[Не] больно

       От вашей "помощи" стало только хуже! Она теперь меня вообще презирает и ненавидит!       Набирает и стирает. Пишет еще раз, но так и не нажимает кнопку «отправить». Бессмысленно это. Теккери ошибся. Магдалине никто не нужен. Тяжело вздыхает и закрывает глаза, положив мобильник рядом с собой.       Четвертый день «холодной войны», полного игнорирования со стороны Командующей. Даже, когда они сталкиваются в прихожей, Фарбе смотрит сквозь, старается не видеть Пятую. И это вынимает душу, вытряхивает ее из тела, высыпает пылью на пол и разметает по углам — захочешь, а уже не соберешь. В ней не остается сил — запрет Теккери на собственные расследования лишает ее возможности заниматься хоть чем-то, безграничный лед Командующей добивает, растягивает дни в бесконечную вереницу терзаний, серости, разодранного в маленькие кусочки птичьего сердечка. И ведь помнит, всего четыре дня назад — кажется, вечность — она выходит на вертолетную площадку, а потом сжимает руку и выдыхает. И ведь в тот момент кажется, что Теккери прав, что Магдалине нужна она, Пятая.       На следующий день после отлета доктора Теккери, на поверхности оказывается история появления Шикинами у него в номере, вплоть до снимков в плохом качестве, как она, то ли обнаженная, то ли слишком вульгарно одетая, проскальзывает в его номер. Фотографии попадают на локальные сервера, и к полудню уже весь институт уверен, что Пятая спала с ним. Для Евы, с ее репутацией, это не удивительно, так что большинство сотрудников, похихикав до обеда быстро забывают про эту историю. А те, кто практически не знакомы с Теккери игнорируют информацию.       Сначала девушка получает волну негодования и отчуждения от доктора Ёловой, и как не пытается той доказать, что между ней и Джоном ничего не было, это ровным счетом не меняет ничего. И только к концу недели гнев Раисы перенаправляется на отвратительного совратителя, и она сама вызывает к себе Еву, старается утешить и объяснить, что той нет смысла переживать — он со всеми женщинами так: получит свое и исчезает. Доктору кажется, что разбитая, словно выпотрошенная, вывернутая наизнанку девушка из-за него, проецирует на нее свои воспоминания и ощущения, старается стать союзником, другом — я знаю, какого тебе, я знаю, что ты чувствуешь.       И если мотивы Раисы Ева худо-бедно понимает, то с Командующей все сложнее. Она не гневается, не отчитывает, она просто и-г-н-о-р-и-р-у-е-т. С самого первого дня, как узнаёт.       Ева пытается говорить: в Институте, дома, на улице, когда ей удается пойти за Командующей в магазин, но итог везде один — игнорирование. Пустота. Ей бы разорвать себя, разодрать грудь, показать шитое перешитое сердце — пожалуйста, Ком, хватит, давайте поговорим, умоляю. Почему вы так? Ругайте, отчитывайте, наказывайте, но не так… Только не так… — почти падает от бессилия на асфальт на парковке у супермаркета, когда Фарбе, все так же не глядя, садится в свой автомобиль и оставляет девчонку в одиночестве.       Магдалине проще не выражать никаких эмоций, смотреть, но не видеть, не слышать, не открывать сердце. И видит, черт возьми, видит, как девчонка мучается, но сделает шаг навстречу и пропадет, повторит историю с Маршалом. Она теперь принадлежит польскому доктору, он давно уже победил, забрал ее себе, устроил спектакль, заставил мучиться, привязаться сильнее. А потом дернет за ниточку, и Пятая выполнит любую прихоть, сдаст, уничтожит, проткнет, вынет душу. Он переманил ее на свою сторону, переспал с ней, завербовал ее. Забрал её Еву.       Пятая трижды пытается сбежать: первый раз на пятый день, в среду уезжает из города вместе с одним из дальнобойщиков, но возвращается к утру, и идет в Нерв, чувствуют какую-то незримую связь с Командующей, придумывает бессмысленные ритуалы — если увижу три птицы в небе, то я нужна ей — страдает, мучается, не спит; второй раз после разговора с Ёловой, снова ночью, выбирается из квартиры бесшумно, не привлекает внимание и уходит пешком, проходит километров десять и поворачивает обратно; в третий раз убегает в воскресенье, просто не возвращается домой, остается ночевать в заброшенном доме, снова ищет знаки и снова приходит обратно. Окончательно понимает, что не сможет уйти, не сможет до тех пор, пока ей будет куда вернуться, пока будет хоть маленький шанс, что ее будут искать. Собаки, сотрудники безопасности, военные — кто угодно. Ее вернут, согнут пополам, изобьют или снова изнасилуют, вернут и заставят пилотировать.       И она срывается, в кабинете Раисы, где присутствует еще и Миу, доходит до края, кричит и угрожает: либо так, либо никак. Либо помогайте, либо я точно с моста!       Майор и доктор соглашаются. Поддерживают, позволяют покончить со всем этим, разрабатывают план: уничтожив Ангела, Ева запустит самоуничтожение Евангелиона, в последний момент (Раиса подсказывает, когда это лучше сделать), катапультируется. Одна ошибка и она действительно умрет. Тем временем бригада доверенных сотрудников поместит в лесу разбитую капсулу. Весь анализ на себя возьмут Айя и Раиса, докажут, что пилот там был и погиб. Ева, тем временем, уйдет. Ее будет ждать служебный автомобиль. Она умрет для всех: для Нерв, Командующей, Мардук, Seele и начнет жизнь с чистого листа без Ангелов, Евангелионов и этой бесконечной боли.       Согласие помогать в таком деле кажется фантастичным, но Шикинами бесконечно радуется и успокаивается: имея такой план жить становится проще. Вечером готовит ужин, предлагает его Командующей, но та молчит, не обращает внимания, скрывается в своей спальне, оставляет Еву одну в кухне. Девушка запрокидывает голову и смотрит на люстру до тех пор, пока весь остальной мир не меркнет, не отступает под ярким пятном.       Она видит этот интерьер в последний раз.       В пять утра объявляют эвакуацию двух районов, приборы фиксируют в небе излучение в синем, но не могут обнаружить самого Ангела, потому в Нерв первой отправляется Командующая, а за Пятой отправляют служебный автомобиль.       Телефон будит ее в четыре-пятнадцать, выуживает из некрепкого беспокойного сна; ей не составляет труда тут же проснуться, отдавать приказы, параллельно делая простой макияж и надевая строгое платье; Пятую решает пока не будить, оставляет досматривать сны, отдыхать, пока есть такая возможность — физически обнаружат Ангела и тогда пришлет за ней автомобиль.       