[Не] больно

      — Ваш пилот, Командующая Фарбе, ни на что не годен. Мы потратили военную мощь на то, с чем должны справляться вы.       Несколько военных, чиновников и представителей ООН собрались в зале заседаний в пекинском Нерв. Полукруглое помещение, с покрашенными стенами и плоскими лампами под потолком отдает духом залов заседаний в СССР. Ева ждет в металлическом и привычном коридоре, мнет пальцы, несколько раз поправляет грязные и чуть порванные шорты. Хоть бы разрешили уж тогда в контактный комбинезон переодеться, позор же в таком виде и перед всеми.        — В отчете вашего филиала говорится о том, — вступает пожилой мужчина с козлиным блеющим голосом, — что девчонку якобы похитили и она потом самостоятельно добиралась до штаба. Кому, черт подери, нужен ваш пилот, чтобы ее похищать?! Этому идиоту толстяку, которого представили как похитителя? Вы сами-то верите в происходящее?! Или это вы виновны в том, что пилот отказался изначально исполнять свои обязанности? Мы все прекрасно знаем, какие слухи о вас ходят. Мы допросим вашего пилота отдельно. Пока удалитесь.       Ей не дают вставить и слова, отчитывают как школьницу, отправляют вон из класса, заставляют ждать под дверью. Выходит в другой коридор, проходит в комнату отдыха и устало опускается на лавку, закрывает глаза. Вот и все. Пятая сейчас все расскажет, расставит им все по полочкам, позволит препарировать все внутренности, рассмотреть досконально, добить ее.       Когда становится известно, что пилота нет и связи с ней тоже нет, Командующая сразу понимает, что девчонка сбежала. Куда, когда, она не знает. Остается принять факт и смириться. С одной стороны, ей даже становится легче: просто все закончится. Возможно, ей удастся сохранить филиал, выбить другого пилота и закончить дело. Переговоры с Французскими учеными дают свои плоды. Есть люди, которые против идеи Seele. Есть шанс, что Франция как раз и выделит один из модулей. Может быть, но это под большим вопросом, поможет заместитель Командующего из Германии.       — Пятое дитя Ева Шикинами, — властно раздается в зале. — Не являешься ли ты родственницей Второго дитя?        — Не знаю, — теряется девушка. Стены удивительно покрашены в темно-зеленый только до середины, все остальное, включая потолок, обычная побелка.        — Объясни произошедшее. Почему тебя не было на месте?       — В официальном рапорте уже все сказано, — сухо отвечает Ева. Чувствует себя голой и грязной, абсолютно некрасивой, виноватой, пристыженной.        — Мы хотим услышать твою версию, — другой мужской голос. Им всем больше сорока, некоторые выглядят так, словно время над ними посмеялось, а Харон отказался перевозить на ту сторону. Мумифицированные, почти высохшие — да ветер дунет, должны рассыпаться.        — Я вышла из дома, намереваясь пойти в школу. Остановился черный тонированный автомобиль, меня схватили и затолкали внутрь. Позже мне удалось сбежать. Я добиралась автостопом. Тот мужчина, которого якобы обвиняют в моем похищении наоборот подвез меня. Я наврала ему в страхе, что он откажется мне помогать. Я сказала, что просто сбежала из дома. Даже ничего не сообщила про Нерв. Когда увидела, что напал Ангел, рассказала ему правду, но снова не сообщила про похищение. Он помог мне добраться до города. Там нас поймали военные.        — При этом ты была без формы и школьного портфеля, — отмечает козлиный голос.       — К сожалению, это выдает во мне нерадивую ученицу, любящую пропускать уроки, — пожимает плечами Шикинами.        — Ты признаешь, что обманула нас?        — Не хотела бы, чтобы официальный опекун, госпожа Фарбе, узнала о моих пропусках. Но, полагаю, это логично, что я была без формы и моя ложь будет так же легко раскрыта и ею.       А врать-то довольно интересно.        — Какие у тебя взаимоотношения с Фарбе?        — Как у подчиненного и начальника. Местами как у опекаемого и опекуна.       — То есть ты не пыталась сбежать из дома и от пилотирования из-за разногласий с Фарбе?        — Никоем образом, — выпрямляется, выпячивает грудь, становится все более уверенной и властной, плевать на внешний вид, она не сдаст «своих», не расскажет этим мумиям секретов и проблем.        — При этом ты опасаешься, что она узнает о твоих пропусках, — хрипит старик в костюме, что ему велик.        — Разве это не логично, что школьник боится о том, что взрослые узнают о его школьных неудачах? — улыбается, обернувшись к нему. Стоит в центре, а вокруг за столами сидят серьезные мужи.        — Что ж, — вздыхает самый громкий мужчина. — Пригласите Фарбе, пусть забирает свою подопечную.       