[Не] больно

      Ева исчезает, сливается с мебелью, впитывает себя в обои, ходит тенью, избегает любого общения. Устала, вымоталась, измучилась. В квартире почти не проявляет себя, старается приходить до Командующей, уходить пока та спит.       Нет друзей, нет союзников, не с кем говорить. В школе с ней пытается подружиться Хикари — они обе теперь единственные девочки в классе, но Пятая игнорирует, отшучивается, постоянно пропадает. Все знают, что она служит в Нерв, теперь это уже далеко не тайна, но внимание она привлекает не этим, а собой. Своей бледностью, худощавостью и красотой.       Ловя моменты, обрывки фраз, подслушивая в коридорах, еще раз убеждается, что люди «в сером» собирают именно сплетни, а не технические данные или что-то еще. Хотят сместить Командующую?       Прислоняется спиной к стене в раздевалке, накручивает прядь волос на палец — может, это и к лучшему? Пусть будет кто-то другой?       Она ломается, бьется, не выдерживает: Командующая слишком строгая, холодная, придирчивая, острая на язык. Ева пылит, срывается, кричит в ответ, мечется по комнате, не находит утешения.       После тысячной ссоры, вылетает из кабинета, сталкивается с одним из людей «в сером», задевает его плечом, тот словно поглаживает по ноге, почти случайный жест, но Ева кривится, морщится и выливает на него поток брани, даже не смотрит в лицо, убегает прочь.       Одергивает подол платья, шипит гадости, все еще не отойдя ни от стычки, ни от столкновения, ждет автобус, нервно перебирая лямку рюкзака.       Сбежать бы к чертовой матери. Оставить этот город, Нерв, Ангелов, Командующую, смерти, запах химикатов, которыми обрабатывают город после каждого нападения.       Садится за уроки, пытается загрузить мозг, отвлечься, не думать, превратить себя в Евангелион, просто быть, без всякого анализа, страданий, мучений. Иероглифы пляшут перед глазами, сливаются с цифрами, не дают сосредоточиться.       Что она может сделать?        — Пятая!       Шикинами вздрагивает, вытягивается в струнку и напрягает все мышцы. Ничего хорошего не жди, если зовет с порога. Ломает в пальцах тонкий карандаш, закрывает глаза, глубоко вдыхает.       — Пятая!       Голос звучит глухо, утомленный, надломленный.       Выйти сейчас, выслушать лекцию или очередной скандал, провести остаток вечера подавляя боль, гнев и отчаяние? Притвориться спящей? Глухой? Немой? Выброситься из окна? Что угодно, только не разговаривать, не видеть глаз, не слышать голоса.       Чертовы военные.       Чертова квартирка.       Чертов Шарп!       Сука!       Медленно встает, чтобы не создавать шума — она же спит, не слышит — вытягивает из рюкзака наушники, подсоединяет к телефону, долго распутывает, медленно проводит пальцем по экрану, собираясь запустить музыку, а потом упасть головой на стол — вот, мол, слушала музыку, делала уроки, уснула, не слышала, продолжите орать?       Тишина. Шикинами вынимает наушники, так и не включив музыку, вслушивается в пространство. Никто не идет, не зовет.       Любопытство губит кошку. Всегда.       Аккуратно встает, подходит к двери, чуть отодвигает ее и выглядывает в гостиную: темнота и тишина, только свет из прихожей сочится через открытую дверь, падает на краешек комнаты.       Набирает побольше воздуха, вставляет один наушник в ухо, чтобы те не болтались, скользит вдоль дивана, оказывается у двери в прихожую и аккуратно выглядывает, высовывает нос, но тут же прячется. Наушник бьется о наличник, неприятно звякает и Ева тут же зажимает его в кулаке — тихо ты!       В голове кто-то часто бьет в барабан, выбивает неровный ритм. Она успевает сфотографировать глазами кусочек картинки: Командующая, не разувшись, сидит на обувнице, закрыв лицо руками; Пятая вытаскивает второй наушник, прячет его под футболку, чтобы не стучал и вслушивается.       Ее ломают, добивают, отбирают все хорошее, заставляют крушить оставшееся, никому не верить, лишают сна, сил, заставляют оглядываться, ни с кем не говорить, никому не доверять. Фарбе сгибается пополам, когда понимает, что дома никого нет, почти падает на обувницу, наклоняется, сжимает свои плечи и тихо плачет, почти задыхается. Когда-нибудь все наладится, кончится и у нее хватит сил все это пережить, но не сейчас. Сейчас есть страх и усталость, невыплаканные слезы, застрявшая внутри боль.       