[Не] больно

       — Я хочу провести один маленький эксперимент, уверен, тебе результат тоже понравится, — входя в штаб-квартиру вместе с Пятым дитя, говорит Джон Теккери; массивные двери с красными буквами «Nerv» раздвигаются, впуская их обоих внутрь. — Важно, чтобы ты никак не реагировала на то, что я скажу. Делай вид, что тебе все равно. Не вмешивайся, что бы не происходило. — Джон уверенный, вытянутый, одетый со вкусом, искренне и по-доброму (как кажется Пятой) улыбается и вышагивает в блестящих чистейших черных ботинках по ярким коридорам Института. От него исходит нечто завораживающее, словно, голубой огонь, что проникает везде. В нем искрится уверенность, подавляет окружающих и безмерно влюбляет в себя.        — Звучит довольно страшно, — растягивает Ева, чуть приподняв голову, всматриваясь в лицо своего нового друга. Между ними вспышка, симпатия, игра по правилам Теккери, которых она не знает, но и не возражает. Сейчас согласна на все, вся в предвкушении, азарте и удовольствии от интереса такого мужчины к себе, испытывает некоторое возбуждение, желание прикоснуться, почувствовать его.        — Ты же хочешь узнать? — подмигивает Теккери, не договорив фразу. Озадаченная Шикинами, не понимающая, может ли задавать уточняющие вопросы, семенит за доктором, сокрушаясь, что все еще в этом воздушном голубом платье, что раздувается от потоков воздуха во время переходов.       Коридор вспыхивает красным — сигнал тревоги, кажется, режет уши Пятой, застает врасплох, изменяет естественный ход вещей, портит ожидания. Она напрягается, но не подает виду, что злится. Вокруг снуют сотрудники, раздаются голоса, приказы, выкрики. Ева поднимает глаза на Джона и видит сияние, льющийся интерес, предвкушение, научную болезнь.       Девушка хочет настоять, чтобы доктору позволили наблюдать и принимать участие, но Раиса непреклонна — обрывает сразу же.        — Вот и дари вам щиты, — шутит Джон, провожая Пятую в раздевалку.        — Вы же знаете, что будь моя воля, вы бы присутствовали во время боя, — через плечо говорит Ева.        — А лучше на поле боя и без Евангелиона, — хмыкает Ёлова, появившаяся в шуме подготовки неожиданно и незаметно. Шикинами вздрагивает, а Теккери лишь пожимает плечами и корчит смешную рожицу.       Ева расслабляется от его ужимок, подмигивает мужчине и скрывается за автоматической дверью.       Строгое черное платье, выделяющее грудь, подчеркивающее тонкую талию, всякое отсутствие живота и всполох желтых волос. Джона обдает приторным запахом духов, смешанным с запахами лабораторий, хинина и сигарет. Раиса стоит перед ним, скрестив руки на груди, на плечах неизменный блестящий, отутюженный белый халат.        — Ты уже и с несовершеннолетними спишь? Насколько я знаю, у тебя большой послужной список. — В голосе сквозит пренебрежение и легкая колкость ревности.       — Огромный, — вытягивается Теккери, разводит плечи, старается казаться больше и массивнее, но внутри сокрушается, что в последнее время пренебрегает спортом и больше прикладывается к пиву. — Но ни одной моложе двадцати пяти! — поднимает указательный палец вверх.        — Конечно-конечно, — цокает языком доктор Ёлова. Не пропускает, не допускает, ничего не рассказывает.       Внутри модуля ощущения иные, чем раньше, словно Евангелион не принимает пилота, отказывается слушаться, действует сам по себе. Пятая чувствует в нем нечто чужое, незнакомое, но, при этом, не настроенное враждебно. Стоит ей сосредоточиться, так в голове появляются непонятные, непривычные мысли, тут же ускользающие от полного осознания. Она теряется, но пытается следовать приказам. Командующая слишком строгая и безжизненная, отдает команды через майора, словно делает все, чтобы модуль пострадал.       