Щелкает выключателем в прихожей и выходит из квартиры. На душе гранит, что тянет вернуться, разбудить, поговорить, поехать вместе, положить конец холодной войне; цепкое предчувствие опасности, неотвратимости, неправильных решений. В лифте гонит прочь эти мысли, старается думать о работе, но снова и снова цепляется за Пятую, побледневшую, исхудавшую, еще несколько дней умоляющую о разговоре, а теперь тихую и призрачную.       И снова в пропасть, снова довериться, подпустить к себе — заводит двигатель — рискнуть. Пятая ведь старается, неужели притворяется, играет по правилам Теккери, обманывает? Кто бы стал так разрываться, бегать, мучиться, плакать?       Подъезжая к Нерв все-таки сожалеет, что не разбудила девчонку, не поговорила. Бой — это всегда риск. И что-то вращается внутри, закручивается медленной воронкой неотвратимости, черное небо в медленном вихре, множество мертвых птиц и едкий привкус отчаяния на языке.       Почему ее вообще настолько задела история с Теккери? Не он ли сумасшедший польский доктор, что борется против Seele? Или это лишь уловка, чтобы загнать ее в ловушку? Сколько времени он уже посмешище? Обычный отвод глаз?       Смывает горечь с языка залпом выпитым уже остывшим кофе. Вместе с руководителем отдела планирования, Ёловой и несколькими сотрудниками рассматривает показания приборов, прикидывает теории, критикует планы и идеи.       Испуганный котенок под ребрами скребется по внутренностям, напоминает о себе несчастным голосом, потому, когда Кенске Киосаки между делом говорит, что Шикинами прибыла в Нерв и они готовят Еву 05 к запуску, Командующая спешно покидает комнату планирования и приходит в ангар.        — Ева, подойти ко мне на минуту! — случайно захваченную с собой пустую чашку вручает кому-то из сотрудников, пробирается к лестнице и почти хватает Пятую за руку, но в последний момент передумывает и ограничивается перилами. Скажет пару слов, извинится, успокоится и остальное обсудит после боя. Смотрит мягко, словно пытаясь укутать теплым рождественским пледом, оставить около себя, согреть и никогда не отпускать.        — Командующая, — девушка останавливается на третьей ступеньке, оборачивается и устало улыбается, в глазах пустота, вуаль, что отгораживает ее от мира, — важно победить врага. Поговорим после боя.        — Это быстро! — кричит вверх Магдалина, но Пятая уже поднимается к сотрудникам, помогающим в запуске Евангелиона.       Если я с вами поговорю, я рискую передумать, — лицо мягкое и приветливое, ощущение прощания, молчаливого и тайного, — И обратилась по имени, а не как обычно... — бросает взгляд вниз, на все еще стоящую у перил Командующую. — Прощайте! — молча погружается в капсулу, закрывает глаза, проходит все стадии синхронизации.       Не говорила столько дней…       Что ей было нужно?       Скукоживается, отмахивается от навязчивых мыслей. Все готово, запланировано, продумано.       The end.       Для нее в этой истории.       Конец.       Ангел, как на зло, чертовски простой, даже не пытается — парит над городом, хлопает огромными глазищами, что занимают треть его грушеобразного тела, иногда роняет желтые капли, разъедающие объекты. И Пятой приходится изгаляться, давать ему фору, позволять попадать каплям на Евангелион; наверное, со стороны это выглядит глупо и комично — Пятый бегает под Ангелом, машет копьем J, нарочно не попадает, зато под капли подставляется. Подбирается под саму «грушу», быстро и совсем несильно протыкает Ангела ножом и понимает, что пробила ядро, но еще не до конца; наигранно по связи сокрушается, что ничего не получается, а кислота уже почти уничтожила броню и запускает процесс самоуничтожения. Закрывает глаза, усмехается про себя, мысленно просит прощения у Евы 05, считает до семи, катапультируется.        — Остановись! Не надо! — кричит Командующая, когда на экране вспыхивает надпись о самоуничтожении. Приказывает Айе и Ёловой немедленно отменить, но те медлят, копошатся, словно впавшие в транс; Фарбе отталкивает сотрудницу, сама нажимает нужные кнопки, но уже слишком поздно — модуль взрывается вместе с Ангелом.       Вокруг нескончаемый гул голосов, шуршание одежд, подошв, бумаг, писк каких-то приборов. Фарбе ошеломленно смотрит на кадры со спутника. Не может поверить, что Евангелиона 05 больше нет, что, почти победив, Ева сделала нечто подобное.       Опоздала.       Не сказала.       Капсулу находят в двух километрах от эпицентра взрыва, покореженную, изнутри сгоревшую — как?! Сотрудники Нерв работают быстро и точно, прочесывают лес в поисках возможных осколков и остатков капсулы. Командующая прибывает через полчаса, сама ведет машину, подъезжает почти к самим обломкам. Вмиг выцветший лес неимоверно раздражает, она почти вцепляется в какого-то бедолагу, хрипит что-то ему в лицо, требует отчетов, а тот только заикается, не знает, что говорить, как говорить, да он никогда ее вблизи не видел, никогда не говорил, боится до исступления. Отпускает парнишку, возвращается в машину, хлопает дверью и падает головой на руль.

— Профессор Фарбе! — два черных хвостика и бездонные синие глаза. — Это вам! — протягивает конфету и улыбается. — Зачем ты все время за мной ходишь? — недовольным взглядом меряет ученицу. — Вы мне нравитесь. — Рада вас видеть, — улыбается Ева и делает небольшой реверанс.

