность. О чем ей нужно поговорить с девочкой? Извиниться? Но какой в этом смысл, если Пятая теперь ее ненавидит? Нужно отблагодарить хотя бы как-то...       Возвращается в машину и едет обратно. Дорога прямая и темная, свет фар выделяет из темноты только кустарники по обочине и дорожные знаки, которые Фарбе даже не успевает разглядеть. В какой-то момент радио замолкает, оставляет в невыносимой болезненной тишине, и рука сама тянется к телефону.       Чертова идиотка, трусиха.       Не позвонит.       Не сможет.       Боится, что никто не возьмет или, что еще хуже, вызов оборвется — она в черном списке.       Лучше не знать.       Так проще.

***

      Окраина кладбища, аккуратная тоненькая надгробная плита — Анжела Стоун, 16 декабря 2001 - 15 ноября 2018. Урну с прахом помещают в небольшую ямку, засыпают землей. Священник читает молитву, что-то там про прощение, бога, и «все мы там будем».       Ева кутается в черный джемпер Миу, который ей велик в ширину на два размера. Ветер северный, влажный и холодный. Небо тяжелое, налитое свинцом, прощальной серостью, ни грамма лишнего света.       Макс стоит возле нее, Миу чуть позади. Раиса позади всех наблюдает за все-таки появившейся Карлой, не выражающей никаких эмоций. Растерянная, с широко открытыми глазами, моргающая через два. Расчесанная, одетая в черное простое льняное платье, не чувствующая холода. Понимает ли она, что здесь теперь захоронена ее дочь? С ней два крепко сложенных мужчины в белых халатах. Справа от всех чета Киосаки и Коичи. Чуть позади них Командующая. Шикинами вздрагивает и старается не смотреть, когда понимает, что она тоже здесь. В длинном черном платье в пол, на каблуках и в черной шляпке.       Ева вспоминает о сочувственных словах Шарпа — мог бы тогда и на похороны явиться, морщится от порыва ветра.       Когда первый ком земли падает на серебристую урну с гравировкой Nerv, у Пятой подступают к горлу слезы. Неосознанные, непонятные. Ее травит изнутри, тянет вывернуться и попрощаться с завтраком. Серое место, темное кладбище, бесконечность черных надгробий с одной лишь черточкой между датами — вот и вся жизнь. Черта. Любил, жил, помогал, ненавидел, гадил, сожалел, старался, жертвовал — плевать. Черта. Все, что остается от тебя.       Переступает с ноги на ноги. Давит слезы, крепче кутается в джемпер. Когда хоронишь человека вспоминаешь о нем только хорошее. Сколько раз Анжела помогала ей? Сколько хороших дней они провели вместе? Все плохое отступает перед тем, что она — лишь горстка пепла, закопанного в землю.        Человек происходит из земли, да?       Шмыгает носом, вытирает тыльной стороной руки нос.       И возвращается в нее.       Дух происходит из комнаты Гафа и возвращается в нее? Там ведь и Лайт, и Настя, и мама...       Встретятся ли они когда-нибудь? Как скоро пробьет для Евы ее час?       Когда снова вытирает нос, ловит на себе взгляд Командующей. Тут же опускает глаза, послушно нагибается и кидает горсть земли.       Зачем она пришла?       По окончанию коротких похорон все медленно расходятся к автомобилям. Карла идет, рассматривая надписи, читает их вслух, поражается тому, какие все молодые, кажется, совсем не понимает, что теперь здесь и ее дочь, а также, где-то на кладбище и ее муж. Пятая идет почти позади всей процессии, наблюдает за женщиной.        — Мне жаль, что она покинула нас таким образом, — проходя мимо Евы, говорит Командующая. Пятая вздрагивает и останавливается.        — Возможно, если бы вы отправили ее в Германию на лечение, она покинула бы нас иначе, но вам же нужно всех использовать до последнего, — гневно отвечает вслед, бросает словами как маленькими круглыми камушками.       Командующая замирает, стекленеет, медленно оборачивается, смотрит на девушку.        — Ты меня винишь во всем? — тихо и вымученно спрашивает она. В глазах бездонная печаль, темная жидкость — еще не утонешь, но уже не выберешься, а Ева не смотрит, не двигает глазами, стоит, уставившись в надгробие Анжелы, в то самое «тире» между датами.       — А кто-то еще виноват? — И переводит взгляд, сначала в глаза, затем на шею — действительно синяки. Что ж, это ее выбор. Отворачивается, скрещивает руки на груди, смотрит на бескрайнее поле черных плит с белыми надписями. Все совсем одинаковое, как везде. Еще один закон — никаких захоронений тел, только пепел, только урны. А надгробия как память, жесткое напоминание живым.       Командующая ничего не отвечает на этот выпад и Ева уходит к Миу.