Девушка сердится, расстраивается, мучается. В голову снова и снова проникают проклятые мысли про ненависть Командующей, про безжалостность и сухость, все неправильно сходится, вернее, разветвляется железнодорожными путями, с множеством стрелок, что только путает; слова противоречат действиям, смысл приказов утрачивается и теряется, все сильнее бьется мысль — от тебя хотят избавиться! И модуль качается, словно подвешенный на ниточках — чертова кукла — какой ее хотела бы видеть Она. И Пятая пытается, физически прикладывает больше усилий к рычагам, но Евангелион это не машина, и ей давно это следует понять. Евангелион не робот, что пнешь, подключишь в правильном порядке проводки и все заработает. С ним нужно иначе, работая в команде.        От очередного выстрела Ангела повреждается головная броня, вторым залпом нагрудная, обнажая коричневатые внутренности, сочащиеся кровью из порванной ткани. Рука-клешня противника вцепляется в затылок, отрывает прочнейший лист, вырывает его с корнем, рвет сосуды, почти обнажает путь к капсуле. Ева чувствует, вместе с Пятым жгучую боль в затылке, но не решается отступить, игнорирует приказы майора, выворачивается, изворачивается, почти не видит — повреждены зрительные сенсоры, все в дымке, красной сепии, но она продолжает, потому что знает или слышит, что Командующая не одобрит отступления, что необходимо защититься, победить; действует без плана, на одних импульсах, наборе инстинктов.       Фарбе отдает приказ, позволяющий победить, но, если бы у Евы не получилось, хоть что-то пошло бы не так — смерть. Командующая знала, что девчонка справится или в очередной раз, просто ставила все на кон, совсем не сожалея, не задумываясь, не разрываясь изнутри страхом как Миу?       Теккери уже в ангаре, не без удовольствия наблюдает за закреплением раненого измученного Евангелиона, за красотой его внутренностей, вдыхает запах паленой плоти и чего-то божественного.        — Чем больше я за тобой наблюдаю, тем больше ты становишься для меня интересна, — говорит он девушке, когда та спускается по лестнице от контактной капсулы.        — Я бы порадовалась вашим словам, но как-то нет настроения, — вздыхает Пятая, подходя к доктору. Ёлова тоже здесь и крайне недовольна тем, что пропуск Теккери универсален и они не могут выгнать его из ангара на законных основаниях.        — Ты ищешь возможности сбежать, не так ли? — вглядываясь в глаза пилота, спрашивает мужчина. Словно дьявол, что умеет читать мысли. — Так я тебе ее предоставлю сейчас, тем более выдался такой момент. Кстати, — оборачивается к Раисе, — ты меня не пустила наблюдать за боем, но твоя горячая подружка (Миу краснеет) разрешила.        — Я ничего не могла с ним сделать! — машет руками майор, испепеляясь под взглядом Раисы. Нервное напряжение, беспокойство за Шикинами, убаюкивающие и успокаивающие слова Теккери заставляют ее разрешить ему все, что он просит, только бы он оставался рядом, словно опора, несгибаемый прут, за который она в тот момент мечтает схватиться.        — И вот, что я заметил: что ваше командование местами достаточно жестоко, — Джон уверенно берет Пятую за руку, сжимает ее ладонь и выводит из ангара. — Представление начинается. Смотри в оба, — чуть склоняется, чтобы сказать эти слова девушке на ухо.        — Простите, доктор, мне правда сейчас не до... — Ева смотрит под ноги, не имея ни сил, ни желания видеть что-то еще; ладонь Теккери не обжигает, первое прикосновение не вызывает внутри трепета и сексуального влечения, как ей когда-то казалось — коснется доктора и сойдет с ума. Все его величие, сексуальность, притягательность для нее пустое, ненужное, поблекшее. Ребенок, что получил игрушку тогда, когда совершенно к этому не готов, занят другим, встревожен и напряжен — вот, кто она сейчас. С этим Евангелионом что-то не так. С этим миром что-то не так. Подошвы шуршат по полу, теплый свет ангара сменяется холодным светом коридора, а затем какой-то полутемнотой — кишка-коридор все та же, только секция D-8, в которой всегда, сколько бы не исправляли, барахлит освещение и из пяти ламп работает одна, оставляя коридор в некотором полумраке, холодной и ненужной интимности.        — Не знаю, госпожа Фарбе, — голос Теккери звучит с издевкой, — сообщили ли вам или нет, но я забираю Пятую. (Не заметившая, как они столкнулись с Командующей, девушка вздрагивает, но глаз не поднимает — чертов доктор, сейчас совсем не до его развлечений и экспериментов). Но не переживайте, я пришлю вам взамен прекрасную, собственноручно разработанную систему псевдопилота. Она синхронизируется с любым Евангелионом от третьего и выше. Никаких детей, никаких сложностей. Управление отдается либо системе Маги, либо человеку, но находящемуся в штабе, а не испытывающему судьбу сидя в модуле.        — Что за чушь вы, в очередной раз, несете? — на выдохе спрашивает Магдалина, но едва заметно волнуется, что с удовольствием улавливает Теккери; ее взгляд быстро скользит по пилоту, стоящему потупив взгляд, отчего доктору приходится слегка тряхнуть ее за руку.        — Это желание девочки.        — Послушайте, — крайне холодно и строго начинает Командующая, — вы появляетесь здесь без приглашения. Мы вынуждены вас принимать и терпеть, а теперь еще и пытаетесь откровенно меня обмануть. Зачем?       Но она чувствует, понимает, что если это выбор Шикинами, то сейчас она ничего не сделает, комитет встанет на сторону Польского Нерв, позволит забрать девочку, забрать модуль. Славящийся своим даром убеждения Теккери найдет нужные слова, станет подходящей марионеткой в руках комитета, сыграет им на руку против нее.       И он видит ее тщательно скрываемое смятение, ее опасения.        — Разве вам не лучше будет, если не придется иметь дело с человеком? — ехидство в голосе, скрываемое властностью, играет интонацией, словами, жестами, то улыбается, словно хитрый лис, то становится непреклонно серьезным, будто никогда в жизни не улыбался; делает шаг, сокращая расстояние между им с девочкой и Командующей. Сдернутая с места Пятая все-таки оказывается вынужденной поднять голову и посмотреть на Фарбе.        — По моим скромным наблюдениям, — продолжает Теккери, — вам сложно иметь дело с людьми. Система псевдопилота прекрасно показала себя в испытаниях. Поверьте, даже комитету это понравится.       Ева настораживается, но старается не подавать виду, вся обращается в слух и зрение, но быстро теряет концентрацию — доктор говорит о технических возможностях, характеристиках, научных терминах, рекламирует, только слишком скучно, свою систему и девушка снова опускает взгляд, рассеянный, расфокусированный.       Магдалине не привыкать к туфлям на каблуках, к долгим собраниям, но именно сейчас ей кажется тонкий каблук слишком неустойчивым и она, как ей хочется думать, еле заметно отступает к стене, нащупывая ее лопатками, прислоняется.       Отдать девчонку? Разве не этого она всегда хотела? Тогда почему на душе сейчас так тяжело?       Воздух становится осязаемым, тяжелым, грязным, сложнее проходит в легкие, набивается густой пылью; ей хочется возразить, остановить этот монолог, прекратить, но Теккери не умолкает, крепче сжимает руку Пятой цепкими большими пальцами. Был с ней? Этому болтливому ловеласу не составит труда переманить на свою сторону кого угодно, кроме Ёловой.       Он спал с Шикинами?       Джон видит в глазах, мимике, напряженно сжатых пальцах всю гамму эмоций, что вызывает словами, проверяет, играет, пытается вытащить наружу, заставить проявить сильнее весь свой страх, боль и отчаяние.       Посмотрим, насколько вам не нужны люди, госпожа Фарбе, — полностью разрушает границы, подходит совсем вплотную, зная, что бежать, отдаляться ей некуда, сама загнала себя к стене. Это против правил обычного общения, но когда это Джон их соблюдал? Те, кто работают с ним знают, что нельзя быть близко к стенам и запертым дверям — не ускользнешь до тех пор, пока он не доиграет свою партию, пока не останется победителем.        — Вы достаточно обижали девочку, — выдыхает почти ей в губы, сверкает черными глазами, держит на вытянутой руке Пятую, её Пятую, чуть надавливает пальцами, словно включает девчонку, снова заставляет отнять взгляд от пола и обуви, смотреть в лицо, наблюдать.