      Перед глазами бегут кадры из прошлого: совместные ужины, напряженные бои, улыбки Пятой, разговоры, ее помощь, факт того, что она всегда рядом, пытается помочь и…       …теперь ее нет. Навсегда.       Сжимает подол платья, старается не плакать, стискивает зубы, разодранная в клочья душа не восстановится; вытягивается, заводит машину и резко трогается с места.       Если бы она не уехала, если бы поговорила, если бы не вела себя как сука…       Ева выбирается на трассу, бежит через лес очень осторожно, прислушиваясь к каждому шороху — ей нельзя столкнуться с кем-либо из сотрудников Нерв; переодевается в гражданскую одежду — облегающие джинсы и простую голубую футболку, закапывает контактный комбинезон в рыхлую землю — не будут же ее искать с собаками. На минуту останавливается, оглядывается, вслушивается в шум машин. Последний шанс вернуться. Прикасается ладонью к шершавому стволу дерева — если останется, вернется назад, то больше уже никогда не сможет уйти, второй раз ей не помогут. Выбирается на дорогу, преодолевает крутой подъем, тут же шмыгает в машину и сворачивается калачиком на заднем сиденье. С ней никто не говорит, молча дают сумку с новыми документами, немного наличности и записную книжку, доставляют в аэропорт.       Обычная девочка сидит с небольшой сумочкой, встрепанными волосами и внимательно слушает объявления о рейсах. Полеты возобновляются через пять часов после победы над Ангелом, четыре из которых Ева сидит в зале ожидания.       Отрываясь от земли, она мысленно прощается с Пекином, да и Китаем в целом. Никакого Нерв, пилотирования, Евангелионов, Командующей, даже Теккери. Он первый, у кого ее будут искать, если вдруг догадаются.       Не верит, еще долгое время совсем не верит, что она теперь Джейн, а не Ева, что ей нужна работа, что теперь ее дом — это маленькая съемная квартирка в богом забытом Сибирском городке.       Последнего Ангела побеждают примерно через месяц после ее отъезда, но весь мир, вместе с новоиспеченной Джейн, узнает об этом через полгода, когда СМИ трубят об окончании нападений. Пять месяцев ни в одном уголке мира не фиксируется излучения в синем. Представитель религиозной организации выступает по телевидению, подтверждает, что человечество победило, остановило, спаслось: Ангелов больше не будет. Представители государств в прямом эфире обсуждают будущее мира еще несколько месяцев, а потом жизнь начинает течь спокойная и размеренная. В новостных сводках больше не появляются сведения о погибших и пострадавших, не появляются и новые видео в Интернете с Евангелионами и Ангелами. Все действительно закончилось и весь мир вздохнул свободно. Ева осмеливается написать Миу, а потом и Раисе, так завязывается пусть и редкая, но переписка.       10/28/2019 Re: Привет, Ева!       Мир без Ангелов удивительный. Так непривычно ходить на работу к девяти и уходить после шести. Город постепенно оживает: возвращаются люди, идет массовая застройка, развивается малый и средний бизнес. Оставшийся в ангаре Евангелион теперь бесполезен. Макс ходит в школу и все время грустит по тебе. Он умный мальчик и я ему рассказала. Не волнуйся — больше никто не знает! Он просит тебя написать ему, я оставлю здесь его e-mail. Не думаю, что нас будет кто-то читать. Не знаю, хочешь ли ты знать что-то про Командующую, поэтому писать не буду.             05/07/2020 Re: ответ на письмо от 12/01/2019       Прости, что не писала так долго! Мирная жизнь слишком мирная, что я выпадаю из реальности. Очень рада, что ты нашла работу и наслаждаешься происходящим! Макс мне ничего не рассказывает про переписки с тобой. Либо ты ему не писала, либо не хочет говорить. Признавайся, у вас там что-то секретное? Я была бы рада, стань ты моей невесткой! Но это все шутки!       Рассказываю, как у нас дела: Нерв переквалифицируют в исследовательский институт биоинженерии. Боюсь, что мне там уже места не будет, так что ищу работу. Думаю, в начале лета уходить... Мой отдел почти весь расформирован. И это нормально! Знаешь, я очень рада этому! Зато у Раисы дел прибавилось! Но, кажется, она нашла себе кого-то! Не признается и стесняется, поэтому я сделала такой вывод!       Ты все-таки спросила про Командующую. Даже не знаю, с чего начать... Она не поверила, что тебя нет. Решила, что это все постановка. Пыталась и угрожать мне, и в подруги набивалась, в надежде, что я расскажу. Но я непреклонна. Даже, если она о чем-то и догадывается, то не от меня точно! Это еще один повод, на самом деле, уйти из Нерв. Она стала куда ужаснее, чем была при тебе. И она теперь вообще не улыбается! Никогда! Знаю, что она проводила какие-то расследования и кто-то, где-то тебя видел. Но, я надеюсь, она не найдет тебя до тех пор, пока ты сама этого не пожелаешь!       03/06/2038 Re: приглашение!       Дорогая Евочка! Мы давно не переписывались, но надеюсь ты получишь это сообщение! Макс женится! Уж давно пора! Девочка очень милая и приятная. Хотя какая девочка... Она ровесница той мне, с которой ты познакомилась только поступив в Нерв. То есть ей сейчас двадцать девять. Нынче молодежь поздно женится и заводит детей! Макс сам изъявил желание, чтобы ты была на его свадьбе! Если ты сможешь, мы будем очень рады! Кров предоставим! Ведь я купила дом! Ниже прикреплю его фотографии! Все жду внуков, чтобы с ними сидеть! Хотя я далеко не стара! Прилетай! Ждем! Дата свадьбы: 15 августа 2038 г.       Насыпав сухого корма коту и переодевшись в удобные домашние штаны и футболку, Ева включает старенький ноутбук, открывает электронную почту ту, которую использует крайне редко — только для переписок с прошлым. В основном заходит несколько раз в год, отправляет поздравления с Новым Годом и пожелания в День Рождения Миу и Раисе. Максиму так ничего и не пишет, не находит нужных слов, смысла и до сих пор немного корит себя за это, потому сейчас испытывая иррациональное желание, открывает электронную почту и обнаруживает письмо Макиавелли.       Нервно постукивая по столу пальцами, просматривает рейсы и цены на билеты в Пекин. Правильное ли решение спустя столько лет прилететь в город, в котором…       Кликает на значок корзины, приобретает билеты и глубоко вдыхает. Понимает, что это ошибка, неправильное действие, но и отступить не может, чувствует незримый долг перед Максом.       Или не перед Максом?       Пишет знакомой с работы и просит приглядеть за котом.       Десять лет назад климат вернулся в норму и в Сибири снова стало холодно и снежно. Бесконечные зимы, короткие, но зачастую жаркие лета, безграничный снег, морозный воздух, что обжигает нос и горло, и вечная свинцовая серость над головой, с редкими проблесками солнца; табачно-серые дни, наполненные вязким унынием и глухой пустотой. И только холод спасает от мыслей, позволяет кутаться в шарфы и шапки, забывать на мгновения о своей внутренней боли и холоде.       