Ева пугается, внутри натягивается, чувствует внутренние мурашки, но вида не подает. Командующая же не слышала этого разговора. Смогут ли они врать одновременно?       Фарбе уверенно заходит в зал, эхом раздается стук ее каблуков, бросает беглый взгляд на пилота, останавливается в полуметре от нее. Совсем не нервничает, как кажется Еве, абсолютная Железная Леди.        — Забирайте своего нерадивого пилота двоечницу и приставьте к ней охрану, — со смехом в голосе произносит один из мужчин. — Ну и проследите за ее обучением. Вы отвечаете за нее перед органами опеки и попечительства. Это не просто девочка.        Магдалина очень удивляется, мечет взгляд-молнию сначала в члена правительства, потом в Шикинами; максимально держит себя в руках, давит любой страх и дискомфорт, воздух втягивает маленькими порциями, боится, что хоть на секунду уронит маску безразличия.        — За мной, — приказывает она, но голос слегка дрожит, чуть фальшивит, выдает. Пятая кивает и идет следом, опустив голову.       — Что ты сказала? — заталкивая страх глубже, пытаясь контролировать голос, интонацию, спрашивает Командующая, когда они идут по кишке-коридору.        — Правду, — хмыкает Ева, проходя мимо нее, надеясь, что Командующая не решит уточнять здесь, что значит эта самая правда. Чертовы жучки и ощущение слежки не отпускают. У них сейчас абсолютно разная правда в понимании.       Фарбе идет впереди, крутит в голове фразы членов правительства. Если все в порядке и Пятую не забрали, никакую правду она не сказала. Тогда что? Почему?       Оглядывается. Девчонка идет следом, ступает бесшумно и испуганно отводит взгляд, когда сталкивается глазами с Командующей.       В полном молчании садятся в личный автомобиль Командующей, пристегиваются и едут домой. Ева сдерживает приступ тошноты, возникающий от резкого торможения и быстрого начала движения. Этот отвратительный день когда-нибудь кончится? Почему Командующая не отчитывает? Почему молчит?       Забрав ключ-карту, девушка ссылается на то, что ей нужно в магазин. Командующая выражает недовольство какой-то простой фразой, но ничего больше не говорит, не останавливает. Ева выдыхает и уходит. Есть ли на ней жучки? Со столькими людьми сталкивалась, что не мудрено, да и после такого дня их точно хотят прослушивать.       Солнце почти прячется за линией горизонта, оставляет Пекин в красноватом свете, окрашивает облака в фиолетово-багряный и Пятая даже останавливается и делает фото.       Бросает пакет с продуктами в прихожей и быстро забегает в ванную. Переодевается. Ей бы в душ, но пакет, стоящий в коридоре, нашлет на нее кару небесную, посему сначала разобрать, потом мыться. Купила-то мелочь: пачку сока и шоколадку.       Командующая даже не замечает ее возвращения, сидит на кухне с ноутбуком. Ева аккуратно заходит, убирает сок в холодильник, молча выходит.       Смывает с себя бесконечный день, все ждет, что Командующая начнет отчитывать, выяснять отношения, обижать, но этого не происходит. Ева возвращается в кухню, делает чай, нарочно долго, но не получает никаких замечаний. Она здесь и сейчас полный ноль. Zero. Пустое место. Лучше бы даже ругала, чем такое молчание.       Усталость морит, но заснуть не выходит. Девушка ворочается в постели около часа, сдается и выходит из комнаты. То ли душно, то ли неуютно, то ли что-то еще.       Свет в кухне горит, и Ева набирает побольше воздуха в грудь: может быть сейчас что-то произойдет? Аккуратно подходит к арке и заглядывает в светлое пространство: Командующая насыпает себе на ладонь таблетки и, заметив Пятую, спрашивает с грустной улыбкой на лице:        — Опять скажешь, что много?        — Мне все равно, — холодно произносит девушка, подходя к холодильнику, достает сок, отвинчивает крышку и делает несколько больших глотков прямо из коробки. Ей далеко не все равно, но разве это что-то изменит?       Кажется, это безразличие укалывает Командующую, она запивает таблетки, споласкивает стакан. Больше ничего не говорит, секунду смотрит на девчонку.        — Вы ничего не скажете, а если и скажете, я так же предложу вам обратиться к Раисе. Если она, конечно, захочет ехать ночью в очередной раз. Но, полагаю, вы сами знаете, что делать. — Провоцирует, нарывается. Давай, мол, покажи эмоции, наори на меня, докажи, что я была права и ты та еще сука, заставь пожалеть, что вновь солгала ради тебя.        Командующая молчит и это тревожит Еву куда больше, она ставит пачку сока на стол и смотрит в глаза Фарбе. И видит слезы, застывшие, сдерживаемые, блестящие словно стекляшки, распятую внутри боль. Птичье сердечко распарывает швы.       