— Никогда не доверяй только словам. Никогда не слушай смотря в сторону, абстрагировавшись, — говорит он девушке, сидящей в своем голубом платье на его кровати прошлым вечером. — Смотри внимательно, глаза, лицо, тело, дадут тебе куда больше любых слов. — И показывает эмоции, рассказывает о них, учит отличать. Никаких разговоров о Seele, Ангелах, Евангелионах.

      Никто и никогда не нарушал ее границ, никто не рисковал подойти близко, вот так. Она знает, что доктор ее не тронет, не причинит вреда физически, но его слова и слишком маленькое расстояние наводят ужас, окунают в панику, заставляют путаться в мыслях, барахтаться, но не находить выхода. Бледнеет и прячет дрожащие руки за спину, сильнее прижимается к стене.        — Тек, хватит, — одергивает доктора Шикинами, все заходит слишком далеко; они оба делают два шага назад, вынужденных для Теккери и нужных для девушки. Это позволяет Командующей отойти в сторону, выскользнуть из расставленного капкана. Она скользит ладонью по стене, чуть наклоняется и жадно хватает воздух. Полутемный коридор вибрирует от напряжения, кажется липким и горячим.        — Ком...        — Не бойся за нее, — Джон притягивает Еву к себе, почти роняет ее в свои объятья, говорит с некоторым пренебрежением и одновременно удовлетворением. — У нее обычная паническая атака, ничего с ней не случится, — и улыбается, смотря как от этих слов меняется лицо Фарбе. Он выиграл, в очередной раз, разбил железные стены, нашел слабые места.       Командующая выпрямляется, фыркает: — Что за чушь? Не выдумывайте то, чего нет!       А сама теряется, пытается унять быстро стучащее сердце, отдающее звоном в ушах, поймать воздух, но он весь горячий и слишком плотный, все так же оседающий в легких, уменьшающий их объем. Как он может все это понимать и видеть? Почему её Пятая с ним?!       — Вы не можете же... — она старается говорить спокойно, но сложно формулировать мысли; в висках пульсирует, стучит маленькой испуганной птичкой, звенит противным колокольчиком.       И Теккери вступает окончательно в свои права, издевается, мучает, говорит уверенно и умно: оперирует юридическими и техническими терминами, легко и непринужденно доказывает, что ему ничего не стоит забрать пилота, цитирует строчки закона, поражает Еву знанием. Она пытается вникнуть, запомнить, теряет бдительность, уплывая с речью Джона и, когда выходит из речевого потока видит растерянную и испуганную Командующую, теперь точно, действительно загнанную в угол.       По телу разбегается сумасшедший тремор, коридор качается и пульсирует, вместе с напряженной и толкающейся в артериях и венах кровью, ладонь касается стены, позволяет обрести хоть какую-то твердостью. Раньше, да что там говорить, всего несколько месяцев назад, с ней не случилось бы нечто подобное. Слишком, слишком много всего.       — Как самочувствие? — усмехается, чертов демон, злодей в черном костюме с лживой улыбкой; Джон приближается к Магдалине, снова разрушает ту маленькую границу, не дает отдышаться, найти опору. Она замирает и вжимается в стену, ей бы отойти, убежать, на худой конец отползти от них, только бы не видеть, не слышать, собрать себя по частям, унять дрожь, заткнуть долбящую птичку и разломать к черту этот колокольчик. К глазам предательски подступают слезы, приходится опустить голову, почти признать поражение, но это лучше, чем разреветься или рухнуть в обморок.       — Пятая, — голос проседает, "помоги мне", но попросить не может, слишком боится отказа и того, что девчонка ничего не сделает. Прочищает горло, сжимает пальцы в кулак так, что ногти впиваются в кожу: — что ты делаешь? — находит силы поднять глаза, но девчонка на нее не смотрит.       