У Евы рвется птичье сердечко, тонкими лоскутами беззвучно падает на пол; она облизывает пересохшие губы, не знает, как правильно, не может себя заставить двинуться с места и слышит всхлипы, короткие, но такие вымученные.       Раз, два, три— считает про себя, проводит языком по шершавым губам, почти вбегает в прихожую, роняет наушники и те тянутся за карманом по полу, звенят по паркету, садится на корточки рядом с Командующей, но не решается прикоснуться.        — Простите, — сбивчиво говорит, — я не слышала, как вы пришли... — и все-таки прикасается, слегка, длинными заледеневшими пальцами, чувствует атлас черного пиджака.       Фарбе хватает несколько секунд, чтобы вскочить на ноги, почти отпихнуть сидящую рядом девчонку и скрыться в своей спальне.       Ева, вставая, пытается вспомнить — нет, никогда не видела Командующую в таком состоянии.       Собирает провода, подтягивает их, отсоединяет от телефона, связывает в тугой узел — не думает о действиях и их последствиях — подходит к комнате Командующей, почти не слышит ничего кроме стука собственного разорванного сердца.        — Командующая, что случилось? Могу я вам как-то помочь? — бьет костяшками по дереву.        — Не смей кому-то об этом говорить!       Шикинами фыркает, в момент становится бесчувственной, перешивает черными нитками, крупными стежками свое сердце, уходит в кухню, щелкает электрическим чайником, встает на цыпочки, достает травы, действует бездумно, на автоматизме.              Ее беспокоит только факт того, что кто-то узнает, а не то, что о ней беспокоятся.       Пар наполняет кухню, согревает; Пятая заливает кипятком листья, чувствует пряный и чуть кисловатый аромат, накрывает заварочный чайник крышечкой, заворачивает в полотенце и садится за стол, монотонно распутывает наушники.       Что на самом деле происходит в Нерв?       Был ли тот теракт специально спланированным, чтобы уничтожить именно дома Нерв?              Чтобы…       Бросает попытки распутать проводки, наливает в чашку заварившийся чай.       Чтобы она вернулась сюда?       Делает глоток. Кажется, впервые получилось настолько вкусно и правильно. Или она просто отвыкла от своих же трав, своего же чая?       Достает еще одну чашку, наливает чай, находит кубики сахара, небольшое блюдечко и пластмассовый поднос, кажется, купленный еще Девятой.       Не стучит, отодвигает дверь, та лишь слегка поскрипывает, проезжая полозьями, ставит поднос на пол темной комнаты и тут же исчезает, затворив за собой дверь. Не слушает, сознательно отключает слух, что говорит Командующая, если вообще говорит, возвращается в кухню, забирается на стул, подбирает под себя ноги, в момент распутывает наушники, но не вставляет их, оставляет лежать на столе, включает музыку и слушает так, легкий шум. Слова песен знает, плейлист заслушанный до дыр, в голове подыгрывает, старается ничего не анализировать, делает все, что может.       Вздрагивает от голоса позади себя, выворачивается, чтобы рассмотреть, наушники соскальзывают со стола и ударяются о кафель.        — Спасибо, — говорит Командующая и проходит к раковине, ставит поднос туда и оборачивается к Пятой. Выглядит как обычно, только глаза слегка красные, но можно списать на только смытый макияж.       Ева молчит, не тянется за наушниками, не выключает музыку, смотрит в упор, перегоняет кровь заштопанным сердцем. Она не знает, не может предугадать, боится всего на свете.        — Можно еще?        — Да, конечно, — встает со стула, выдергивает проводок наушников из телефона, чем отключает музыку, подтягивает их и бросает на стол. Достает чистую чашку, наливает чай, старается не смотреть; Командующая садится за стол; Ева ставит перед ней чашку, выливает остатки чая себе и заливает чайник водой.       — Очень вкусный, — комментирует Фарбе.       — Ком, что у вас происходит? — решается спросить, оставляет чайник в мойке, огибает стол, садится напротив.       — Устала очень, не более того. Не бери в голову.        — Могу я вам чем-то помочь?        — Достаточно будет, если ты ни с кем говорить не будешь. Эти люди, — вздыхает, — собирают информацию… — подбирает слова, осторожничает, словно идет по узкому бревну над пропастью. — И любое твое слово может быть использовано во вред мне. Понимаешь? — поднимает глаза и смотрит на Пятую, изучает, ждет реакцию, хочет увидеть отблеск понимания. — Если ты действительно хочешь помочь, не вреди.