***

      Через несколько дней по штабу ползут слухи — Генри с кем-то сбежал и сейчас весело проводит время в Лас-Вегасе. Штаб делится на два воюющих клана: сочувствующие Командующей как брошенной женщине и злорадствующие, что, мол, так ей и надо, не будет работу превыше всего ставить. Какой мужчина потерпит, чтобы женщина занимала главенствующую позицию? Да с ее характером... И это не пресечь, как в прошлый раз, со смертью Стоуна. Пресечешь — заведомо проиграешь. Месть обиженной женщины, чтобы ее не обсуждали и не осуждали.       История постепенно обрастает новыми подробностями, находятся люди, что частенько видели Маршала в компании какой-то рыжей двадцатилетней девушки; кто-то видел его буквально вчера в ресторане, кто-то два дня обратно у аэропорта. Было ясно одно — Генри больше не с Командующей и, с большой долей вероятности, в Пекине его тоже нет. Нашелся даже чей-то дальний родственник, как раз из Лас-Вегаса, который его видел в одном из казино.       Поиски Бернарда так и не увенчиваются успехом и у Евы закрадывается страшное подозрение, что оба исчезновения связаны между собой — Бен что-то сделал с Маршалом и пострадал сам, все-таки Генри так или иначе связан с Seele.       Если Комитет помогал ему, то неудивительно, если с ним что-то случилось, он выследил Шарпа и уничтожил.       Что, если она не все удалила с его телефона? Что, если он все прочитал, понял, поехал в ту ночь к Командующей домой, поймал Маршала и убил его? Или не убил, но что-то сделал с ним?       — Пятая...       Ева почти влетает в Командующую, даже разносящийся гулким эхом стук каблуков не выдергивает ее из мыслей, потому она замечает коричневое пятно только сейчас, когда уже слишком поздно сворачивать, отступать, убегать. Пятно обретает человеческие черты, голос разрезает воцарившуюся тишину.        — Мне жаль, что все так вышло... Касательно Анжелы и... — Командующая опускает взгляд. Столько раз думала, как начать разговор и в итоге произносит какую-то чушь.        — Что вам нужно? — Пятая сначала с вызовом смотрит на Фарбе, а потом смягчается. Все-таки Командующая его любила, вероятно, всю жизнь. И если Бернард что-то сделал с ним, то получается, что Генри просто исчез, ничего не объяснив. Но следы на шее... Прошло уже пять долгих дней с похорон Двадцатой, прошло три дня, как по штабу бродят сплетни.       Помоги мне, — следует, хочется сказать. Простое помоги мне, сделай свой фокус, упрости все, побудь рядом, — но взгляд Шикинами колючий и безразличный, холодный, и она не решается. Не может заставить себя, боится снова доверять, говорить, открываться. Пятая не простила, не простит, изничтожит за любую слабость. Или… Нет?        — Что ты... А, ладно, иди, — говорит медленно и уступает дорогу. Внимательно смотрит на Пятую, пытается заглянуть той в сердце, душу, голову, прочесть мысли, угадать чувства, но ничего не может, ничего не понимает, путается в самой себе.        — Так я и шла, — буркает Ева и сразу делает три шага вперед, минуя Командующую и словно подключается к ней, чувствует нечто мистическое, незримое, какую-то неведомую связь, канал, что связывает их. Боль. Страшная, мучительная, выжигающая. И ей бы порадоваться что ли, как-то по-детски в отместку, но не может, останавливается. Может, стоит спросить: все ли у нее нормально? Не нужно ведь быть такой злой. А потом окажется, что все это глупость, чертово наваждение, что снова подложит ее под поезд, раздробит косточки, расплющит внутренности. Командующая в любом состоянии вывернет наизнанку. Такие, как она не чувствуют боли, не страдают на людях. Уничтожают окружающих. И Еве хватает смелости спросить только:        — Командующая, простите меня за вопрос, я помню, что к вам не стоит обращаться по пустякам, но мне никто не помог в штабе. Что с Бернардом, куда он делся? Если это из-за сообщения, то его отправила я. Накажите меня.       