Извиниться? Да она сама никогда не извиняется.        Убирает сок в холодильник, на секунду задерживается, ожидая, скажет ли все-таки что-то Командующая, но та молча выходит из кухни.       И внутри борьба двух титанов: «забудь и иди спать, ей плевать на тебя, не ты ее задела» в противовес: «ворвись в комнату и поговори, убедись, что все в порядке!».       Теперь она точно не уснет. Садится на диван, подбирает под себя ноги. Через минуту щелкает выключатель в кухне, и квартира погружается в темноту. Командующая медленно проходит, садится на другую часть дивана и включает телевизор, в свете экрана замечает Пятую и вздрагивает.        — Вы меня напугали, — на опережение говорит Шикинами.        — Ты меня тоже. Чего ты тут сидишь? И Пятой кажется, что говорить Магдалине очень тяжело, как будто ей не хватает воздуха.        — Уже ухожу, — встает.        — Если не хочешь спать, посиди. Покажу тебе один... — воздух тяжелый и слишком плотный, чтобы проскальзывать в легкие, — умный фильм, — но она старается это скрыть.        — Боюсь, что умные фильмы не для моего тупого мозга.        — Тогда иди отсюда!        — Что вы злитесь? Вы определитесь: нужно с вами сидеть или нет? Ведь дело же не в фильме! — Ева стоит у двери в комнату.        — Уходи, — почти шепчет Командующая, горло стягивает колючая проволока, ей не хватает воздуха. Категорически. Чувствует, как леденеют пальцы рук и ног, как убыстряется сердцебиение. Опять?        — Мои уходы уже заканчивались плохо. Причем всегда. И я постоянно продолжаю это делать. Мне кажется, я копирую вас. Только вы убегаете не физически. И снова, и снова я сталкиваюсь с тем, что не могу убежать. Что я заточена в клетку. Проявите хоть чуточку больше участия.        В гостиной темно и Ева не видит лица Командующей, только ее силуэт.        — В комнату иди, спать, — очень тихо говорит она и трет ладони друг о друга.        — Вы всегда уходите от любого серьезного разговора, — строго произносит Пятая.        — Я не в силах сейчас вести такие разговоры! — Командующая повышает голос, после чего жадно хватает воздух. Больно. Почему так больно? Она же сильная, всегда была и есть, так почему сейчас наполняется раскаленным железом, почему не может согреть конечности, крепче прицепить маску безразличия? Ей бы рискнуть и рассказать, подпустить девчонку, довериться, ведь она соврала, не рассказала про причины побега, поддержала.        — У вас всегда так.       Ева колеблется несколько секунд, тянет руку к двери, но все-таки возвращается к дивану, садится на корточки между Командующей и журнальным столиком, пытается заглянуть в лицо, в глаза. Светлые пятна от телевизора пляшут по коже, делают ее болезненной и жутковатой.        — Вам плохо, да?        Магдалина не отвечает, отводит взгляд, прячется внутрь себя, втягивается как улитка в раковину, боится показаться слабой; хочет, чтобы все прекратилось, успокоилось, перестало так болеть. Нужно сказать девчонке, чтобы уходила в комнату. Нужно это сделать как можно более уверенно и небрежно. Слезы сдавливают горло, запрещают дышать. И так больно, еще и это.        — Вам что-нибудь принести? — тянясь к пульту, лежащему на столике, спрашивает Пятая.        — Ничего, — как можно спокойнее произносит Магдалина. — Иди уже. Я все равно с тобой говорить не буду, оставь меня.        — Хорошо, — Ева откладывает пульт и поднимается на ноги. — Как прикажете, — и исчезает в комнате. Задвигает дверь, прислоняется к ней спиной и давится жалостью и злостью. Должна ли она остаться там? Должна ли настоять, поговорить или лучше оставить ее одну? Как всегда, ведь Железная Леди справляется сама.

— Не бросай меня одну…

      Гонит образ с того вечера.       — Так оставаться с вами или нет, черт подери?! — хрипит девушка в подушку, забирается в постель, крепко зажмуривает глаза и считает, пытается числами отогнать мысли.       2225, 2226…       …58987, 58988, 58963?       Сбивается, злится, скидывает одеяло, сползает с кровати. Голова гудит и вибрирует, словно в нее засунули старенький мобильник и позвонили на него, сотрясает мозг, вызывает неравномерные импульсы.       