[Не] больно

      Несколько дней в режиме переодевания в общей зоне и Ева становится в этом профессионалом: раздевается за несколько секунд, складывает одежду быстро и так, чтобы она не мялась, прячет пакет в щитке, прикладывает ключ карту, вбегает в квартиру, надевает белье, шорты и майку, споласкивает ноги и лицо — на все не больше минуты. Она в какой-то момент даже засекает, считает про себя. Утром выбегает обнаженной, вытаскивает пакет с вещами, моментом натягивает форму, гольфы, застегивает замочек на туфлях и идет на занятия.       Пятая чертовски устала от претензий, придирок и нелогичных приказов — ни с кем не говори. Иногда срывается в ответ, угрожает— раз так, я пойду и расскажу им! Чтобы вам было действительно за что на меня орать! Но осекается, делает так лишь однажды, ловит испуганный и напряженный взгляд, распятую боль во взгляде, прикусывает язык — если их прослушивают, могут понять, что она далеко не та идиотка, которой притворяется. Потому лучше просто прятаться, не выходить, не провоцировать.       Командующая впервые возвращается достаточно рано, около шести, Ева только успевает одеться и молится, чтобы ее случайно не засекли в подъезде, но Фарбе ничего не говорит и не спрашивает. Как всегда, не в духе — шуршит чем-то, гремит посудой, высказывает какие-то нелепые (на взгляд девушки) претензии. Шикинами исчезает из гостиной, даже не пытается смотреть телевизор и попадаться на глаза. Забирается в постель, заворачивается в одеяло, включает музыку. Сегодня учиться не хочет, привыкла, что Командующая появляется под полночь и весь вечер в распоряжении, училась под программы или фильмы, а сидеть в комнате не готова.       Магдалина не справляется, надламывается, устало садится за стол и закрывает глаза. В висках тупая боль, ноющая и тягучая, заставляющая мозг работать как-то не так, неправильно, окрашивающая пространство в краски серости и вибраций. Она устала, действительно, по-настоящему, непридуманно. Устала от вечной слежки, проверок всего, вплоть до закупок болтов для Евангелионов; неудобных вопросов ей и ее подчиненным, вынюхивающих сотрудников, ошивающихся возле Пятой; бессонницы, образа Генри, что не исчезает, преследует, ухмыляется.       Узнав тайны Seele через документы Маршала, Магдалина пытается обнародовать их. Распространяет по другим филиалам, правительствам, но большинство оказываются адептами, кто-то просто поднимает ее на смех — вы как тот сумасшедший доктор, то ли из России, то ли из Польши, у него тоже все какие-то теории заговора! Кто-то соглашается, но никакого содействия не оказывает. Не разобрать уже, кто друг, кто враг. Нигде нет поддержки. В те короткие часы, когда ей удается поспать, снятся кошмары, связанные то с Генри, то с теми людьми, что были на деревянной площадке. Залитые кровью стены, полы; сумерки или яркий свет белоснежной ванной, пробитые головы, усмешки, ухмылки — ты не выстрелишь, кишка тонка!       Ей бы сейчас кого-нибудь, с кем просто поговорить, ощутить каплю тепла, понимания, пусть на долю секунды, не испытывать этого страха сказать лишнее; Пятую с ее фокусами, разговорами и пляжем. Ей бы залезть на стенку, вытряхнуть боль из себя, выбить, как выбивают старые одеяла и подушки, освежить. Снять петлю с шеи, что с камнем на конце и тянет вниз. Если бы она не подпустила Генри так близко... Если бы только... Жмется, скукоживается на стуле, сворачивается в точку.       Недосып, постоянное нервное напряжение, вечные мысли, гоняемые в черепной коробке; не помогает уже ничего, каждый вечер она пьет успокоительные, топит боль, хоть на несколько часов ослабляя ее; понимает, что организм так долго не протянет, сломается, сдастся.       Возвращается раньше обычного, отказывается от внеочередной проверки, кое-как доезжает до дома — в глазах черные мошки, пляшут в каком-то диком ритуальном танце, в ушах звенит и гремит, какой-то неудачник музыкант просто крушит инструменты в ее голове. Паркуется почти не глядя, надеется не поцарапать чужую машину.       