[Не] больно

      Пятая необщительна, холодна, постоянно где-то бродит с наушниками, возвращается без двух минут девять, дома не ест, не проявляет себя первой, всегда погружена в свои мысли. Общается с кем-то от Seele или с людьми Теккери?       Магдалина вздрагивает и неохотно принимает вызов в обеденное время, говорит вялое «слушаю», ковыряет палочками салат из свежих овощей. Недовольный директор школы сообщает ей, что подопечная не посещает занятия уже две недели, не аттестована почти по всем предметам и, если она завтра не появится, ее отчислят без возможности восстановления. Фарбе вежливо просит прощения и обещает проследить, направить девчонку в школу, брезгливо сбрасывает вызов и оставляет контейнер с едой. После обеда в кабинете появляется смущенная и перепуганная Айя, по обыкновению прижимающая к груди либо папки, либо планшет. Оробелым голосом говорит, что синхронизация Шикинами упала слишком низко и еще совсем немного и она вообще не сможет пилотировать, Командующая слушает со скучающим видом, просит просто переслать ей все отчеты, старается ничего не комментировать и, когда дверь за сотрудницей задвигается, все-таки возвращается к своему салату. Намеревается вечером спокойно поговорить с Пятой, но та не возвращается к назначенному часу и не отвечает на звонки.        Какой-то наглец хвостом ходит за девушкой больше двух недель. Она замечает его в разных магазинах, на остановках, в кафе, в которые забегает перекусить. Нарушает обещание, данное Джону и продолжает свои расследования. Уверяет себя, что не врет и не обманывает, она ищет информацию не о Seele, а о Шарпе, получает небольшую зацепку и старается разузнать больше. Так и выясняет, что за ней следят. Она проверяет дом, в котором он якобы проживал, но убеждается, что след оказался ложным, так еще и подтверждает прослушку, сталкивается с типом моложавого вида и с торчащими дыбом рыжими волосами. С небольшим акцентом или просто дефектами речи, он расспрашивает и уточняет, зачем она приходит в этот дом. Ее проверяли, специально дали ложный путь, подстроили ловушку, чтобы узнать — попадется или нет, а она, глупая кошка, залезает в расставленные сети, тут же поймана, запутана. И рыжий наглец преследует, не отстает, наблюдает из-за угла, а будучи вычисленным, пойманным с поличным, улыбается своей мерзкой торчащей зубами наружу улыбкой.       Холодная война с Командующей заканчивается внезапно и странно: однажды утром она сама подзывает, обнимает, но ничего не говорит. Возвращает все на круги своя: холодное выдержанное общение, какие-то неясные взгляды, иногда странные вопросы. Вымотанная, разбитая и выпотрошенная таким поведением Ева не находит сил уже ни в чем, пропадает все дольше, старается не возвращаться домой до назначенного предельного часа, предпочтет холодный камень на берегу желто-коричневой реки.       В этот вечер Ева спокойно идет из магазина, облизывает купленный пломбир и пытается заставить себя найти хоть что-то позитивное в своей жизни. Зацепки завели в тупик, дальнейшее изучение Seele под запретом от Тека — узнает ведь, точно узнает, — и жизнь снова становится скучной и спутанной. Словно поблекшей, но совсем еще не потерявшей краски.        — Шикинами, — впервые за всю неделю он снова к ней обращается, рыжий, неприятный, но какой-то чересчур довольный, трясет бумагами, спешит за ней, перебирая своими косолапыми ножками. Ева выдыхает и останавливается, прячет все равно разрядившийся телефон в сумку, сворачивает наушники, делая вид, что остановилась только поэтому. Остатки пломбира выбрасывает в урну — от запаха рыжего у нее пропадает всякий аппетит.        — Что тебе? — брезгливо вопрошает она, ожидая, когда он подойдет. Несуразный такой. Одевался бы нормально, да и прическу другую, глядишь, на человека был бы похож, а так... Костюм, что размера на два больше, чем он, словно снятый со старика, а может даже и с покойника, ботинки века из позапрошлого и какой-то чемоданчик, с которым, кажется, даже на страницах учебника истории не путешествовали.        — Что ты такая злая и серьезная? — переводя дыхание, говорит он. — У меня для тебя кое-что интересненькое. Думаю, ты меня в ответ тоже чем-нибудь порадуешь.        — Интересно, чем же? — забирая бумаги, фырчит Ева. Фотографии. Шарп. Всматривается внимательнее, поднимает испуганный взгляд на наглеца.        — Да, это твой Шарп, которого ты искала, — радостно возвещает он. — Жаль, что в таком виде. Его выловили в реке сегодня утром. Два пулевых.        Пальцы как-то сами собой слабеют, отпускают бумаги, позволяя им парить в воздухе несколько секунд и разбросаться по асфальту. Рыжий тяжело вздыхает, укоризненно смотрит на девушку и, не отводя взгляда, наклоняется, собирает их.        — Как ты думаешь, кто это сделал? — ползает вокруг, собирая свои листочки. Мир, некогда давший трещину, сыпется и крушится ей на голову — вот и все, Шарпа точно больше нет. И ей бы соврать самой себе, что плевать, да и черт с ним, они друг другу никто, да больно колет, живет, все еще живет, там, под ребрами, где-то за грудиной; его взгляд, слова, действия, помощь.       Когда рыжий разгибается, Пятая выходит из своего транса и со всей силы заряжает ему носком туфель между ног, заставляет стонать, сложиться пополам, пасть на колени, перепачкать в пыли свои и без того потертые брюки.        — Отвали от меня, сукин сын! — забирает собранные бумаги и уходит, стараясь сложить их в ровную стопочку на ходу, параллельно бегло осмотрев: всего лишь фотографии раздутого, посиневшего в некоторых местах тела, в гражданской одежде, с двумя пулевыми в груди. В него стрелял тот, кого он знал. Генри? Выстрелил, убил и сбросили в реку, а потом пропал, исчез, убежал в свою Америку?       Если бы, — думает Ева, медленно идя домой, совсем не обращая внимания на время, — Шарп бы его убил в перестрелке, и они оба бы рухнули в реку, то и тело Маршала бы нашли. Значит, тот жив, либо же старая теория верна и Бернард убил Генри, отчего был застрелен Seele. С другой стороны, человек, что смог так близко подойти, был знаком Бену, вряд ли он знался с членом или адептом Seele.       Допустим, все-таки Ева забыла удалить фотографии или Бен их восстановил каким-то неведомым образом, прочел, разобрался, вник, приехал к Командующей, вызвал Маршала и пострадал от его рук. После чего, Генри, понимая, что его уже не простят, скрылся в Америке.       Прикладывает ключ карту и входит в квартиру, стряхивает туфли.        — Во-первых, ты видела время? — Командующая выходит в прихожую, скрестив руки на груди. — Во-вторых, еще один прогул и тебя отчислят. Почему ты продолжаешь прогуливать? Может хватит уже жалеть себя? Твоя синхронизация падает, я уже начинаю думать, что зря не обменяла тебя на псевдопилота!       Разбитому, разломанного, почерневшему миру Пятой уже ничего не страшно, слова проходят по касательной, слегка царапают душу, оставляют еле заметный, но кровоточащий след. И она ничего не говорит, кидает короткий болезненный взгляд, чужой и усталый, проходит мимо, не пытается оправдываться, просить понимания, теплоты.       Он мертв.       Все это время он был мертв.       Ей бы плакать, выть, трястись от слез и боли, сжиматься и причитать, да ни времени, ни сил, ни возможности. Она пуста, закончилась.        — Я вообще-то с тобой говорю! Или ты уже теперь совсем обнаглела?! — проходит за пилотом, смотрит пристально, но не понимает до конца; ей бы остановиться, прекратить, услышать, увидеть, задать другие вопросы. Пятая на ее глазах затухает, рассыпается высохшим гербарием.        — Пятая! Я с тобой говорю! Что с тобой?       — Пусть отчисляют, — мямлит застывшая посередь гостиной девушка, не оборачивается, не поднимает головы.        — Что?       Повторяет. Слова полые внутри, ничего не значащие, падают на пол беззвучно, не находят отражения.        — Да что за отношение к жизни такое?! — вскипает Магдалина, делает шаг вперед. Не так нужно вести себя, не так.        — Я не хочу больше эту жизнь.       — Потому что ты ни черта не делаешь! Ты думаешь только о себе, о своей… — продолжает, бьет, хлещет словами, примешивает Теккери, создает безумный, безвкусный коктейль глупости и грубости, совсем не пытается посмотреть вглубь. Слова типичные, старые, прожжённые, так говорят все взрослые, не задумываясь, на каком-то автопилоте — все проблемы от безделья, никаких чувств, ты все придумала, тебе не из-за чего страдать.       Пятая не дослушивает, исчезает черноволосым вихрем, стучит дверью, беснуется взаперти. Командующая остывает моментально, не продолжает, уходит в кухню и делает себе чай. Тяжесть под сердцем увеличивается, кочевряжится, напоминает о себе, покалывает и ершится. С чего все началось во сне?       Ставит чашку в раковину, заливает водой и медленно выходит в гостиную. В квартире кажется холодно, непривычно и проникающе под кожу, до стучащей, ворочающейся внутри паники, склизкого предчувствия неотвратимости.        — Послушай, Ев, — аккуратно стучит в дверь комнаты пилота, глотает холодный ком. — Я перегнула палку в словах. В общем... — открывает дверь, — извини меня... — колючая проволока, острая удавка пережимает желудок, вонзается в него остриями, почти заставляет вскрикнуть от отчаяния, всплывают слова, звучат голосом Пятой в голове: "Я не хочу больше эту жизнь".        — Черт подери! — Не думает, вылетает из квартиры, схватив ключи от машины и телефон, бежит вниз по лестнице, не в силах смотреть на мерцающие цифры над кабиной лифта, отсчитывающие словно последние секунды, звонит Пятой, слушает длинные протяжные гудки, но так и не получает соединения. Уже на улице проверяет телефон по GPS — девушка движется в сторону моста. Того самого, с которого сбросилась Анжела.        — Господи, только не это, — колотит хрупкими запястьями по рулю, бесится, беснуется, хоть и знает — здесь некого винить кроме себя. Слегка успокоившись вжимает педаль газа в пол, рвет со страшным скрежетом и свистом машину с места, совсем не бережет двигатель и шины.       Если она не успеет? Если...       Вызывает двух сотрудников к мосту, коротко, железно, строго, приказ за приказом. А сама внутри надеется только на одно: пусть она просто ошиблась. Точка, отмеченная на карте, добирается до моста, мерцает, переливается салатовым.       Замирает на мосту, все так же мигает.       Фарбе не успеет въехать на мост, слишком долго придется объезжать — развязка для автомобилей отвратительная, потому бросает машину на дороге под мостом, той самой. Открывает дверь, потом не помнит, захлопнула ли ее, выбегает из машины и смотрит вверх, на подсвеченную фонарями фигуру; кричит, сипит, просит, умоляет остановиться, но понимает, что ее не видно, не слышно с такого расстояния при ветре, уносящем слова вдаль, топя, разматывая, разбалтывая их. Верит в мистику, прямо сейчас, верит в свои силы, возможности, срывается с места и бежит — должна, успеет, поднимется, пересечет половину моста, остановит, прижмет к себе.       Ева не думает, не осознается, в темноте города, прожжённого, пропахшего автомобильными выхлопами, останками Ангелов, химикатами, вцепляется в перила моста. Боль, что росла в ней, новостями о Шарпе вскормлена до огромных размеров. Ничего не осталось. Бессмыслица какая-то. Командующая ее ненавидит из-за той ночи с Теккери, презирает. Во всем плохая. И эта жизнь... Она просто больше не имеет смысла. Спасать мир?        ...зря не обменяла тебя на псевдопилота...       Больше нет смысла ни в чем. Это не попытка умереть, это побег от бессмыслицы. Это страх остаться ни с чем. В ней нет того отчаяния и желания именно смерти, в ней нет грусти, а только седая, усталая боль, плоская, пришибленная, ноющая, совсем уже не острая, родная, но слишком осточертевшая.       Действует словно в тумане, в наваждении, не анализирует, просто выскальзывает из квартиры, сунув мобильник в карман — зачем? — оплачивает автобус, доезжает до ближайшей остановки и поднимается на мост.       Что думала Анж, когда перекидывала ногу?       Всматривается вниз, понимает, вот здесь осознает, что прыгать нужно на дорогу, не в воду, повторить за Анжелой, покончить со всем раз и навсегда. Внизу светят фары, черная машина останавливается почти у воды, выдирает светом опоры моста. Кому-то пришло в голову искупаться в этой воде или порыбачить? Может, выбросить тело, как поступили с Шарпом?       Перебрасывает вторую ногу, отвлекается на сигнал клаксона, проезжающей по мосту одинокой машины, теряет равновесие, все опоры, нога скользит по невесть почему влажной поверхности, слезы застилают глаза, фонари сливают огни, слепляют их в неаккуратный первый блин; город делает кульбит, встает с ног на голову, небо становится землей, а мост так вообще оказывается где-то слева, покосившийся, кривой. Она прыгает, скорее падает, соскальзывает, не там, не так, ничего не просчитав.       Раскрывает глаза и видит, как летит прочь от неба, от света, куда-то то ли вверх, то ли в бок, то ли вообще между, к воде или асфальту — не разберешь, — к темному пятну, а потом снова к небу, к свету, и вновь вниз, камнем.       Миг отчаяния и крик. Командующая замирает, потом бежит к воде, засыпая в ботинки грязный пыльный песок. Служебная машина останавливается, паркуется точно позади ее джипа; она машет руками, не помня себя орет, разрывается, показывает на воду, дрожит, трясется, выворачивается наизнанку, в бессилии скрипит зубами. И ей бы броситься в воду, да понимает, что себя-то на плаву не удержит, не то, чтобы кого-то вытащить. Остается метаться на берегу, не находить себе места, уже не кричать — горло содрано, приказы отданы, — а ждать.       Несколько долгих минут на берегу. Она нервно ходит туда-сюда, постоянно вглядываясь в темную гладь. Не хочет думать, что будет, если девчонку не спасут, если она мертва. Не пропускает эту мысль, тушит, не дает даже на секунду вспыхнуть, выставляет железные блоки, титановые двери — не пройдешь, девчонка жива.       Один из мужчин вытаскивает Пятую из воды, обтекает и фыркает, кладет бездыханное тело на песок, пачкает одежду и волосы. Магдалина подбегает к ней, падает на колени, трясется как осиновый лист, бегает глазами, не понимает, с чего начать.       Пожалуйста, только бы жива! Господи!        — Командующая, я не помню ничего из ПМП при утоплении, — похлопывает ладонью по рукавам рубашки, сгоняя воду.       Фарбе двумя пальцами прощупывает пульс, закрывает глаза, не слушает сотрудника, молится, боится спутать свое бешеное сердце с пульсацией в теле девушки. Выдыхает, приказывает принести из ее машины плед — давно забранный из химчистки, но до сих пор не поселившийся в антресоли, на своем месте. Почти плачет, не обнаружив пульса, но собирает себя в единое целое, гонит чертовы мысли, злобные, хитрые языки зла; делает сердечно-легочную реанимацию. Позволяет остаться только одной мысли — она сделает все, если девчонка выживет. Все, что угодно. Только бы... Пятая начинает кашлять. Магдалина отстраняется и перекладывает ее на бок, становится чуть легче, ей протягивают плед.        — Вызвать неотложку? — участливо интересуется мужчина, кладя плед рядом с Командующей. Такое чувство, что какой-то умственно отсталый. Совсем не волнуется, как будто каждый день людей из речек при смерти достает. И она простреливает его взглядом, тонущем в темноте берега и безразличии сотрудника.        — Не нужно никого, — скрепя сердце, говорит Командующая. Если история станет известна, ей конец. Пятая сама приподнимается, сплевывая воду.        — Уезжайте, все хорошо, я заберу ее. И... — поднимает на него глаза. — Никому ни слова.        — Да я понял, понял. Марку тоже передам. Бывайте! — махнув рукой, уходит к своей машине. Слышатся разговоры на каком-то другом языке, смех, от которого Фарбе сводит зубы и горло. Ее колотит, скручивает по спирали, не оставляет никаких сил и возможностей сдерживать и контролировать себя; плачет, беззвучно, тихо, просто заливается слезами, обжигающими кожу, почти не дающими расслабления, но это хоть какой-то выход накопившихся эмоций.        — Речка отстой, — отплевавшись и вдохнув нормально, говорит Пятая. — Угораздило же, черт подери, рухнуть в нее, — скребет пальцами по песку, кое-как садится и еще раз сплевывает тошнотворный привкус тухлой рыбы, алкогольной рвоты и фекалий. Покореженный мозг зачем-то выдает ей видение толпы алкоголиков с рыбой, которые пьют, блюют и испражняются в реку, создают ее.       Испугалась. Когда окончательно поняла, что пути назад нет и, в целом, ее проблема была не такой глобальной в сравнении с тем, что она бесповоротно летит с моста, испугалась. Умирать не страшно, когда ты там, наверху, а когда вот-вот что-то произойдет, накатывает панический страх. Кульбиты, крутящийся мир, не позволяют распознать, куда и как она падает. Умрет или сильно расшибется? Тело само группируется, и она входит в воду прижав колени к груди. Достаточно неприятный удар, она вскрикивает, в этот момент вода попадает в нос и рот, хочется выплыть, но почему-то не достает сил. Она цепляется за что-то на дне и не может оторваться. Вода заполняет ее полностью, как LCL, только вода не проводит кислород. В голове шумит и мутнеет, грязная, прогорклая вода вливается в сознание, мешает и путает его.        Приходит в себя постепенно. Сначала видит мутные очертания чьей-то головы подле себя, кто-то зажимает ей нос и давит на грудь. Прикосновение к губам? Девушка облизывается и чувствует плесневый привкус речки, снова плюется, отбрасывает мокрые, перепачканные в песке волосы назад.        — Как ты? — тихим испуганным голосом спрашивает Командующая. Каким-то невообразимым образом у нее получается собрать мысли в слова, задать вопрос, различить очертания.       Пятая вздрагивает и наконец учится видеть не только пятно песка перед собой. Восстанавливает концентрацию, поражается тому, что Командующая здесь, что они вообще сидят на берегу, в грязном песке. Как она здесь оказалась? Приехала спасать? Отчего? Внимательнее вглядывается в лицо, глаза уже привыкли к темноте, чуть изгоняемой фонарями на мосту и далеким светом фар, остановившейся еще тогда машины. Поворачивает голову — джип Фарбе, — снова переводит взгляд на нее, на заплаканное лицо.        — Как человек, побывавший в отвратительно гадкой речке, — констатирует Пятая. Командующая притягивает ее к себе и крепко обнимает, вцепляется пальцами в мокрую одежду, перебирает снова и снова, жмется.        — Прости, прости, прости, — повторяет сквозь слезы, плачет в шею, жжет кожу сбивчивым дыханием, испуганной, разодранной душой, выпотрошенным собственноручно сердцем. Сломалась, выбилась, кончилась, натворила то, что не исправить. Разжимает пальцы, чуть отстраняется, медленно отползает, подтягивает плед и кое-как набрасывает на трясущуюся от холода, нервов Пятую, неаккуратно заворачивает, — у самой ни сил, ни ловкости, пальцы сводит судорогой, бешеное разодранное сердце качает кровь в четыре раза быстрее, чем нужно.        — Ком... — Ева пытается осознать происходящее, разглядеть, понять, услышать то, что внутри. — Почему вы тут?        — Как почему... — но слова почти нельзя различить, она говорит сквозь рыдания, буквально захлебывается слезами. Нет сил, она настолько испугалась, что даже понимание, что нужно вставать и ехать домой, что нужно убедиться в целостности Пятой, не помогает сдержать эмоции. Скрючивается, рыдает уже в голос, воет, кричит, не может остановиться.        — Командующая... Что с вами? — высвободив руки из-под пледа, Пятая обнимает рыдающую женщину. — Перестаньте... Это... Почему вы так испугались? Я думала... — "вам все равно", но, конечно не договаривает. Люди, которым все равно, не срываются вот так, не ломаются на глазах, не воют измученным волком, не задыхаются на каждом слове, развалившемся на звуки-хрипы, непонятные слоги.       — Перестаньте! — Ева встряхивает ее, крепко держит за плечи, не позволяет окончательно рассыпаться.        — Проси, что хочешь, что хочешь делай со мной, — сквозь слезы говорит Магдалина, жмет пальцы, крутит их, пытаясь стянуться, сложиться в саму себя, стать той самой точкой на карте, а лучше вообще ничем, облизывает губы, глотает слоги вместе с воздухом и слезами, но все-таки может выдать что-то членораздельное, что Еве удается услышать. — Хочешь, избей меня, но никогда так не делай... не повторяй этого...        — Почему я должна вас бить? Успокойтесь, пожалуйста, — отпускает плечи, аккуратно, как раненую поврежденную птичку, помещает лицо Фарбе в свои ладони, чуть приподнимает, стараясь заглянуть в глаза, найти ответы. — Что сделать, чтобы вам стало легче? — пристально смотрит, но не видит ничего кроме слез и темноты. Скользит пальцами по щеке, нежно, бережно, прикасается к подбородку, оставляет небольшие песочные следы, прилипающие песчинки к влажной коже, снимает с нее очки и кладет их рядом.        — Предупреждаю в последний раз: успокойтесь, — серьезно произносит эти слова, но Командующая продолжает плакать и говорить какую-то чушь, но не шевелится, не вырывается из совсем некрепких пальцев. Ева целует ее в губы, холодные, дрожащие, испуганные, вымученные; погружает их в тишину поцелуя, улавливает треск и шуршание шин по асфальту — кто-то едет по мосту. Отстраняется, давая и себе, и ей возможность вдохнуть ночной воздух прогорклого города.        — Продолжите, я снова это сделаю. Я не знаю, как еще вас успокоить, — а потом, не дождавшись реакции, целует снова. Уже более глубоко и продолжительно. Командующая не отстраняется, не отталкивает. Ева обнимает ее и прижимает ближе к себе, согревает ее губы своими.        — Так лучше? — чуть отдалившись, спрашивает она, внимательно рассматривает лицо, ищет подсказки.        — Зачем ты... — задыхаясь от заложенного носа и поцелуя сквозь слезы, спрашивает Магдалина, отводит взгляд, не может посмотреть в глаза, в лицо.        — Затем, — улыбается Пятая. — Вам легче или продолжим? — спрашивает задорно, с некоторой задиристостью, проводит ладонью по предплечью.        — Ты сумасшедшая... — переводя дыхание, говорит Командующая. С трудом встает и подбирает очки. Девушка смотрит снизу-вверх, чувствует, как ноет отсиженная нога.        — Зато это возымело эффект, я боялась, что с вами какой-нибудь припадок случится.        — Опять ты меня спасаешь... Пойдем в машину, ты замерзнешь, — она протягивает руку Пятой, но та встает сама, придерживая плед, который стал тяжелее, напитавшись влаги.        — Это вы меня спасли... — вздыхает девушка, переставляя ватные, затекшие ноги, путаясь в песке, булькая промокшими кроссовками.        — Я плохо плаваю, не я вытащила тебя из воды, — медленно идя к машине, говорит Командующая. Двери не заперты, но все-таки закрыты, они садятся на передние сиденья. Ева сбрасывает мокрый плед и отправляет его за спинку кресла. Магдалина заводит двигатель и включает печку.        — Сейчас отогреешься, — руки дрожат. Шикинами внимательно наблюдает; в машине пахнет парфюмом, теплом и пылью.        — Вы вести-то сможете? — уточняет она.        — Куда ж я денусь, — грустно улыбается Магдалина и сдает назад, через плечо смотрит в стекло, но, на самом деле, почти ничего не видит, в голове пульсирует, разливается вперемешку адреналин и кортизол. — Прости меня за те слова... Прости, что я снова перегнула палку, — чувствует, что сейчас снова вот-вот расплачется и отпускает педаль газа. Машина дергается и останавливается, наискось перекрыв полосу движения в сторону по течению реки.        — Ком...        — Я полагаю, ты ненавидишь меня после всего, — слезы капают на руль. — И я опять спохватилась поздно. И чуть...        — Успокойтесь, не надо. Я вас не ненавижу. Нет, я вижу, как вам плохо, я понимаю и... — Пятая подается вбок, почти совсем вплотную к Командующей, прикасается к плечу.        — И это тоже чересчур... Что вообще происходит со мной... — она поднимает очки на голову и, закрыв лицо руками, рыдает. Девушка медленно поглаживает, свободной рукой, почти не прикладывая усилий, убирает от лица руки Командующей, наклоняется вперед и снова целует; мокрые волосы прилипают ко лбу, но она не пытается их убрать, водит ладонью по предплечью Командующей, другой рукой некрепко держит ее трясущиеся руки и целует, целует, целует. Не может и не хочет сдерживать свой порыв. Для Евы важно сейчас только одно, — плевать на все остальное, — чтобы Магдалина перестала плакать, перестала трепать, разрывать свое сердце, успокоилась, пусть стала бы обратно Железной Леди, но только не так, не заходилась болезненным страшным плачем, не мучилась настолько сильно. И теперь понимает, что ей куда больнее и страшнее видеть Лину такой; пусть унижает, игнорирует, бьет словами, но не рыдает вот так.        — Перестаньте плакать, — шепчет в губы почти не разрывая поцелуя, продолжая, — перестаньте, все кончено. Все хорошо.        На один из поцелуев Командующая отвечает, тянется к девушке, выдыхает, пригревается, чуть успокаивается. То ли она забывается, то ли ей нравится, потому Ева не останавливается, продолжает, целует более страстно, красиво, сама вся содрогается от волнения — никогда так близко они не были, никогда Ева не заходила так далеко. Ради этого стоило чуть не умереть.       Командующая отстраняется. Еве приходится сесть нормально, машина резко трогается, и они молча едут домой.        — Ком, выключите печку. Здесь как в сауне. Мне правда уже совсем не холодно, — стягивая кроссовок и выливая из него воду прямо на коврик в автомобиле, Ева неловко прячет лужу второй ногой и надевает обувь обратно. Со вторым экспериментировать не будет. Поглядывает на Командующую. Та смотрит только на дорогу и очень сосредоточенно. В машине тихо и душно и Пятая берет на себя смелость включить радио, тянется к панели, нажимает кнопку и по салону растекается песенка на незнакомом языке. Командующая ничего на это не говорит, не комментирует, даже, кажется, не опускает взгляд, только выключает печку, аккуратно, — что удивляет Пятую, — поворачивает и останавливается на светофоре. Впереди небольшой фургон пиццерии. В такой час развозят заказы?       Домой поднимаются молча, в ярком свете кабины лифта девушка старается не смотреть, словно свет разгонит то тонкое и незримое, что появилось между ними.       В квартире горит свет. Ева поначалу удивляется, а потом понимает, что Командующая уходила второпях.       — Как ты? — несколько боязливо спрашивает Магдалина, когда Ева возвращается из душа. Сидит в кухне за столом, в пол-оборота с пустым стаканом на столе.        — Смыть с себя речку вонялку бесценно! — улыбается она, встряхивая чистые волосы. Несколько секунд обе молчат, смотря друг на друга.        — То, что было в машине... — произносит Командующая.        — Секрет, о котором мы никому не скажем. Но если вы хотите продолжения, то... — Ева лукаво улыбается, вытягивается вперед, словно изгибается, удлиняется. Ей бы шутить, играть, целовать, но не обсуждать произошедшее, не вспоминать заплаканного лица, хоть и красные глаза, и опухшие щеки все еще напоминают об этом.        — Ой, иди ты спать! — отмахивается Магдалина, кажется, краснеет, но после слез ее лицо и без того ненормального оттенка.       Ева и вправду устала так, что как только головой касается подушки, засыпает.        Командующая насыпает на ладонь несколько таблеток и выпивает их. Не хочется даже думать, что было бы, если...       Наскоро принимает душ, поражается огромному количеству песка, высыпающемуся из волос, — видимо с рук Пятой, когда та обнимала, — падает на татами и закрывает глаза. Впервые за все это время по-настоящему испытывает облегчение. Пятая слишком понимающая, нежная, теплая, вечно спасающая. Зачем она делает так? Зачем она подходит настолько близко? За столько времени не поняла, не уяснила, не увидела простого факта — Магдалина губит всех, кто рядом с ней, искажает, портит, уничтожает? Зачем, черт подери, впивается губами, целует настолько красочно, словно до безумия любит?! Для нее ведь нет разницы: мужчина, женщина, поцелуй или секс? После той истории с изнасилованиями в ней все сломалось, переменилось. Это лишь способ коммуникации, а не проявление любви. Сжимает одеяло. Не может же девчонка, в конце концов, любить ее? Никто не может; таких, как она не любят, используют, хотят трахнуть — мужчины, — но не любят. Переворачивается на бок, обнимает одеяло, сжимает его ногами. К чему все это? Просто способ успокоить? И какого черта сама же поддалась, ответила, поцеловала?! Еще с того вечера на лавке, после свадьбы Киосаки, — и ведь отложилось так ярко! — помнит нежность губ девчонки. Генри был не таким, бывший муж тоже так не целовал. Но она девушка. Сломанная, перебитая, потрепанная, вымазанная в мазуте, не умеющая летать птичка, ищущая нежности. Ведь она спала с Шарпом, с Теккери, бог знает еще с кем просто, чтобы не чувствовать одиночества. Сжимает бедра, чуть вытягивается, натягивает одеяло. Она их целовала так же? Вздрагивает. Ревность? Распахивает глаза, рассматривает темноту, нижний ящик комода. Чертов поцелуй, хулиганская девчонка! Но ведь ей, — прижимает одеяло к груди, не расслабляет ноги, — понравилось. Значит ли это, что она ощущает какое-то влечение к девочке? Она в принципе никогда ничего подобного не испытывала к женщинам, не подозревала и не думала, что нечто такое может прокрасться в ее жизнь, ворваться ураганом, всполохом черных волос и синих глаз; всегда считала гомосексуализм отдельным от себя, далеким. Где-то в литературе, в кино, в сплетнях третьих лиц и разговорах, но не в себе, не рядом с собой, не отвечая на поцелуй девчонки. Сдавливает одеяло, чувствует приятное тепло внизу, сбивает дыхание, тут же осознает, отбрасывает его, резко садится и жадно глотает воздух. Что, черт возьми, с ней случилось?! Бред, ерунда, обычная реакция организма на сильный стресс. Встает, проходит в кухню, наливает воды. Между ними ничего быть не может, ни в каком формате. Огромная разница в возрасте, они одного пола, Пятая ее подчиненная, возможно она… с Теккери. Для нее все эти поцелуи и действия ничего не значат. А Магдалина придает слишком большое значение всему этому. Можно же просто… дружить? Или лучше все оставить как есть, не позволить себе перейти черту.