Выходит из комнаты — квартира в темная и безжизненная, Ева облегченно выдыхает — столкнуться в таком состоянии с Командующей ей совсем не хочется. Проходит в кухню, уже знает каждый сантиметр квартиры, отлично ориентируется без света, открывает холодильник и при его свете отвинчивает крышку у коробки сока, чуть взбалтывает его предварительно и подносит к губам. Дергается и почти роняет коробку, когда слышит крик, отчаянный, болезненный и испуганный. Хлопает дверцей холодильника, ставит сок на стол и бежит в спальню к Фарбе, отодвигает дверь — как хорошо, что она все же не запирается — темнота кажется настолько привычной, что Пятая различает силуэт на татами, мечущийся, сминающий простыни и одеяло. Ей снится кошмар? Девушка опускается на колени, сжимает плечи, пытается разбудить. На секунду воцаряется тишина, бешеное сердцебиение грохочет в ушах, мешает слушать пространство, крик все еще эхом стоит где-то на периферии. Магдалина вцепляется в Пятую, прижимается и плачет, содрогается, вся холодная и мокрая. Ева обнимает, прижимает к себе, гладит по голове и спине, шепчет утешающие слова, просит не плакать, успокоиться, уверяет, что это все просто сон, уговаривает проснуться. Чувствует, как сильно колотится сердце Командующей, проводит руками по мокрой от пота футболке. Все крепче прижимает, почти убаюкивает, целует в ухо, шепчет, что все хорошо, повторяет как мантру, сама не может заставить себя быть спокойной. Хрупкая, собранная из тонкого стекла, что требует бережного обращения, покрытая мелкими трещинками, чуть желтоватая — такой Шикинами сейчас чувствует Командующую. Жалеет, что не осталась в гостиной, что колола словами в кухне, что совсем не была понимающей и осторожной. Нельзя на нее давить. Не сейчас уж точно. Сознательно Командующая никогда уже не подойдет и не попросит помощи, будет срываться в руках, в полусне, выть и плакать, но не поговорит, не расскажет. Слишком крепка маска, слишком велик страх оказаться непонятой, получить еще один удар, укол. Ее кожа такая же тонкая, как и у Евы, если не тоньше. Просто маска крепче. И Пятая сейчас сама расплачется от жалости, от невозможности спасти, убрать все, что мешает, обижает; хочет наказать саму себя, вот прямо сейчас, считает виноватой.       Магдалина ничего не говорит, кажется, действительно даже не просыпается, плачет и сжимает одежду девчонки.        Все-таки успокаивается, постепенно, как волна отступает во время отлива, всхлипы становятся все реже, руки все слабее сжимают, сердце успокаивается. Футболка Пятой насквозь промокает на правом плече.       Принести ей таблеток? Или чая? Или вообще ничего не делать и дать просто уснуть?       Обессилев от слез, Командующая перестает сжимать одежду и отстраняется. Ева укладывает ее обратно, сама ложится сверху одеяла, слегка обнимает и ждет, когда все окончательно станет нормально, когда дыхание выровняется. И, убедившись, что Магдалина уже спит, тихонько выскальзывает из комнаты, закрывает дверь. Решает для себя, что ничего не скажет по поводу ночи. Если Seele или кто там еще ее так доводят (хотя она и сама мастак себя довести), то необходимо выяснить, что вообще происходит в этом мире. Хватит плыть по течению. Жизнь требует повзрослеть и прекратить трястись над своими несбывшимися надеждами и чаяниями. Пора признать, что здесь есть намного больше, чем она видит.       В школу снова не идет, но в форму в коридоре переодевается. В полной решимости добирается до Нерв, прикладывает пропуск и проходит в уже ставшие родными стены.       Есть цель, но нет совершенно никакого плана. Действовать нужно тайно и тихо, потому переодевается в контактный комбинезон, на который физически, как считает Пятая, невозможно подсадить жучка, и начинает свой путь к цели. Разговаривает с сотрудниками, интересуется делами, другими людьми, информацией, что они знают, выслушивает тридцать три подколки по поводу своего внешнего вида и нежелания расставаться с комбинезоном. Дважды сталкивается с людьми «в сером», но никаких полезных сведений от них не получает.       К обеду подбирается к Миу, вместе идет в столовую, берет дешевый салат и компот, устраивается за столиком, рассказывает какую-то чепуху, выводит майора на личные разговоры, использует вычитанный прием четырех «да» и просит ту дать доступ к базе Нерв.       Макиавелли соглашается безумно легко и Еве кажется, что она все делала зря, могла попросить сразу; остается за компьютером майора, пока та удаляется в курилку с Раисой; сидит на высоком кожаном стуле, за большим столом и чувствует себя важной шишкой или шпионкой из фильмов.       По коду доступа майора мало данных о разработках, зато достаточно информации о командовании другими филиалами, а также есть возможность узнать о Seele. Ей бы чашку кофе, булочку и несколько суток свободного времени, чтобы во всем разобраться, запомнить, структурировать. Но у нее минут пятнадцать и никакого перекуса.       Seele — древняя организация, ставшая более-менее известной в узких кругах благодаря найденным свиткам Мертвого Моря после Второй Мировой войны. Они же спонсируют экспедицию в Антарктиду, где находится первый Ангел — Адам и копье Лонгиния.       