Командующая глубоко вдыхает, ловит секундную паузу, оборачивается к Пятой:        — Я понятия не имею, что с Шарпом, — а сердце бешено колотится. Если Ева догадается? Если тайну знает больше одного человека, то это уже не тайна.        — Жаль. Он был единственным, кто у меня здесь остался, — слишком откровенное признание. Шикинами корит себя за него.        — Если он появится, я попрошу, чтобы тебе сообщили, — Командующая натягивает менторскую улыбку. Нельзя просить помощи. Нельзя.        — Благодарю. Простите за беспокойство, — девушка с тяжелым сердцем уходит. Конечно же Командующая через секунду забудет о просьбе. Этот разговор такой тяжелый и бессмысленный. Еще и призналась, что никого у нее теперь нет. А ведь в Фарбе ни грамма сочувствия.       Не успевает дойти до кабинета Ёловой, как раздается сигнал тревоги, вспыхивает неизменная красная лампочка.       Началось то, что и не кончалось.       Переодевается в контактных комбинезон, садится в модуль, проходит все этапы синхронизации, поднимается на поверхность.       Раз, два, три.       Как в вальсе.       Просто делай все по шагам. Следуй инструкциям, позволь работать бессознательному.       Ангел бьет сильно, почти не получает повреждений от огнестрельного оружия, и Пятая бросается в бой, рискует, действует на пределе, нарушает приказы Макиавелли.       Хочет погибнуть?       Подходит слишком близко к Ангелу, получает удар, встает, снова бросается на него.       Раз, два…       Ангел вцепляется в Евангелион 05, наносит ему удар. Пятая не уходит, пытается вытащить нож, но не может — частые удары сбивают концентрацию, причиняют боль, не позволяют плечевой броне открыться.       Сотрудница исследовательского предупреждает, что, если так дальше продолжится, броня не выдержит и Ангел сможет пробить Евангелион до контактной капсулы. Майор приказывает катапультироваться, но Пятая игнорирует приказ парировав тем, что Командующей это не понравится.       Вообще все теперь можно списывать на нее.       Абсолютно все.       Любую боль, отчаяние, безрассудное действие. Только победа, любой ценой. Использовать до последнего.       Ей удается достать нож, но не хватает сил пробить АТ-поле; Ангел вгрызается в грудь, крошит броню, вырывает куски мяса, заливает кровью окружающее пространство, светлое, выжженное поле становится красным.        — Ей нужно уходить, — говорит Айя, вторая сотрудница ей вторит. — Иначе она пострадает физически.        — Я знаю, — цедит Миу, — но Ева не из тех, кто сдается.        — Отдайте приказ, майор, — вмешивается Кенске.        — Толку-то? — оборачивается на него, убирает прядь волос с лица. — Она все равно не изменит своего решения. Возможно, если Командующая... Хотя она вряд ли сделает что-то подобное.       — Тут Ева права, — устало говорит Киосаки. — Для нее важнее победа, а не то, какой ценой неё достается.       Командующая зажимает кнопку связи, но не успевает подключиться. Экраны белеют. Мощный выброс энергии, сравнимый с разрывом десяти N2 бомб одновременно. Никакой связи, даже спутники не показывают картинку. Вокруг поля словно зона тишины.       Майор вместе с отрядом спасения немедленно выезжают туда. Доктор вместе с исследовательским отделом остается в штабе.       