Ева не строит отношений, не сближается ни с кем, уж тем более не выходит замуж; парочка неудачный свиданий, несколько постелей и ощущение удвоенной пустоты заставляют ее навсегда оставить подобные идеи. Ей тридцать семь, у нее не самая близкая подруга-помощница, что работает в ее магазинчике чая и кофе, белый кот по кличке Луи и редкие сообщения из прошлого.       Лето душное, серое и влажное, наполненное насекомыми сменяется летом ярким, пыльным, с пронзающими раскаленное небо небоскребами. В Пекине яркое солнце блестит в стеклах окон, бегает по рекламным щитам, слепит и жжется.       Берет такси и просто катается по городу, называет адреса по памяти и с восхищением обнаруживает, насколько сильно изменился и разросся город. На улицах множество людей, улыбчивых, счастливых, с модными пакетами, простыми сумками, в потертых джинсах, красивых платьях, в компаниях и одиноких, запутанных в провода или, наоборот, с последними современными гаджетами, повсюду рекламы, голограммы, нескончаемые косплееры-промоутеры.       Макс нежно обнимает ее, льнет губами к щеке и слегка похлопывает по плечу, в нем рост под два метра, морщины, что уже становятся заметны, широкие плечи, подкаченные руки — ни недели без зала! Боится заплыть, как я! — хихикает совсем округлившаяся Миу. На ней простенькое платье до щиколоток, круглые очки — зрение совсем испортилось; и все лицо слишком морщинистое для ее возраста, а она отмахивается, что это все от нервной работы в свое время.       Ева легко знакомится с друзьями Макса и Лао — черноволосой, худощавой девушки с яркими голубыми глазами; танцует, поет, говорит поздравления, обнимается со всеми, сталкивается даже с Айей и Кенске, оказывается представлена их троим детям-погодками. Улыбается и веселится, словно ей надо было исчезнуть, чтобы этот мир стал прекрасным и счастливым. Пару дней гуляет с Миу по городу, обедает в кафе и ресторанах, принимает участие в интерактивных квестах, покупает несколько нарядов и все-таки решается в последний день заглянуть к пропавшей на работе Раисе.       Штаб изнутри почти не изменился: где-то закрасили надписи, поменяли названия секторов, убрали отделы, заперли их, законсервировали навсегда. Сотрудников очень мало, идешь по коридору и ни с кем не сталкиваешься. Освещение более приглушенное, в некоторых отделах пахнет иначе, чем Ева помнит. Раиса встречает гостью у проходных и проводит краткую экскурсию, горит и светится изнутри, хвастается, указывает на изменения и каждый раз уточняет: — а помнишь?        — Ты замужем теперь, — улыбается Ева, сидя немного сутулясь в просторном кабинете доктора, сжимает белоснежную кружку с чаем и делает небольшой глоток. — Я так рада, что у всех все хорошо.        — Да, замужем и, являюсь заместителем Командующей! — гордо поднимает нос Рая. — Мы занимаемся новейшими разработками в протезировании и выращивании внутренних органов. Опыт с Евангелионами научил нас многому, так что обязательно все станет еще лучше. Уже и так возможно продлевать жизнь человека лет на десять-пятнадцать. Думаю, в будущем этот срок возрастет. Не знаю, разболтала ли уже Миу о том, что у меня в том году дочка родилась. Вторая. И я назвала ее Евой.       Волосы доктора теперь светло-русые, на ней простые джинсы и хлопковая рубашка, но на плечах все такой же сверкающий белизной халат. В кабинете пахнет чаем, хинином и лимонными духами.        — Правда? В честь меня?        — В честь Евангелиона вообще-то.        — Конечно, конечно, — хихикает Ева.        — А старшую зовут Айрис. Ей уже пять. К сожалению, мне все так же не хватает времени полноценно на дом, но я стараюсь, — ставит свою пустую чашку на стол и встает. В отличии от Миу она выглядит молодо, можно сказать, что всего на тридцать. — Я порой с этой работой, — мы же грант получили, — вообще ничего не успеваю. И тебя позвала сюда не потому что мне так важно, — ловит взгляд гостьи, — ладно, похвалиться я тоже хотела, но не только! А потому что у меня и вправду нет времени. Кстати, — поправляет халат на плечах, — хочешь увидеть Пятый? — задорно стреляет глазами.        — А он разве не уничтожен? — тревожится Ева, смотрит на доктора снизу-вверх, оставляет свою чашку на стол и медленно поднимается на ноги.        — Восстановили.        — Зачем? — искренне удивляется бывший пилот, когда они заходят в ангар. Замирает перед огромным антропоморфным существом; она и забыла, насколько он был огромным и… зловещим. Зеленый с черным, с более вытянутой лицевой броней, больше похожий на Евангелион 20, с пустым взглядом. Неужели когда-то она могла пилотировать нечто подобное? Время удивительно умеет стирать воспоминания. Но именно здесь, в ангаре и перед ее Евой 05 она ярко видит тот последний день и зов Командующей. Что она хотела тогда сказать?        — Рай, а что с... — осекается, опускает взгляд; тот день, его призрак окутывает Еву, руки потеют и чуть подрагивают. Неужели это ее до сих пор трогает?        — Невыносимая старая сука. Ужасно злая грымза, — выпаливает Раиса и отходит чуть в сторону, взмахивает рукой. — С ней возможно общаться только по работе. Любые темы она пресекает. Я вообще даже не представляю, чем она занимается в свободное время. Живет одна, никуда не ходит, — выводит гостью из ангара и ведет назад в свой кабинет. — Я вообще скромно надеялась, — оглядывается на идущую следом Еву, — что она выйдет на пенсию, но она, мне кажется, меня тут переживет. Кстати... — затворяя дверь в свой кабинет, продолжает доктор: — Надо быть осторожнее, у нее сегодня хоть и выходной, она все равно может быть в штабе. Ты знаешь, что она еще лет десять тебя искала?        — Десять лет? — ахает Ева, застывшая в дверях.        — Да. Она тогда так и не поверила, что ты умерла, — Ёлова проходит к своему столу. — Под конец мы уже думали, что она умом тронулась на этой почве. Теккери прислал нам систему псевдопилота, которую установили на Двадцатый. Но там уже оставалось мало Ангелов. Наверное, еще парочка после твоего отъезда напала, я уж сейчас и не помню, — что-то разыскивает среди папок. — Но первый год был адом, она вынесла всем мозг: и безопасности, и нам с Миу. Фактически она обвинила нас в твоей смерти. Но не имела доказательств, и мы как-то так и остались тут работать. Больше, конечно, досталось Миу, она, как твоя подруга, попала кругов в ...