Ева щелкает на сноску.       Копье Лонгиния — артефакт, хранившийся в токийском Нерв до нападения Ангела с орбиты, влияющего ментально. Евангелионом 00 заброшен в космос для уничтожения Ангела. Копье способно останавливать и поворачивать назад эволюцию Ангела.       Не копье, а команда «Ctrl+Z», — усмехается Пятая. И надо было такую важную вещь забрасывать на орбиту?        Так же благодаря свиткам обнаруживают в Хаконэ глубокую пещеру с яйцом (Луной) Лилит, которая в будущем становится основой штаб-квартиры Нерв. Там же, в центральной догме, содержится Второй Ангел — Лилит, по излучению и линии ДНК схожий с человеческими существами, что порождает теорию о происхождении человечества из тела Лилит.       Девушка вздыхает и разминает плечи, закостеневшие от напряжения. Примерно это ей пытался донести Теккери. Используя Каббалистическую традицию, объясняют происхождение Ангелов и людей. Из-за ошибки, первого обнаруженного Ангела называют Адамом, но человечество происходит именно от Лилит. Посему правильнее называть людей — лилим, как детей Лилит.       На секунду вспоминает странного мальчика в момент, когда Ангел захватил ее модуль, он выражался точно так же. Знал? Разве у пилотов есть подобная информация? Проходил другое обучение? Ведь Теккери ставил ей в укор факт незнания таких прописных истин. Ставит в голове пометку, поискать информацию о том парне, а пока читает дальше:       Лилит, потерпев крушение в своем «яйце-Луне», провоцирует Первый Удар, вытесняет Адама и его не рожденных (не получивших душу?) детей. Мозаика, что в голове имела много черных пустых пятен, постепенно заполняется: нечто подобное ей показывал Ангел. Был кто-то еще, кто-то еще более древний, кто заточил и Адама, и Лилит вместе с их артефактами и отправил во Вселенную порождать жизнь. Земля же изначально предполагалось для детей Адама. Но стечением обстоятельств на Земле оказывается Лилит, терпит крушение, в ходе которого артефакт Лилит оказывается уничтожен, тем самым регрессировать Лилит и ее порождения становится невозможным? Адам же возвращается в состояние эмбриона и пребывает в спячке до 2000 года. Аккурат до экспедиции в Антарктиду. Было ли падение метеорита спровоцировано исследованиями? Или никакого метеорита и не было?       Шикинами поглядывает на часы: прошли уже отпущенные пятнадцать минут, майор скоро вернется, потому продолжать изучать историю бессмысленно, необходимо найти больше про комитет.       Ева бегло пробегается по основным сотрудникам филиалов Нерв, находит контактный e-mail доктора Теккери, быстро записывает его в заметки на телефоне и в этот момент возвращается Миу, рассказывает какую-то глупую сплетню, которую Пятая совсем не воспринимает. Дежурно посмеивается и поднимает вверх большой палец, мол, «да, класс», закрывает все вкладки, выбирается из-за компьютера и покидает кабинет.       Все отлично вяжется, кроме того, зачем теперь Seele так пристально смотрят за ними? Быть может далеко не все известно по свиткам? И опустошение комнаты Гафа Адама приведет к каким-то страшным последствиям? Может быть не следует уничтожать Ангелов? И когда они прекратятся? Что такого им сделала Командующая?       Еве греет карман адрес доктора, большая вероятность, что на многие вопросы он сможет дать ответ.       День растягивается и превращается в очередное масштабное бедствие: так Шикинами узнает, что кто-то из сотрудников отдела Макиавелли болтнул лишнее, посеял сомнения, дал нужную информацию тем, кто «в сером». Попутно Ева узнает, что есть еще люди «в черном», выглядят как сотрудники безопасности, но не имеют специальной нашивки, они втираются в доверие и стараются настроить штаб против Командующей, распространяют слухи, саботируют исследования — информация, полученная от Айи. Если уж самый спокойный и невнимательный не к исследовательской работе человек заметил подобное…       У Пятой кипит мозг, она заливает в себя третью чашку кофе, свято веря, что кофеин ускорит рождение нейронных связей, передачу информации из кратковременной в долговременную память.       С Коичи кушает мороженое у самого входа в здание, наблюдает за блеском солнца в окнах почти стеклянного здания напротив — еще одно «мистическое» здание, потому что не пострадало до сих пор ни при одном набеге, при этом находится в трехстах метрах от Нерв.       — Двадцатый у нас забрать хотят, — грустно выдает он, облизывая пломбир. — Пока доктору Ёловой удается отстоять его. Лучше бы дали еще одного пилота. Жаль, ты не можешь пилотировать двадцатку. Он намного мощнее Пятого, — устало смотрит на девушку, та лишь пожимает плечами. На самом деле, если так пойдет, рискнет сесть еще раз, не будет Генри, не будет того давления, может, все и получится.        