Ева хлопает глазами, выдвигает капсулу, выбирается из опаленного Евангелиона на красное влажное поле, спрыгивает на землю и жалеет о своем решении. Связь не работает, а ботинки контактного комбинезона (хоть и не должны) промокают за секунду.       Впервые Ангел взорвался сам по себе, с разрушительной ударной волной. Случись подобное в городе, то не осталось бы и следа. Вся броня покорежилась и опалилась. В последний момент она не видит ничего, только ощущает, как горит все тело, как плавится кожа, будто сползает, обнажает нежное розовое мясо; разрывает синхронизацию — ну его к черту, как-то неудобно умирать вот так, — и несколько долгих минут пытается отдышаться, а в горло словно насыпали песка с мелкой галькой, все саднит и царапает, мешается. Тишина напрягает, и Ева рискует подключиться снова, запустить модуль, открыть глаза, почувствовать боль, прикосновение к нежному мясу тысяч раскаленных игл. И не обнаруживает Ангела. Совсем, вообще. Ни на радаре, ни на сонаре, ни физически. Его нет. Только несколько столбиков дыма вздымаются вверх; тогда-то и разрывает синхронизацию окончательно, выдвигает капсулу, спрыгивает наружу, промачивает ноги.       Двадцать семь минут и тридцать пять секунд — считает сама, — она бродит кругами вокруг своей Пятой Евы, булькает ботинками, чувствует, как сводит от холода пальцы ног, но не снимешь же отдельно — весь комбинезон единая система. Сидеть посередь мокрого поля обнаженной идея еще хлеще.       Подъезжает спасательная бригада во главе с Миу, пять тяжелых объемных внедорожников, маленькая лимонная машинка; сотрудники в сером, с миллионом компьютеров, приборов, проводочков. И в самом конце процессии черный джип — личный автомобиль Командующей. Но сама не выходит, сидит, наблюдает из-за тонированных стекол, а Ева не может отвести взгляд от машины, не понимает, зачем она могла приехать, а теперь не выходить?       Макиавелли крутится возле, тараторит, спешит, маячит, мешает кому-то, орет в ответ, заставляет сотрудника от страха выронить планшет, испачкаться; Шикинами прыскает от смеха, приобнимает Миу и уводит ее к машине, когда черный джип резко трогается с места, быстро разворачивается и уезжает.       Миу не замолкает, включает в машине печку и радио, выслушав жалобу Пятой — она поворачивает ступни, глупо улыбается, — что промочила ноги. «Лимонка», испачканная в пыли, объезжает все внедорожники, выезжает с поля на трассу и мерно шурша шинами, движется вперед, оставляя за собой вторую пару красных следов.       Обеспокоенные вопросы майора о самочувствии пилота сменяются шутками, небольшой дозой сплетен, а потом и общим мурлыканьем популярных прилипчивых песенок.       Нагоняют автомобиль Командующей, несколько метров плетутся следом, но Ева уже напрягается, настораживается, вжимается в сиденье, поправляет ремень безопасности. Черная машина резко увеличивает скорость, отрывается от них в считанные секунды, и Пятая видит нездоровые огоньки в глазах майора.        — Интересно, она всегда так? — удивляется Макиавелли, азартно закусывая язык между передних зубов и вдавливая педаль газа в пол.        — Хочешь ее обогнать?        — Нет. Просто хочу посмотреть, на что способна моя машина.       — А если она резко затормозит, мы не влетим в нее? — беспокоится Ева, то и дело поглядывая на спидометр, увеличивающий цифры.       — Эй, — обиженно говорит Миу, — у меня отличная реакция, иначе не была бы я майором. Справлюсь! — подмигивает и нажимает сильнее.        155, 180, 200, 240...       Автомобиль Командующей резко входит в поворот на проселочную дорогу, оставляет за собой облако пыли и следы шин на асфальте. Лимонный проносится мимо с огромной скоростью.        — Думаешь, стоит поехать за ней? — спрашивает Миу, потому что Ева просит притормозить.       — Не знаю, — отзывается девушка, зажимает ладони между бедрами, напряженно вглядывается в пространство перед собой. — Давай, ты высадишь меня у этой дороги, я пройду чуть-чуть и посмотрю, все ли нормально?        — Ты беспокоишься за нее? — Миу, оборачивается и сдает назад.        — Понимаю, что не должна, но... — мнется, скукоживается на сиденье.        — Но этот мужчина пропал, ты хочешь это сказать?        — Зачем она приехала? Потом так гнала? — Ева отстегивает ремень безопасности. — Мне кажется, с ней что-то не так. В целом. Ведь все это... Миу... Ведь не бывает все просто так. Мне сложно, веришь? — смотрит на майора. — Но, кажется, ей сейчас сложнее.        — Чужая душа — потемки. Нам не дано знать, что думает и чувствует она. Да и чувствует ли вообще?        — Она же не всегда Снежная Королева или Железная леди. Тем более... — ерзает на сиденье. — Тем более, мне кажется, что они с Генри поругались перед его исчезновением.        — Заметила синяки?        — Да, — Ева облегченно выдыхает. Между ней и майором образовывается прочная ниточка взаимопонимания, которое облегчает душу.        — Вряд ли кто-то еще обратил внимание. Для того, чтобы заметить, с ней нужно пообщаться дольше пяти минут и при свете. А в ее кабинете вечные потемки. Странная она все-таки. Красит волосы в пшеничный, а в кабинете вечная тьма. Авто тоже черное. Помню, я за эту лимонку прилично доплатила, но ни разу не пожалела. Должно же быть хоть что-то радостное в этом мире. Например, моя машинка! — нежно, почти любовно, хлопает ладошками по рулю.        — В ее спальне вечно занавешено окно плотными темными шторами. В гостиной обычно тоже, но там я постоянно их открываю. То есть… Открывала. У нас иногда такая молчаливая борьба: она задергивает, а я открываю. И никто никому ничего не говорит по этому поводу.        — Наверное, когда душа темная хочется, чтобы хотя бы волосы были светлыми. Может мне с тобой пойти?        — Не думаю, — девушка разжимается, открывает дверь, тут же ловит запах леса, смешанных с запахом гари. — Если она уехала далеко, я не пойду, просто посмотрю. Вдруг ей... плохо. Правда у меня даже телефона нет...       Миу быстро копошится в бардачке, протягивает Пятой служебный мобильник и инструктирует, какую кнопку нажимать для связи с ней. Ева благодарит, сжимает телефон и выбирается из машины.        — Я отъеду метров на сто, буду тебя ждать. Если что-то не так, сразу звони. Не захочешь идти до меня, тоже звони.       Кивает и отходит от машины. Нервничает. В контактном комбинезоне ощущает себя достаточно удобно, но и одновременно словно без одежды, так еще и в ботинках до сих пор хлюпает. Лимонный автомобиль проезжает вперед, поднимая вверх немного пыли.       Несколько метров по проселочной дороге даются напряженно: она сама не знает, чего хочет — увидеть ли Командующую или наоборот. Ей зябко, пробирает до самых костей, все кажется грязным, неправильным, сырым и холодным. Почти доходит до поворота направо, загадывает, что просто подойдет и посмотрит — если никого нет, то тут же обратно. Смотрит по сторонам: перепачканное белыми облаками небо, зеленые деревья, где-то вдали разрушенные многоэтажки. Где-то еще дальше сам Пекин.        Доходит до поворота и сердце глухо падает вниз — черный автомобиль стоит в трех метрах от него. Зеленая фигура с темными волосами точно бросается в глаза. Просто взять и убежать будет глупо.       