В квартире удушливо и пахнет чем-то приторным, или так только кажется. Никаких следов, что здесь кто-то есть. Пятая дома? Почему ее не слышно?       Сидит за столом, пытаясь прийти в себя, в тщетной надежде, что состояние отступит, мошки разлетятся, позволят ей снова ясно думать. А внутри ломаются кости, крошатся, бьются друг о друга. Кажется, что это просто от голода, надо поесть, после чего выпить лекарства и снова станет нормально. Не хорошо, хотя бы просто нормально.       Нельзя каждый раз срываться на девчонку, нельзя постоянно обижать, третировать и ругать ее. Появление, пусть и косвенное, Теккери заставляет бояться еще больше, а с такими отношениями между ней и Пятой ему не составит труда переманить ее. Никто не помешает, теперь все против нее, позволят забрать даже единственного пилота.       Собирается с силами, встает, подходит к тумбе, наклоняется и достает кастрюлю, но та тут же выскальзывает из рук — дрожащие пальцы не имеют сил и ловкости, чтобы удерживать. Мир наполняется невообразимым грохотом, звоном и отчаянием. Магдалина зажимает рот рукой и сдерживает стон, слезы вмиг застилают глаза, больно колют, пронзают, заставляют помнить, что она уже ничего не может контролировать, даже себя. Наклоняется и поднимает кастрюлю, убирает ее обратно и теряет равновесие, почти падает на пол, успевает схватиться за столешницу и просто сесть. Окружающее пространство кружится, танцует безумный пестрый танец, прерываемый чернотой — жуткими шарами, иногда окрашивающимися в багряно-красный.       Теряется в некотором забытье, даже не представляет, сколько прошло времени. Почему никого нет рядом?       Собирает остатки сил, поднимает себя на ноги, ставит в вертикальное положение, чувствует ладонями твердую поверхность. По спине бежит холодный пот, во рту горький привкус, мир ворчливо звенит и встряхивается.       Магдалина, цепляясь за мебель и стены, с трудом переставляя ватные ноги, выходит в прихожую. Расплывающиеся пятна поверхностей не позволяют видеть очертаний, она замирает в дверях, пытается надышаться, но легкие зажаты, не хотят впускать воздух; хочется рухнуть на пол и закричать. Разворачивается и медленно пересекает гостиную, открывает дверь в комнату пилота — будь здесь, умоляю — прислоняется головой к проему, пытается унять дрожь и костяшками пальцев левой руки стучит по приоткрытой двери. Раз, еще один. Ей жутко и тошно, так плохо ей не было никогда, она не в состоянии сделать хоть что-то сама.        — Пятая... — голос звучит тихо, а может и вовсе не звучит, застревает, не рождается. — Ева... — кажется, уже получается, облизывает губы, сглатывает горькую слюну. Пространство вибрирует, подрагивает и тянется.       Шикинами, завернувшись в одеяло, довольно быстро проваливается в сон, просыпается от жуткого грохота, но решает не высовываться, вынимает наушники, отсоединяет их и снова засыпает.       Сейчас тихий голос Командующей звучит словно из-под толщи воды, и она даже не сразу реагирует, не верит, что ее могут звать так, не приказом и требованием.        — Ева... пожалуйста... Помоги... — Еще чуть-чуть и сползет по стеночке, потеряет опору и последние силы.       Пятая выбирается из сна, не верит своим ушам, хочет вернуться обратно, кажется, там были киты, много китов, что выбрасывались на берег.       Спасать китов.       Переворачивается на живот и поднимает голову: из гостиной падает тонкая полоска света, в дверном проеме темный полусогнутый силуэт, вцепившийся в дверь.        — А? — перед глазами все еще киты, но Ева сбрасывает с себя одеяло и садится на постели, стараясь разглядеть происходящее. — Командующая?        — Помоги, пожалуйста, мне очень плохо... — надломлено говорит она, рука соскальзывает и все тело кренится вперед, застрявший в горле пульс только ускоряется.       