Доктор чуть сдавливает ладонь пилота, и Ева расценивает это как просьбу молчания.        — Кто вам на самом деле нужен, госпожа Фарбе?        — Причем здесь это? — Командующая перебегает взглядом с лица Пятой на лицо доктора. Появляется хрупкая устойчивость.        — Если я возьму вас за руку, это вас успокоит? — он приподнимает свободную руку. — А если девочка?        — Что вы... — Фарбе отшатывается, рассыпает с таким трудом собранное самообладание, неприятно бьется плечом о стену; воздух заканчивается, превращенный в раскаленное железо, отказывается питать ее кислородом.        — Пойдем, милая, — Джон резко разворачивается и тянет Пятую за собой.        — Ну и вали к черту! — бросает ей вслед Командующая.       Мир рассыпается тонким посудным стеклом, разбегается стекляшками, рвет сердца на тонкие кровавые лоскуточки.       Теккери не позволяет Еве оборачиваться, наклоняется к ней и создает видимость поцелуя, в последний раз глядит на растерянную, разорванную в клочья, белую как первый нетронутый снег времен до Второго Удара, Фарбе, и уводит девочку через ангар на вертолетную площадку. Он знает, когда нужно остановиться, когда нужно прекратить, чтобы победить.        — Жди, эксперимент еще не закончен, — горячо шепчет Пятой в лицо. — Наблюдай за ней. А если хочешь, улетай со мной.        — Просто я ей не нужна, вот и все, — бурчит, снова уставившаяся себе под ноги, девушка.        — Не эмоционируй. Это здесь лишнее. Ты накручиваешь себя. Неужели я зря старался для тебя, и ты ничего не заметила? — в его голосе слегка сквозит досада и недовольство. Слишком многое он ожидает от Шикинами, чтобы сейчас позволить ей все испортить.       Гул вертолета, по мере их приближения к площадке, нарастает. Яркий свет улицы бьет в глаза, волосы в момент разлетаются во все стороны и Ева пытается собрать их, намотать на свободную руку.        — Что я должна была увидеть, Тек? Что вы устроили идиотский спектакль, а мне теперь обратно идти? Что она меня теперь ненавидит еще больше за увиденную слабость?!        — Пятая! — строго произносит мужчина и останавливается в несколько метрах от вертолета, отпускает ладонь и встает напротив девушки. Шум стоит такой, что нужно кричать, чтобы собеседник слышал: — Выключи эмоции! Вспомни все, что ты видела! Наблюдай дальше! Она придет сюда, придет за тобой. Но если ты так боишься и хочешь покончить со всем этим, то улетай со мной. Война с комитетом будет непростой, но со мной у тебя больше шансов. Конечно, если твоя война не за Фарбе, — Джон касается ее локтя и тянет к вертолету, заставляя принимать решение быстрее.       Эмоциональная встряска для них обеих, возможность понять и осознать. По девочке он видит все: она любит Командующую, не уйдет просто так, как бы больно ей не сделали. Но даже у сильной любви есть болевой порог, пройдя который нельзя вернуться назад.       На секунду оглядывается и растягивает губы в довольной улыбке — не ошибся, выиграл.        — А я сказал, — кивает в сторону выхода из ангара.       И мир снова обретает краски, Ева всматривается в только что вышедшую на ветер фигуру бесконечно долгие несколько секунд, не верит своему счастью; трепыхается в сладостном предвкушении словно подсеченная умелым рыбаком рыбка.       Попалась.       Действия намного лучше, весомее, ощутимее слов.        — Простите, доктор Теккери, — Ева кланяется и, все еще прижимая волосы, бежит назад, к ангару. Командующая, увидев ее тут же разворачивается, резко и быстро, на острых шпильках уходит обратно в Нерв, скрывается за дверьми своего кабинета, настолько быстро и уверенно, что Пятая, на своей ровной подошве не поспевает за ней, сталкивается с закрывшейся перед носом дверью и вынужденно подносит пропуск. Правильный ли выбор она сделала?       Дверь отъезжает в сторону, открывая темноту кабинета. Пятая делает несколько шагов и прощается, будто навек, с ярким светом коридора.        — Осталась? — с презрением спрашивает Командующая, наливая воды из кулера. Руки чуть дрожат, что не ускользает от внимания девушки.        — Вы поверили? — делает еще несколько шагов, приближаясь к столу.        — Конечно, нет. Этот балабол мог наобещать тебе что угодно, но я не собираюсь играть по его правилам. И тебе я запрещаю вообще с ним общаться. Или ты все-таки хочешь под арест? — голос немного выдает волнение. Ева обещала себе наблюдать, но пока видит только презрение и злость.        — Тогда... — теряется, злится. — Тогда я уйду! — и разворачивается лицом к двери, собираясь нажать кнопку и открыть ее. — Надеюсь, он еще не улетел!        — Подожди, — более тихо и устало говорит Командующая, делает глоток и ставит пластиковый стаканчик на поверхность у кулера. Ева оборачивается. Фарбе присаживается на край стола и опускает голову, в ней совсем не осталось сил играть роли. — Подойти ко мне, — просит мягко и совсем несвойственно для нее, почти, как тогда, в комнате.       Пятая мешкается. В полутьме кабинета не видно ни глаз, ни лица, только дрожащий, вымученный голос, сухой и рассыпчатый.       Подходит, замирает возле. Что, черт подери, между ними?        — Дай мне руку, — Магдалина первой протягивает свою перевернув ладонью вверх.       — Зачем? — медленно поднимая руку и протягивая, спрашивает девушка. Прикасается к ладони, та ледяная и испуганная, чуть ли не дергается от прикосновения тонких белых пальцев.        — Не спрашивай ничего! С вашими спектаклями никаких нервов не хватит, — вцепляется в руку пилота, нервно и быстро, пытается напитаться, понять саму себя, переварить слова дьявола в черном костюме, успокоить бешеное сердце, вытянутые нервы.       Да не должно это помогать, чушь какая-то. Не нужно ей это все, ни к чему. Просто устала и переволновалась. Закончится история с Seele, заключенный пакт с правительством возымеет силу. Китай выйдет из ООН, и, как следствие, уйдет от влияния комитета. Нужно просто еще немного подождать.       Запрокидывает голову, сдерживая слезы. Какая все-таки странная штука: ей и вправду легче от того, что Пятая здесь.        — Вам плохо? — участливо спрашивает Ева.        — Да к черту! — Командующая отбрасывает руку девушки, обходит стол и тяжело опускается на стул. Воздух становится обычным, приятным, она снова может дышать полной грудью, с удовольствием втягивает его и медленно выдыхает. Слезы отступают.       Пятая медленно огибает стол, приближается к Магдалине, не сводит взгляда с лица; привыкшее к полумраку глаза отлично различают лицо и плещущуюся надежду, успокоение внутри карих глаз.       Фарбе смотрит на приближающуюся девчонку устало и вопросительно, чуть приоткрывает рот, готовая что-то сказать, но Ева опускается на пол возле ее ног, садится у колесиков стула и кладет голову на колени Командующей. Встревоженная и пораженная Магдалина не решается что-то сделать, тем более не хочет прогонять, чуть поднимает руки и выжидает, чувствуя, как волнами сходит с нее напряжение.       Её Пятая.        — В итоге ты с ним не ушла... — очень тихо говорит и аккуратно кладет ладонь на голову Пятой.        — В итоге вы вышли на вертолетную площадку...       Она не сможет отпустить девчонку. Не из-за нужды в ней как в пилоте...