цать ада, — протягивает одну из папок, передает из рук в руки. — Можешь посмотреть, здесь документы на Пятый. Это она заставила его восстановить. Только он ни разу не запускался. Пилотов-то не было, да и нужды не было. Он — пустышка.       Ева пролистывает почти не вглядываясь в странички, рассматривает чертежи, потом захлопывает все и кладет на стол, отходит к белоснежному кожаному диванчику и уютно располагается на нем, рассказывает подруге о своем магазине, однотипном небе, ледяном ветре и зимних забавах, умалчивает о незатянувшейся дыре в душе, о вечном страхе и невозможности с кем-то сблизиться.        — Ты когда обратно-то? — небрежно спрашивает доктор.        — Ночью.        — Так быстро?        — Да... Я приехала на свадьбу к Максу, считаю, что отдала ему таким образом какой-то незримый долг. Больше мне в этом месте делать нечего. Я рада была увидеть Пятый, тебя... Но я здесь действительно умерла и больше не принадлежу этому миру.        — Будешь ли ты заходить к...       — Думала об этом. Полагаю, что не стоит. Пускай продолжает думать, что я мертва.        — Но что между вами было? Теперь-то ты, наверное, можешь рассказать... — прислоняется бедрами к краешку стола и с некоторой печалью смотрит на женщину.        Ева ухмыляется, откидывается на спинку, кладет ногу на ногу и выдыхает. Не озвучивала этого столько лет, только в своей голове, незримым собеседникам.        — Все просто: я бесконечно любила ее, а она меня так же сильно ненавидела. Отличный вышел симбиоз. Если бы я тогда не ушла, я бы больше никогда не смогла. Я бы оказалась полностью в ее власти и однажды стала бы такой, как она. И так очень многое во мне от нее... И я искренне рада за тебя, Миу и Макса. А также за тех людей, кто, будучи связанными с проектом "Е" сохранили рассудок и умение радоваться.        — Не хотелось бы прощаться на такой ноте... Я даже не думала, что все так серьезно... То есть я подозревала, но... — прячет руки в передние карманы джинсов.        — Не переживай, Раис, все это в прошлом. Я уже не та девчонка. Да и не осталось никакой любви. К счастью хотя бы в этом я на нее не похожа. Знаешь, наверное, я даже ее ненавижу.       Был бы здесь ты,— ухмыляется про себя Ёлова, — нашел бы нужные слова, Джон, а я так и на научилась.       Она смогла простить своего бывшего любовника, смогла оставить разногласия в прошлом и даже пару раз поужинать с ним лет десять назад.       И Ева просит в последний раз взглянуть на Пятого, попрощаться. Больше никогда, теперь точно. Сколько ей осталось? Еще столько же? Доживет ли она до семидесяти четырех? Хрупкое «никогда» поселяется в голове. Чтобы она не говорила, в Пятом, в этом месте у нее осталось слишком много ее.        — Можем попробовать запустить, если рискнешь сесть в него, — зная, что Ева не согласится, со смехом предлагает доктор.        — Еще чего! — прыскает бывший пилот, складывает руки на груди и с минуту смотрит в «лицо» тому, кто когда-то ей служил, с кем вместе они сражались.        — Прибыв сюда так и не почтила меня своим присутствием.       Она вздрагивает и дергается, сердце сжимается, скрючивается, моментом заключает себя в железную клетку. Голос слишком знакомый, только чуть более хриплый. Видит остолбеневшую Раису, со сползшим с одного плеча халатом.        — Зайди хотя бы ненадолго.        — Не хотела бы, — холодно произносит Ева даже не оборачиваясь.        — Фактически ты все еще в моем подчинении, Ева Шикинами.       И ведь знала, чувствовала, что идет на риск прося еще раз прийти в ангар, что ставит себя, в очередной раз, на кон и что проиграет. Но ловит внутри собственное любопытство, что будет, если она ее…        — Я теперь Джейн. Джейн Роджерс. Никакой Евы Шикинами не существует. Я позволила друзьям меня так называть, но для других я Джейн. Ева Шикинами умерла двадцать лет назад. И ни в каком подчинении я у вас не нахожусь, — собирает себя, делает несгибаемой, что дается пугающе легко, и оборачивается.       Сейчас Фарбе должно быть за шестьдесят.       Глаз почти не видно из-за очков и нависших век, все лицо в глубоких морщинах, словно чуть сползшее, измученное, с отпечатками страданий и времени.        — Раиса, мне пора, проводи меня, а то я уже далеко не все помню.       Н-И-Ч-Е-Г-О.       Она не чувствует ничего от этой встречи.        — Ева...        — Абсолютно была не рада вас увидеть, госпожа Фарбе, — нарочито ледяным голосом говорит Ева и покидает ангар.       Как сохраняет равновесие, как доходит до кабинета, как опускается на стул, Командующая не знает, не понимает. Тонкие раскаленные иглы протыкают голову, вонзаются в уставший мозг, но еще сильнее жгут сердце. Слова, сказанные девчонкой — а ведь, сколько бы ей не было лет, она помнит ее девчонкой, — рушатся карой, посыпают голову пеплом, бьют какие-то жалкие надежды, остатки веры.       Звонок Миу застает Еву в такси по пути в аэропорт. До самолета еще шесть часов, но женщина предпочитает провести это время в зале ожидания, попивая кофе и не видя больше этого города, таящего призраков прошлого.        — Ев, мне Раиса рассказала о том, что было в штабе, но мы посовещались и решили, что ты должна это знать, чтобы самой принять решение.       Череда веселых огней проносится за окном.        — Фарбе доставили в больницу. Я толком не знаю, но у нее что-то серьезное. Она это скрывала от всех. А эта встреча видимо как-то ее подкосила. Не знаю, ты не думай, что это я тебе говорю, чтобы на тебя какую-то вину повесить! Неправильно начала... — Макиавелли вздыхает на том конце, — мы бы не стали тебе звонить, если бы она не попросила нас. Она очень хочет что-то тебе сказать. Мы ее предупредили, что ты не поедешь, что ты вообще улетела уже, но...        — Простите, — Ева отодвигает телефон от уха и обращается к водителю, — мы можем поехать в другое место? Ненадолго. Я оплачу ожидание, — и уже снова в трубку говорит: — Миу, какой адрес?       Она помнит соседние здания, помнит кафешку напротив, что сейчас высокий жилой дом, но самой больницы на этом месте не помнит; прогуливается по закоулкам памяти, но не находит ничего толкового, там пустое черное пятно, а в настоящем большая и светлая современная больница, на пороге которой ее уже встречает Ёлова, успевшая собрать свиту из врачей, внимающих каждому ее слову.        — Ввожу кратко в курс дела, — говорит на ходу, только накинувшей на себя медицинский халат Еве, — я не знала, но она какое-то время проходила лечение. У нее опухоль мозга. Некоторое время назад можно было прооперировать, но она не пошла на это. Мне показали, какие лекарства она принимает и это все очень сильные обезболивающие. Сегодня и они перестали помогать. Есть маленькая вероятность, что операция ей еще поможет, но она наотрез отказывается. Полагаю, она просто хочет умереть.        — И использует это как предлог.        — Ну это сомнительный план, если, конечно, она не заставила Макса жениться, чтобы ты приехала, — усмехается Раиса, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Ев, — она подходит ближе и почти на ухо, чтобы остальные не слышали, произносит: — мне кажется, ты ей очень нужна, и ты сможешь на нее повлиять. Как бы я ее не ненавидела, мне ее искренне жаль. И даже она не заслуживает такой участи.       Женщина ничего не говорит, вздыхает и проходит в палату.        — Ты приехала, — достаточно тихо произносит Магдалина и с трудом натягивает улыбку; полусидит на постели, окруженная проводами, приборами и капельницами, с катетером в правой руке.        — Приехала, — Ева держит себя отстраненно, словно она и не она вовсе, присаживается на краешек постели, оказывается с Фарбе слишком близко за столько лет. — У меня есть совсем мало времени, так что не тяните и говорите, что хотели сказать.        — Ты... — несколько секунд думает, распутывает клубок мыслей, сердце готово взорваться гранатовой петардой, ей бы больше времени, рассказать все от и до, да нет даже лишней секунды. — В тот день, помнишь, когда ты в последний раз садилась в модуль...        — Смутно, — врет посетительница.        — Я хотела с тобой поговорить. Я очень хотела попросить у тебя прощения за все. Я очень хотела сказать, что ты мне нужна... И вот теперь...        — И зачем вы мне это говорите сейчас?       — Я должна была сказать это раньше, — морщится, ее жжет изнутри, ломает и крутит, — но не успела. И я осознаю, что в этом полностью моя вина. Я хочу, чтобы ты знала... — тяжело хватает воздух, — я ни на миг не забыла о тебе, и я верила, что ты жива. Очень надеялась, что когда-нибудь ты придешь, что ты также захочешь увидеться... Что ты простишь, — сжимает край одеяла. — Побудь со мной хоть немного, как раньше...       — Вы удивительный человек, госпожа Фарбе, — шуршат простыни, когда Ева встает и отходит к двери, оглядывается и безучастно смотрит на измученную женщину       — Называй по имени, к чему эти формальности... пожалуйста... — дрожащим потухшим голосом просит Магдалина, отбрасывает одеяло и спускает ноги с кровати. Столько раз сидя за одиноким столом, наливая себе вина или виски, по пути на работу или с работы, она представляла Пятую рядом и говорила, говорила, говорила с ней. Кажется, речь уже затерта до дыр, столько раз высказана, но сейчас совсем нет времени рассказывать все. У Евы все такие же длинные темные волосы, большие синие глаза, только в них черная пропасть, зияющая дыра бесчувственности. А что она ожидала? Шикинами не семнадцать, Шикинами не принадлежит ей, Шикинами существовала только в ее голове.       — Ни к чему. Мы с вами никто друг другу и переходить эту границу я не собиралась. Вы сказали все, что хотели? У меня больше нет времени. Прощайте, Командующая Фарбе, — Ева касается ручки двери, намереваясь выйти. Фарбе медленно встает, натягивается капельница, ноги подкашиваются, но она каким-то сверхъестественным усилием заставляет себя устоять. Палата покачивается, как пришвартованная легкая шхуна.       — Не уходи! Разве не ты хотела быть ближе! Разве не ты хотела стать друзьями! — и все эти года исчезли, истерлись, она словно там, в ангаре, перед боем, кричит той семнадцатилетней девчонке, не желает ее отпускать. Все смешивается, разливается грязно-серой рекой, затопляет разум; ей так больно, так невыносимо больно, но сейчас не до этого.       — Это было бесконечность назад, вы серьезно считаете, что я еще что-то подобное испытываю? Мне плевать на вас, меня уговорила приехать Рая. Это уважение к ней и Миу, а не к вам. Мне вас уважать не за что. Не надо навязывать мне прошлое. Я уходила от него долго! Вы не были на моем месте.       — Останься! — вырывает катетер. — Останься! — хватает с тумбы пачку салфеток, потом какие-то журналы, бросает все это в стоящую у двери женщину и только повторяет уже в отчаянии, истерике, прекрасно понимая, что ничего не поменяется, но она кричит не этой женщине, она кричит своей Пятой из того вчерашнего две тысячи восемнадцатого.       — Вы сумасшедшая. Я жалею, что приехала. Прощайте! — Хлопает дверь.       Внутри все клокочет, Ева трясется, никак не может справиться с тремором, прогнать безумные глаза Фарбе, ощущение пустоты, отчаяния и… сожаления.       Почти роняет мобильник, наклоняется за ним, отвечает на вызов Ёловой, просит водителя повернуть назад, сама не понимает, что вытворяет и зачем. Отпускает таксиста, заводит прядь волос за ухо и возвращается в больницу. Ее самолет улетит через полтора часа, без нее. Даже, если она сейчас бросится обратно к дверям, поймает машину, по пробкам, в которых Пекин все равно вечно утопает, не успеет.       — Прости, я... — Командующая снова сидит на постели, покорная, кающаяся.       — Я хочу, чтобы вы для себя уяснили, что никто не виноват кроме вас. Никакие ангелы, люди, правительство. Что вы сами убили свою дочь, — Ева говорит серьезно и строго, безжалостно уничтожает словами, — вы сами тянули больную привязанность с Маршалом, вы сами уничтожали меня и других, окружающих вас людей. Вы сами сделали все, чтобы оказаться в этой ситуации. Я лишь исполнила ваше желание тогда — исчезла. Вы ведь так мечтали, чтобы меня не было, чтобы я не мешала, чтобы не лезла к вам. Так ведь?!        — Но я так хотела сказать тебе...        — У вас было до этого много времени и возможностей. То, что я снова здесь не делает мне чести, — успокаивается и медленно проходит по палате. — Я полагала, что эта поездка закончится чем-то нехорошим, но не думала, что настолько. Что я окажусь здесь, с вами.       