Ева в момент соскакивает с кровати, бьется головой о верхний ярус, почти подхватывают Командующую и втаскивает в комнату, усаживает на кровать, бьет ногой по выключателю — какой-то невероятный гимнастический этюд — и озаряет комнату яркой вспышкой люстры. Теперь ее всю трясет — резкое пробуждение, умирающие киты и Командующая. Она сидит, сутулясь на кровати, опустив голову и вся дрожит, разбитая, измученная.        — Давайте я скорую вызову! Или лучше Раисе позвоню, — Ева мечется по комнате в поисках мобильника, переворачивает кучу бумаг, нервничает — чертов гаджет, что вечно в руках, под боком, внезапно растворяется и исчезает.       Ледяная ладонь касается запястья, и Пятая замирает, бетонируется в пол.        — Нет, никому не звони. Никому об этом не говори. Все нормально. Я просто не могу сама взять лекарства. Послушай, — Командующая говорит медленно, с долгими паузами, не поднимает головы, лишь слегка держит пальцы на запястье девчонки. — В прихожей где-то стоит моя сумка, коричневая такая. В ней есть лекарства. Я скажу тебе какие, а ты мне их просто подашь. Пожалуйста, никому не звони. Просто сделай, как я тебя прошу.       Шикинами выбегает в прихожую, прыгает взглядом по вещам, ищет сумку. Ослушаться и все-таки вызвать кого-то? А как потом это скажется? Неспроста же она беспокоится. С нужной сумкой забегает в кухню, наливает в первый попавшийся стакан воды и со всем этим возвращается в комнату.       Садится рядом с ледяной Командующей, это чувствует даже на расстоянии, не прикасаясь к ней, дрожащими пальцами расстегивает молнию, перебирает баночки и таблетки — сколько же у вас лекарств! — находит нужное, что назвала Командующая и протягивает упаковку. Та отвинчивает крышку и высыпает на ладонь целую горсть, у Евы останавливается сердце, она отбирает все, останавливает руку, почти поднесенную ко рту.        — Зачем столько? Их же много!        — Я знаю, сколько нужно.        — Точно не столько! Боже... — Пятая крутит баночку в руках, усилием воли заставляет буквы собираться в слова, читает описание.        — Меньше не поможет...        — Поможет, успокойтесь. Не надо так много, — девушка рассматривает этикетку, — это вообще, что? Успокоительное? — Ева отсчитывает три таблетки и кладет их на ладонь Командующей. Остальные высыпает обратно в баночку и завинчивает крышку. Мир сходит с ума.       Ева старается не думать, не анализировать, гонит образ китов, кожей ощущает лед, читает описания, скорее ищет максимально-допустимую дозировку, выдает таблетки. Не поддается на мольбы и просьбы отдать все, это чертовски неправильно пить сразу столько. А если Командующая права и ей не поможет? В праве ли Ева решать за нее? На некоторых дозировка не написана, а инструкция потеряна. Пятая по наитию дает две таблетки, сознательно не слушает возражений.        — Господи, они хотя бы между собой-то совместимы... — бормочет Ева, беря пятую упаковку. — Ком, только давайте честно: если вам не поможет или станет хуже, вы скажете, и я вызову кого-нибудь. Я ни разу не медик, мне страшно, я вообще ничего не понимаю в этих дозировках... — закрывает сумку и ставит ее у кровати.        — Не бойся. Спасибо, что помогла, — Магдалина натягивает вымученную улыбку, в надежде так успокоить девочку, голова все еще кружится, заставляя пространство плескаться и прыгать по волнам, креня мебель и разбрасывая свет от люстры.        Пятая встает, берет стакан и намеревается выйти из комнаты, но все еще ледяная ладонь Командующей прикасается к руке, пальцы слегка сжимают запястье. Ева вздрагивает и останавливается, оборачивается.        — Ты надолго? — очень тихим и тяжелым голосом, спрашивает Магдалина, медленно поднимает голову, вместе с ней и глаза на девушку, но почти не различает лица, только какое-то пятно.        — Стакан отнесу и чайник поставлю, — ошарашенно отвечает Ева.        — Не бросай меня одну, — почти шепотом произносит Командующая; ей кажется, что внутри все рассыхается и вот-вот рассыплется, будет до безумия больно, но если кто-то останется рядом, то этого удастся избежать. Какие-то глупые ритуалы и мысли, нежелание остаться одной даже на несколько секунд — осознание времени исчезает.        — Без чая обойдемся тогда, — Шикинами в два шага пересекает комнату обратно и ставит стакан на письменный стол, Командующая все еще некрепко держит ее руку. Стоит чуть тряхнуть и ее хватка спадет, но Ева этого не делает. Медленно садится на кровать, касается плечом плеча. Командующая убирает руку и кладет себе на колено.        — Как вы? — боязливо спрашивает, чуть наклоняется вперед и старается заглянуть в глаза. Но Командующая смотрит в одну точку на полу.        — Погоди, таблетки еще не начали действовать. Посиди со мной, пожалуйста...       Ведь это так глупо. Не помогает то, что кто-то сидит с тобой, но она хочет, чтобы Ева была рядом. Не кто-нибудь, а именно она.       Сжимает пальцы. Мир чуть успокаивается, перестает крутиться и пестреть.       Заметив это, девушка прикасается к руке. Командующая раскрывает ладонь и позволяет ей взять себя за руку. Горло сдавливает ком слез. Еще этого не хватает... Шмыгает носом. Совсем расклеилась. Если об этом кто-то узнает...        — Ком, — Ева спускается с кровати и садится на корточки напротив Командующей, не выпуская руки той, — давайте вызовем врача? И, ради бога, не плачьте, вам еще хуже станет.        — Я знаю... — сдавленно говорит она. — Я не хочу... Оно само... — сглатывает. Черная копна волос, бездонные синие глаза, что раскачивают испуг и сочувствие, отражают китов.       Китов?        — Давайте я вам хотя бы еще воды принесу?        — Не надо ничего. Мне уже становится лучше.       Ева поднимается на ноги, пересаживается обратно на кровать и кладет свободную руку Командующей на спину, слегка поглаживает.       — Прости за неудобства, — но руку Пятой сжимает крепче. Если бы могла себе позволить, обняла бы ее.        — О чем вы... Не переживайте, — улыбается Ева. Старается сделать голос более живым и веселым, хотя сама никак не может справиться с переживанием и страхом за Командующую. — Ложитесь здесь спать. Вам хотя бы от сна станет легче.        — А ты? — находит в себе силы поднять и повернуть голову, совсем вблизи посмотреть в глаза.        — Я наверх лягу, — быстро отвечает Ева, смотрит на верхнюю кровать и со вздохом вспоминает, что завалила лишними одеялами и каким-то пледом, который ей подарила Раиса. Кровать напротив это вообще табу. На полу ляжет, но в постели Девятой спать не будет.        — Ложись здесь, — уже в каком-то полусне, вероятно не осознавая, бормочет Командующая, выпускает руку и падает головой на подушку. Ее бьет мелкая дрожь, — чувствует Ева, когда через нее перебирается к стенке, оставив Командующую спать на краю. Кровать чертовски маленькая, но им места хватает, если спать на боку. Пятая вытягивает из-под себя одеяло и набрасывает его на Магдалину, почти укутывает ее и обнимает; замечает, что на часах у Командующей без двух минут два ночи. Фарбе не сопротивляется объятиям, кажется, даже больше прижимается или уже спит. Совсем холодная, но постепенно оттаивающая, расслабляющаяся. Шикинами почти не дышит, вслушивается в пространство, не шевелится, пытается отогреть.       Не закрывает глаз еще полчаса, думает, анализирует, вслушивается в дыхание, но сдается и, уткнувшись носом в плечо Командующей, все же засыпает.       В ярком свете солнца, что медленно клонится в сторону линии горизонта, где небо соединяется с морем, почти сливается, на берег выбрасываются киты. Снова и снова. Они стонут, мучаются, выражают скорбь и боль.       Ева бежит по песку, поскальзывается и падает, насыпает полные туфли — почему в школьных туфлях здесь? — песка, снова поднимается и бежит к киту, упирается в него руками и толкает, толкает к воде. Вода красная и пенистая, хотя совсем недавно была голубой.       