Успевает вернуться домой за пятнадцать минут до Командующей, почти попадается — весь день какое-то сплошное «почти» и успеть за секунду «до». Быть пойманной в таком виде и еще объясняться, Еве абсолютно не хочется. Вся голова забита только тем, как найти способ, избегая прослушки, переговорить с Миу и перетянуть вместе с ней весь отдел, не вызывая подозрений, на сторону Командующей.       Вечером получает словесный выговор за целый день разговоров со всеми, пытается свести конфликт на нет, просто извиняется без перерыва, говорит стандартное: — понимаю, простите, больше не повторится. И знает, что повторится, снова и снова, пока, теперь уже Ева, не добьется результата, не узнает все то, что ей нужно, не саботирует работу саботажников. Командующая узнает и язвительно скажет: ты слишком много на себя берешь, ты всего лишь пилот. Но Пятая гонит этот строгий саркастичный образ, уверяет себя, что действует правильно и во благо.       Командующая снова работает допоздна, сидит в кухне с ноутбуком, периодически разговаривает с кем-то по телефону, но настолько тихо, что Еве приходится сесть точно у арки, со стороны гостиной и напрячь слух. Разговор идет о производстве идентичных и серийных моделей Евангелионов оснащенных репликой двигателя S2 (его все-таки смогли воссоздать?), о...       Заслушивается и теряет бдительность, не успевает встать и сбежать, оказывается обнаруженной, рассекреченной. Фарбе тут же завершает разговор и почти впивается в Пятую. Та еле успевает отползти, уверенная, что Командующая ей сейчас просто врежет. Машет руками, врет, что просто потеряла сережку — какую к черту сережку? Она их не носит — что… Патовая ситуация. Слов не находится. Теперь доверия к ней будет еще меньше.        Умывается, стряхивает воду с рук, смотрит на себя в зеркало: изменилась. Та, какой она приехала сюда почти год назад и та, какой стала — совершенно разные люди. Кажется, сейчас ей на вид лет тридцать, такой усталый и потухший взгляд. И почему мужчины ведутся?       Безумно хочется расспросить Командующую. Ведь, если она говорит о таких вещах дома, то она не подразумевает о слежке? Или знает, что дома их не прослушивают? Или она знает, что прослушивать могут только Еву?       Сон не идет. Сбитый к черту режим, куча новой информации, все варится, болтается в голове, ей бы поспать, позволить гиппокампу выполнить свою работу, ведь забудет иначе, растеряет все нужное. Встает, разминает шею, ноги, делает несколько приседаний, накидывает толстовку, планирует выйти на улицу, немного подышать, но стоит, замерев в комнате. Все-таки снимают толстовку, бросает ее на стул и выходит в кухню. Потягивается по пути и почти подпрыгивает, спотыкается о диван, когда снова слышит крик. Влетает в спальню Командующей, не тратит время на осмысление, падает на колени, позволяет вцепиться в себя, обнимает. Гладит по голове, спине, мурлыкает услышанную сегодня по радио в автобусе песенку, словно колыбельную, пусть и мотив неподходящий. Хрупкое стеклышко подрагивает в ее руках, нагревается от передаваемого тепла, становится мягче и податливее.        — Все обязательно будет хорошо, — шепчет девушка, осторожно покачивается, прикасается к теплой коже под майкой, забирается, согревает.        — Как же мне плохо...       Пятая вздрагивает и чуть отстраняется. Не спит? Пытается в темноте всмотреться в лицо, но не различает ничего.        — Что вас сейчас беспокоит? — как можно более спокойно и одновременно уверенно спрашивает девушка, чуть отодвигается, но придерживает Командующую за плечи.        — Я все время вижу его голову. Из нее течет кровь, но он продолжает говорить... Он говорит гадости. Скажи, я настолько ужасна? — Магдалина поднимает голову, и Ева чувствует, что она смотрит ей в глаза. Точно и прицельно.        — Вы... — Ева не понимает: спит она или нет, или воспринимает ее как сон? Как ей себя вести, чтобы не травмировать?       — Ужасна... — Магдалина отстраняется сама, потряхивает плечами, освобождаясь от рук девушки. — Я с ним говорю, теперь и ты появляешься, — снова опускает голову.       Наверное, так выглядит холодная боль — бесконечное самобичевание в закрытом панцире, воспаленный покров, что болит уже сам по себе, без прикосновений. Один большой нерв, что ноет без внешнего влияния. Выдрать и забыть, но не получается. Птичье сердечко окончательно разрывается, затапливает вены и артерии, все в одном направлении, кровью, перемешанной с жалостью, огнем отчаяния.       