Приборы пищат, небольшая лампочка загорается красным и не гаснет; Ева встревоженно смотрит на мониторы, но не понимает показателей и иероглифов, сложные медицинские термины или названия — чтобы они не означали, она уже не помнит их. Говорить по-китайски ей все еще не трудно.       В палату входит молоденький медбрат, светловолосый паренек, которому, по мнению Шикинами, лет двадцать, не больше.        — Что происходит? — чуть отойдя в сторону, спрашивает она.        — Сильное повышение АД, — нажимая кнопку, отключая красную лампочку, говорит он.       — Как будто я знаю, о чем вы говорите.       — Слишком сильная боль, — сухо добавляет медбрат. — Сейчас принесу еще обезболивающих, если врач позволит, — подносит шприц без иглы к катетеру и вводит его содержимое, затем выпрямляется, дальше не смотрит ни на Фарбе, ни на посетительницу, задумчивый выходит из палаты.        — Вам все это время больно? — с некоторой долей сочувствия спрашивает Ева, вернувшись взглядом к Магдалине.        — Не важно...       И замечает, как Фарбе сжимает одеяло.        — И вы терпите и ничего не говорите... — подходит ближе.       — Ты ведь уйдешь скоро... не хочу тратить время... — Командующая крепко зажмуривает глаза, но несколько слезинок все равно падает на грудь. Выснеженная пустота — вот какая теперь Пятая, заметенная вихрями, с грубой обледеневшей кожей. Растопить бы хоть немного то самое птичье сердце, найти его под снежной корой, семью замками, железными оградами вокруг.        — Ой, вот только не надо этого спектакля со слезами! Меня не проймешь теперь так легко. Оставайтесь в своем болоте воспоминаний и боли, только меня не надо сюда втягивать. Надеюсь, вам будет еще о чем сожалеть. Если вы ждали от меня сочувствия, то оно мертво вместе с Шикинами.        — Хотела бы я повернуть время вспять и вернуться назад... — хрипит она, неимоверными усилиями заставляет поднять измученную, раскалывающуюся, заполненную тысячами игл голову и посмотреть на посетительницу.        — Уж этого точно не надо! Заново пройти весь этот ад с вами, пилотированием! Никогда бы я не хотела всего этого снова.        — Я бы все исправила... — не понимает, почему в Пятой больше нет ни капли тепла, почему она вся соткана из мороза, жесткости и грубости.        — Нет. Если время циклично, то мы ходим по кругу и не исправляем ничего. Уверена, что в новом витке вы были бы такой же, если не хуже.       — Я правда такая ужасная? — отпускает одеяло и плачет, не сдерживается больше, рыдает, как маленький ребенок, кричит, захлебывается; от слез становится еще больнее, отвратительнее, страшнее. Столько лет… Столько чертовых лет. Ничего не сделала, ничего не изменила; вся жизнь — бесконечная череда ошибок, оступок, причинения боли другим, а сейчас расплата — все эти три года болей, одиночества, вечных страхов в темной квартире, двадцать лет поиска, чтобы сказать, изменить, отменить совершенное, да слишком поздно.       Слишком       поздно.       Вытирает слезы, хочет в последний раз взглянуть на Шикинами, но не видит. Несколько раз смаргивает — бесполезно. Темнота, чернота. Даже свет не пробивается. Тихо стонет испугавшись, притягивает одеяло еще ближе, натягивает на грудь. Ее время на исходе. Осталось немного. В исступленном отчаянии протягивает руку, надеется последний раз, хоть на секунду, почувствовать тепло. Понять, что не одна, пусть и ошибалась, пусть и…        — Я помню это. Я не собираюсь помогать вам успокаиваться, — Ева отходит к двери. В полоборота смотрит на Командующую, слепо водящую ладонью по постели. Не видит. Дверь слегка толкает ее в плечо, заставляет отойти, чтобы впустить медбрата; он ничего не говорит, смотрит на нее с пренебрежением, отчего Шикинами хочется рявкнуть на него, бросить что-нибудь колкое и строгое, но понимает бессмысленность этого и просто выскальзывает в открывшуюся дверь; не прощается, не говорит ничего, просто исчезает. И-г-н-о-р-и-р-у-е-т и понимает, насколько это, оказывается, легко. Даже немного упиваешься своей властью.        — Ты жестока, я слышала обрывок разговора, — Ёлова стоит в коридоре у кофейного автомата, явно только отошла от двери.        — Это ее наказание. Я стала ее палачом... — Ева прислоняется спиной к стене недалеко от Раисы и, запрокинув голову, разглядывает потолок. — Я не должна была вообще приезжать. Но... Интересно, если бы мы снова встретились, все повторилось бы? — выпрямляется и уставшим, тонущим в прошлом взглядом, смотрит на собеседницу.        — Может простишь ее? Дашь ей то, что она просит?        — Нет. Мне жить с тем, что она сделала со мной. Ее история закончена, она скоро освободится.       — Это нельзя назвать освобождением...        — Пусть так, — отделяется от стены, стягивает с плеч халат и протягивает его, — Рая, передай Миу, чтобы больше не писала.       Ёлова принимает халат, ставит полупустой пластиковый стаканчик на автомат. Шикинами действительно совсем уже не та девчонка, может, оно и к лучшему.       — Больше не хочу ничего знать.       И от ее взгляда, от интонации у Раисы бегут мурашки, она отчетливо видит перед собой Фарбе, строгую, властную, безразличную. Страшное превращение, которое она замечает только сейчас, полностью искажает в памяти черты лица Евы, оставляя взамен сибирскую вьюгу, тяжелые снежные тучи и огромную, жуткую тень, нависшую над всеми.       — Прощай. Будь счастлива, ты заслужила это.       Пятая уходит не оборачиваясь. А ее голос, упавший, тягучий, бесцветный еще долго звучит в голове Раисы.       Магдалина кричит и мечется, вырывает катетеры, стаскивает неведомым образом наволочку и пододеяльник, разрывает больничную рубашку на себе — огромная сила, взявшая из неоткуда; а Ёлова пытается ее успокоить, остановить. Фарбе зовет, хрипит, сипит и только и повторяет, по очереди, по бесконечному адскому кругу: «Пятая! Ева! Шикинами! Джейн!», запоминает, оставляет где-то на задворках памяти даже это имя.       Какая ирония, думает Раиса, что из всех, кто был подле Командующей, осталась только она, что именно она сидит с ней в больнице, с печалью в голосе сообщает мужу и Айрис, что этой ночью не вернется домой, что это последний раз, что потом будет все иначе…       Она станет командующей, хоть и по сути эта должность уже упразднена, просто привычка так называть осталась, по факту Фарбе директор института.       