Собравшись с духом, Ева приближается к машине, неуверенно стучит в окно, корит себя за безумные поступки.       Отпрыгивает в сторону, когда тонированное стекло опускается. И чертовы очки блестят, не позволяя увидеть, какая эмоция на лице у Фарбе, не позволяют прочитать по глазам, заглянуть в душу, и Ева ругает себя еще сильнее.       Дура, дура, дура! Что и кому ты хотела доказать?        — Не спрашивайте, что я тут делаю, — качается с пятки на носок, старается не смотреть на автомобиль, разглядывает верхушки сосен, вонзающиеся в небо. — Если с вами все в порядке, я пойду обратно, простите. Кажется, я говорю чепуху, — тут же поворачивается на пятках.        — Пятая.       Пронзает насквозь, бьет кувалдой любые льды, разрушает, крушит. Голос такой тяжелый, больной, падающий. Ева не может противиться, но не может и посмотреть, выдавить из себя хоть слово.        — Где майор Макиавелли?       Ей бы наплевать на все. Не играть в эти сказки про снежных королев и железных леди. Не пытаться строить из себя такую же, а подойти, распахнуть дверь машины, выдернуть ее оттуда, спасти, защитить.       Только таким, как Магдалина Фарбе не нужно спасение.       Такие, как Магдалина Фарбе выпустят миллион шипов, сотрут кости в порошок, разобьют тоненькое птичье сердечко, никого и никогда не подпустят.       И Пятая старается быть такой же. Не нуждаться, не просить, не унижаться. Не творить глупостей. Быть холодной, мрачной, выкованной.       — Что с вами, Ком? Болит ли у вас душа? Сердце?        — В ста метрах отсюда.        Могу ли я вам как-то помочь? Что-то сделать?        — Почему она отпустила тебя?        — Я попросила.        — Хочешь позлорадствовать?       Бум. И птичье сердечко каменеет.        — Не меряйте людей по себе.        Что это еще, если не злорадство?       Протыкает, бьет мечом в грудь, втыкает точно между ребер. Как с ней, так и она.       Командующая не отвечает; Ева молча уходит, медленно, шоркая по земле пыльными и грязными ботинками — их сырость отходит на второй план.       Вернуться?       Когда она оборачивается, мимо проезжает автомобиль Командующей, выезжает на трассу и тут же скрывается за деревьями.       Что между ними происходит? Что произошло между Генри и ею?

***

       — Я не сомневался, что Маршал не справится. Он слишком примитивный. Испугался и сбежал, — говорит монолит 02.        — В итоге ваш план по закрытию филиала в Пекине провалился, — бурчит монолит 04.       — Наш план, — противным писклявым голосом передразнивает монолит 06.       — Ваш. Вы знали, что Маршал падок на женщин, легкие деньги и абсолютно нестабилен. — 04.        — И как теперь избавиться от Фарбе, учитывая, что китайское правительство выступает против нас и не желает содействовать нам? — перебивает монолит 09.        — Легко. Она где-нибудь да проколется. Следите за ней. Судя по последним отчетам Маршала, ее пилот теперь против нее. Поговорите с ней, она найдет причины и доказательства отстранить Фарбе. Направьте людей, которые будут собирать доказательства. Уберем ее законно. Тогда правительство не сможет нам отказать.        — Есть план, который позволит собрать множество доказательств. Ходят разные слухи о ее обращении с пилотами. Но нужно, чтобы девочка вернулась к ней в дом. Позаботьтесь об этом, — сухо произносит монолит 01. — Осталось совсем немного времени до обетованного дня.        — Если в Китае начнутся такие же митинги, то могут быть проблемы. — 02.        — Но у Китая всего один пилот. Так что вряд ли они представляют опасность. — 07.       — В конце концов, просто сотрем Пекин к чертовой матери, да и дело с концом. — 08.