И Ева тянет руку, кладет на голову и гладит, как ребенка, что никак не утешится.        — Сон отражение наших мыслей. Значит, вы хотите меня здесь видеть, — скользит по щеке и возвращается обратно. Имеет ли право так прикасаться?       — Но его-то не хочу!        — Психика достаточно топорна в этом плане: если что-то не прожито, то она будет возвращаться к этому снова и снова. Как система Евангелиона при синхронизации: если какой-то блок не подключается, компьютер зацикливается на нем и не может идти дальше, пока не преодолеет. С развитием технологий это удается обойти, но проблема таким образом не устраняется. Может выдать сбой в любой момент. Вы не прожили множество эмоций, не отпустили их.        — Как я могу их пережить? Как я могу справиться со всем этим? — Командующая шмыгает носом. — Я схожу с ума... Даже в своей голове я уже с кем-то говорю, — сжимает плечи, втягивает голову, прячется все глубже.       Кто я вам сейчас? Сон или явь? Насколько вы боитесь меня?        — Говорите. Попробуйте выпустить это все хотя бы здесь, — протягивает руку, касается запястья, затем ладони, снова ледяная. Снежная Королева действительно соткана изо льда. То, что Ева воспринимала как тоненькое стеклышко, на самом деле тонкие льдинки, идущие трещинками, своеобразное АТ-поле.        — Хорошо, что ты стала появляться. Жаль, что это не избавляет меня от присутствия его в моих снах.       Такое честное признание, что звучит громче и сильнее пресловутого «Я тебя люблю».       Хорошо, что ты стала появляться.       И Еве бы вцепиться в нее и никогда не отпускать, убаюкивать, обнимать, впускать в себя, все равно она уже там, под кожей, со своими колкостями и льдами, так давно, что уже и не вспомнить, когда и с чего все началось. Чертовы эмоциональные качели, что не уйти и не отпустить, не бросить в таком состоянии.        — Чем он так вас зацепил? — Ева не понимает, о ком речь, помнит отца Анжелы с пробитой выстрелом головой.        — Я любила его.       Пятая почти слышит, как бьется что-то, звенит и осыпается.       Любила.        — Его? — озадаченно переспрашивает девушка, чуть не выдает себя интонацией и тут же одергивается. — Вы были зависимы от него, от эмоций, если быть точнее, — произносит снова тем же спокойным и слегка тихим голосом. Выдает первое, что приходит в голову, заставляет себя быть внимательной на тысячу процентов. От ее слов сейчас слишком много зависит. Темная комнатка кажется слишком интимной, наполненной тайнами.        — Я бы хотела, чтобы это было любовью. Но ты права... — Командующую слегка трясет, она все так же сидит, сжавшись и теперь чуть подрагивает, словно мерзнет, коченеет в своем ледяном панцире. Ева медленно тянет к себе одеяло, делает все аккуратно и тихо, расправляет его и одним ловким движением, накидывает на Магдалину.        — Он ваша... — пытается сформулировать, — единственная любовь?        — Болезненная.        — Вы не закрыли гештальт с ним. Вы же не были за ним замужем?        — Нет. Я встречалась с ним, мы были влюблены. То есть я. Мне было около двадцати или даже того меньше. Я... — она устало втягивает воздух, Ева чуть подается вперед и касается плеча. — Я была очень глупой и влюбленной. Очень много эмоций. Вот ты... — шмыгает носом. — Ты говоришь, что я не имею чувств, а тогда их было слишком много. И я не справлялась. Он ушел. Ушел, потому что я была недостаточно хороша для него. (Ева грустно усмехается). Мы виделись уже потом, через какой-то промежуток жизни. А затем он появился здесь... И я хотела верить, что спустя столько лет...        — Столько лет вы несли эту любовь, которая уже давно превратилась в невроз. Хорошо, что он исчез.        — Если бы...        — Он предал вас, — Шикинами одергивает себя. Сон не может выносить каких-либо оценочных суждений.       — Если бы он просто исчез... Если бы его образ перестал меня преследовать... — Командующая поднимает голову и словно всматривается в девушку, внимательно, изучающе, ищет истину. И Пятая убирает руку, сдвигается на самый край татами. Ведь поймет, что это не сон, разозлится, никогда не подпустит близко.        — Что с ним стало?        — Мне так страшно... Почему я такой ужасный человек? Почему я не могу выстроить хотя бы с кем-то нормальные отношения? — снова плачет, сгибается и утыкается лицом в ладони.       Шикинами тянется вперед, подползает, обнимает, позволяет уткнуться себе в грудь и выплакать боль.        — Попробуйте снова начать доверять людям. Далеко не все к вам плохо относятся.       