Вот и ее мечта сбудется, цель окажется достигнута.       Только…       Измученная, бледная, в синяках от нескольких падений, женщина умирает на ее глазах. Черствая сука, старая грымза, которой столько раз Раиса желала смерти, но никогда не думала, что будет вот так, настолько больно и сложно.       — Ком… — вздыхает Рая, — Магдалина, вы сделали многое. Без этого филиала, без ваших приказов, Китай, а вместе с ним и мир, могли погибнуть. Утешьтесь хотя бы этим.       Она слышала голос, слышала слова, что говорила Ёлова, но они не утешали, не снимали ни физическую, ни душевную боль, горечь от слов, от исчезновения Шикинами, от понимания, что ее больше нет, что та её Ева действительно погибла двадцать лет назад, а она все это время искала призрака, надеялась, глушила боль и отчаяние тупой верой.       Как страшно, оказывается, умирать... В полной темноте, в одиночестве. Магдалина лежит и созерцает бескрайнюю пустоту, силится представить сибирский лес, на худой конец Москву или вернуться мысленно в Тбилиси, припомнить улочку, на которой жила в той небольшой коммунальной квартирке, лица ребят, лицо подруги… Ничего. Она не видит, она думает, но не может представить. Только писк приборов, кажется, даже Ёлова ушла, устала, сдалась. Да и какая к черту разница, есть она тут или нет, если нет никого, кого бы хотелось чувствовать рядом? Открывает рот, шлепает губами, хочет сказать, попросить все-таки передать Шикинами что-то безумно важное, нужное, необходимое, да ничего не выходит, она не слышит собственного голоса, оставляет эту бесполезную попытку и осознает, что не слышит и приборов. Тишина. На миг вспоминает, как с Пятой была заточена в контактной капсуле, в такой же темноте; теперь она заперта одна, навсегда. Что, если она умерла уже? И теперь так будет всегда? И ей бы молотить руками по стенкам, кричать, умолять, чтобы выпустили, да ничего не получится. Пустота. Даже боль отступила, закончилась, растворилась, словно кто-то смыл ее, слил воду и оставил набираться новую. В правой руке ощущение онемения, покалывания, где-то за окном кричит птица, протяжно так, долго.       Птица?       Руку слегка тянет и подергивает, Магдалина приподнимается и открывает глаза. Они до этого были закрыты? Потому не видела? Крутит головой, смаргивает сонливость и страх. Вокруг привычная мебель, темная комната, запах порошка и шампуня. Резко встает, подходит к окну, отдергивает занавеску. Ее спальня, ее окно, вид на пустырь. Быстро проходит в ванную, щелкает выключателем, подбегает к зеркалу — никаких страшных морщин, никакой бабки, волосы на голове такие же густые и пшеничные, завитые.       Сон?       Выходит из спальни, пересекает гостиную, тихонько отворяет дверь второй комнаты и с колотящимся сердцем заглядывает внутрь. Пятая спит в постели, уткнувшись носом в подушку, завернувшись в одеяло как в кокон.       Мир крошится снежной крошкой, осыпается и спасает душу; взорвавшееся сладким облегчением сердце, разлетается на мягкие арбузные кусочки, падает в разноцветную реку, несется быстрым течением, подхваченное разнообразными королевскими рыбками.       Все закончилось.       Садится на корточки, с нескрываемой улыбкой зарывается лицом в волосы девчонки, вцепляется пальцами в одеяло; ей бы кричать, визжать от радости, захлебываться слезами счастья, да эйфория постепенно отступает. Будить никого она не собирается, медленно встает на ноги, хватается за дверной проем, потому что все равно теряет силы, поднимает себя на ноги и выходит в гостиную, аккуратно затворив за собой дверь.       Неужели это просто ужасный, адский сон длинною в несколько лет?       В кухне ставит чайник и наскоро мажет хлеб маслом. Кухня такая светлая и приветливая, теплая, не таящая призраков прошлого, не хватающая за горло, без обшарпанных от времени стенок и фасадов.       Сонная Ева, проснувшаяся от желания сходить в туалет, проходит мимо кухни, зевая и почесывая бедро, даже совсем не обращая внимания на свет в столь ранний час.        — Подойди, пожалуйста, — с улыбкой на лице просит Фарбе, откладывает бутерброд и смотрит на черноволосый заспанный комочек.        — Я в ванну шла, — мычит девушка, но останавливается у арки.        — Всего на секунду, прошу тебя.       Со вздохом обреченного, приговоренного, Пятая входит в кухню и тут же оказывается в объятьях Командующей. Ловит ощущение смущения и непонимания — еще вечером отказывается от ужина и игнорирует, а тут вцепляется мертвой хваткой, прижимает к груди, проводит по спине горячей ладонью. Опешившая девушка не знает, что делать, стоит как истукан, куколка, что позволяет с собой делать все, но сама ни на что не способна.        — Ты даже не обнимешь в ответ? Ты когда-то была мягче... — выпуская, говорит Магдалина, делает шаг назад и с нескрываемой радостью и облегчением смотрит на девчонку. Для нее все еще цело ощущение времени из сна, ощущение, что она уже двадцать лет ни к кому не прикасалась, а так хотела. Она ведь почти сошла с ума в том мире.        — Не знаю, чем это кончится, — безразлично произносит девушка. — И мне надо в ванну.       Командующая со вздохом облегчения и все еще ощущая теплоту заспанной девушки, садится на стул и надкусывает бутерброд.       Это всего лишь страшный, отвратительный, мерзкий сон. Ничего не случится, в реальности никто не пойдет у нее на поводу, не позволит подстроить такой саботаж. В конце концов, какая глупость, позволить уничтожить Евангелион ради того, чтобы сбежать! А во сне так искренне верила… И так страдала от потери, смерти девчонки.       Делает глоток кофе и вспоминает свои собственные слова.       Что, если это ее второй шанс? Что, если все это действительно случилось?       Но ведь так не бывает. Жизнь одна. И, опять же, слишком много глупостей и не состыковок: она и вправду все двадцать лет просто жила воспоминаниями? Почему не помнит, что делала, как переквалифицировала Нерв? Почему так зациклилась на девчонке? Магдалина из сна слишком глупа. Но… Она настолько сильно там ее любила… Любила? Уместно ли это здесь?       Наваждение к вечеру, за суматохой дня, постепенно забывается и Командующая так больше ничего и не говорит Пятой. Жизнь возвращается в привычное русло, единственное, что она больше не будет игнорировать девочку. Никогда.