Красная вода лижет ноги, холодит и колет; солнце садится слишком быстро, словно тускнеет, гаснет, оставляя китов и ее в почти полной темноте.       Кит шевелится и исчезает, растерянная девушка крутит головой и обнаруживает себя в комнате. Рядом с ней никого, нащупывает под подушкой телефон, щурится от яркости экрана и смотрит на время: четверть пятого утра.        — Куда вы, Ком? — ей не хватает сил встать, она еле-еле переворачивается на живот, смотрит в приоткрытую дверь, откуда бьет свет; одно единственное желание — закрыть глаза и вернуться к китам, но не может. Здесь быть важнее, нужнее.        — На работу. Спи. — Ответ из гостиной.        — Но время... Даже пяти нет, — Пятая заставляет себя встать и несколько раз хлопает ладонями по щекам, чтобы разогнать кровь и хоть как-то прийти в себя. — Вы поспали от силы часа два.        — Комитету все равно, сколько у нас времени, — Магдалина уходит в кухню. Ева сбрасывает одеяло, роняет его на пол, босыми ногами ступает по холодному полу — никогда, кажется, он не был таким ледяным, — медленно движется к арке. Голова гудит, мир кажется обработанным фильтром «сепия».        — Комитету? Это те, кто с Ге... — осекается. — Организация эта, Seele?        — Да, они, — Командующая щелкает кнопкой на чайнике.        — Это из-за них вы уходите рано и приходите поздно? — Ева аккуратно перемещается в кухню, старается не смотреть перед собой, будто боится спугнуть нечто тонкое, незримое, боится увидеть Командующую.        — Да.        — Но вы... Вы даже не поспали, — жмурится от яркого света.        — Такова жизнь, — Магдалина достает чашку, засыпает две ложки растворимого кофе и ложку сахара.        — Вы не можете это отменить или перенести?        — Собрание в комитете? — поворачивается лицом к девушке и грустно улыбается ее наивности.        — Логично... — выдыхает Пятая, забирается на стул, подбирает под себя ледяные ноги, избегает смотреть Командующей в лицо. — Тогда я поеду с вами. Соберусь быстро, вам не придется меня ждать.        — Исключено.        — Но...        — Закрыли тему, Ева, — строго говорит она и заливает кипяток в чашку. Чайник еще шипит и слегка похрипывает.        — Я беспокоюсь за вас! — выпаливает Пятая и решается посмотреть в глаза.        — Я благодарна тебе за помощь ночью. Без тебя бы я не справилась, — с чашкой садится за стол, берется за нее обеими руками, словно греет ладони. — Но большего от тебя не требуется. Пойми это, пожалуйста. Мне не хочется начинать утро с пререканий с тобой. Ты сама знаешь, как все было. Пожалуйста, пойми меня сейчас правильно, Ев, у меня много проблем. Очень много. Пожалуйста, не добавляй мне их. Как бы ты ко мне не относилась, в твоей власти сейчас мне еще больше усложнить жизнь. Если ты можешь этого не делать, то не делай. И о том, что было ночью, и об этом разговоре, никому не говори. Это очень важно, — она делает несколько глотков кофе и морщится.       Ева горбится, обнимает колени, прижимается к ним подбородком и больше не смотрит совсем. Она ничего не может сделать, никак не может облегчить или помочь. Хочет обнять и никогда не отпускать, защитить, наплевать на все запреты, поехать вместе к этим чертовым старикам из комитета, кричать на них, с пеной у рта доказывать, что они неправы. Но она знает, что не сделает нечто подобное.       Слышит усталое «пока» и как закрывается автоматическая дверь. Светлая кухня кажется бесцветной и безвкусной. Ева прячет лицо в колени и плачет. В ее власти только не добавлять проблем.       Почему вы не доверяете мне? Зачем носите эту маску безразличия? Настолько боитесь сблизиться с людьми?       Возвращается в кровать, чувствует легкий запах духов Командующей, оставшийся на постельном белье, прячется в одеяло, закрывает глаза и уплывает в сон.       Никуда не пойдет. Не выйдет из дома. Никто не посмеет ее обвинить в распространении информации. Так и проверит — есть ли в доме жучки.