Командующая медленно успокаивается, сползает, ложится клубочком, а Ева поправляет одеяло, не отвечает больше на вопросы, словно растворяется, исчезает, хочет остаться сном.       С утра Командующая внимательно наблюдает за Пятой, медленно тянет свой кофе, жует наскоро сделанный бутерброд и сверкает глазами из-под очков. Выжидает, словно пытается забраться в голову, прочесть мысли. Не верит, что это был сон?       Шикинами не знает, как лучше, притворяется обычной, словно ничего не было, ничего не знает, ни с кем не говорила; устало зевает, расчесывает волосы, тянет время, чтобы уйти после Командующей.       Пусть так. Так лучше. Не знает, верит, что это сон, но так хотя бы что-то рассказывает.       В кабинете Миу расхаживает в контактном комбинезоне, рассказывает выдуманную историю из школы, спрашивает, как дела у Макса, выслушивает историю про отца майора, рассматривает еще раз фотографию и, дождавшись, когда Миу позвонит Раиса и позовет в курилку, снова подбирается к компьютеру.       Обнаруживает, что вся информация о Шарпе удалена.       Информации о членах Seele на серверах «Маги» нет.       Вводит в поиск, по памяти, на английском: «Каору Нагиса».       Никакой информации о родителях, родном городе и даже стране. Дата рождения: 13 сентября 2000 г. День Второго Удара. Не указано ни место жительства, ни место прохождение обучения. Ничего, по всем параметрам прочерки. Только в строке синхронизация: любой Юнит от 02 и старше. Сейчас находится в Токио-3, как пилот Евангелиона 02.       Евангелиона 02? Разве им управляет не Лэнгли? Лучшая девочка по всем тестам?       Каору существовал. Действительно. Но был там без ведома Командующей. Почему?       Майор возвращается быстро, и Ева глупо оправдывается, что снова искала Шарпа. В целом, он отличная возможность прикрыть свою деятельность. И именно потому получает выговор от Фарбе, строгий и колкий, не понимает, зачем Командующая говорит так, переходит на личности, протыкает шипами. И Пятой больно, она мучается, но не отвечает, потому что кожа Командующей еще тоньше, потому что у нее в запасе не иглы, а только кинжалы — такими убивают.       Ева принимает решение, что чтобы ни было, она придет ночью к Командующей. Как бы сильно та ее не обидела.       Примерно около двух Ева аккуратно заходит в комнату, оставляет дверь незакрытой, садится на краешек татами, скрещивает ноги. Командующая мирно спит. Шикинами запрокидывает голову и смотрит на темный потолок. Посидит пять минут и уйдет. Фарбе шевелится, чуть потягивается и приподнимается на локтях:        — Ты пришла, — сонно говорит она.        — Я всегда здесь, — улыбаясь, произносит Пятая.        — В этот раз мне не снился кошмар. А ты все равно здесь, — садится поудобнее, лямка майки спадает с правого плеча, почти обнажая грудь. Майка старая, растянутая, но уютная.        — Значит, скоро мне незачем будет появляться.       Магдалина протягивает руку и сжимает запястье ночной гостьи. Девушка подается чуть вперед.        — Ты очень теплая.        — Вам кажется. Хотите о чем-то поговорить? Может лучше мирно уснуть?       Не добавляет: «Вы тоже», хоть и подмечает, что впервые у Командующей не ледяные руки, а теплые и солнечные, согревают и отправляют мыслями в солнечный школьный класс, в тот единственный яркий день. А может, Ева уже помнит неправильно, над Шанхаем не было солнца, солнцем явилась профессор Фарбе, а теперь воспоминания играют с ней, подменяют понятия, раскрашивают классную комнату в оранжевый, расплескивают краски солнца, источником которых является не светило.        — Как жаль, что в реальности ты не такая милая...       — Вы можете попробовать поговорить со мной реальной, — Ева кладет свою ладонь поверх руки Командующей.        — С ней поговоришь... — грустно усмехается Магдалина. Ева слышит это по голосу.        — Ты уже пятую ночь к ряду мне снишься, причем неважно, как завершился день. И это первый раз, когда предварительно не было кошмара. Значит, ты потом больше не придешь?        — Как решит ваш разум.        — А как решишь ты?        — Я лишь ваша выдумка, то, что решите вы, решу и я.        — Увиливаешь.        — Нужно спать.        — Чтобы ты ушла?        — Чтобы наступил новый день.        — Еще один ужасный день...       — Почему? Неужели ваша жизнь настолько невыносима?        — Она всегда была такой, с небольшими проблесками радости, — лямка окончательно сползает и Фарбе приходится поправить ее.       Как и у меня... Неужели я действительно могу стать такой, как вы? думает Ева, наблюдая за простым, но одновременно таким красивым движением. Что она на самом деле испытывает к Командующей? Что испытывает к ней Командующая?