[Не] больно

Толком не видно нам чёрного в чёрной комнате, Хоть вор, а хоть и прокурор – не поймать Только тенью вместо глаз Он выдаёт себя, но не раз на раз И это будто в холод зуб на зуб Не попал, и вот уже ты труп И кто-то смотрит прямо в окно с холма Скоро город вскроет тьма

      Теккери буквально поселяется в пекинском Нерв: с восьми утра и до девяти вечера проводит в Институте, чем изрядно раздражает Ёлову, так и не понявшую, почему Командующая позволила ему хозяйничать уже неделю в ее, Ёловой, исследовательском отделе, проводить эксперименты и откровенно издеваться над ее отделом? За происходящим «сериалом», — Теккери ловко выуживает секреты у людей, использует их, создавая ситуации выхода из зоны комфорта, — с интересом, ставками и попкорном наблюдает отдел планирования и отдел безопасности. Кенске Киосаки принимает ставки и распределяет выигрышные деньги. За неделю, что Джон в Нерв, разругались три пары, одни на грани развода, выяснились тайные интрижки трехлетней давности и были скреплены два союза, где каждый любил, но не находил слов признаться. Теккери как великий режиссер или кукловод — с помощью слов и простых действий ставил свои сценарии, — на спор с тем же Кенске сделал так, что девушка из исследовательского все-таки сходила на свидание с парнем из отдела безопасности, после чего тот, получив желаемое, жестко ее осадил при всех.       — Ты сюда играть приехал или по делу? — белоснежный халат шуршит рядом с мужчиной, голос Раисы презрительный, недовольный, слегка шипящий. — Ты слишком жесток. Чиу и Джан-Шу давно были в браке и расстались из-за тебя. Тебе самому-то не стыдно? Или стыд давно уже протрахан?       Коридор узкий и пустой, между секциями лабораторий.       — Во-первых, — сладко говорит Джон, останавливаясь и цепко беря за руку руководителя исследовательского отдела, тонко и прочно, не позволяя сбежать, не переходя границу, — я и толики того, что умею не применял. Нельзя разрушить брак людей, у которых в нем все нормально. Во-вторых, — делает два шага к женщине, сокращает расстояние между ними до минимума, смотрит в строгие холодные глаза внимательно и мягко, — ты хочешь секса со мной?       — Вот еще! — вырвав руку, хрипит Раиса и закашливается. — У меня сотрудники из-за тебя работать нормально не могут! А ты мне противен и неинтересен!       — Был бы неинтересен, — чуть запрокинув голову, словно разговор его совсем не волнует, говорит Теккери, — ты бы так ревностно не относилась к тому, с кем, когда и как я сплю. Ты же и к девочке меня ревнуешь.       — У Евы тяжелое прошлое, еще тебя не хватало в этой истории!       — Тебя так бесит быть на вторых ролях? — ухмыляется он. — Девочка все равно верна Командующей, а не тебе или мне; я сплю с кем угодно, но не с тобой, место в токийском Нерв получила Акаги младшая. Я вижу, что ты меня не любишь, но тебя уязвляет, что я не остался влюблен в тебя и не сокрушаюсь по поводу нашего расставания. И, наконец, тебя раздражает, что Командующая что-то доверила мне не сказав тебе. Ты еще скажи, что ты ревнуешь меня к ней.       — Иди к черту!       — Рая, — кричит он ей вслед, — чтобы быть для кого-то самым главным в жизни, нужно для самой себя стать таковой, или безоговорочно, даже не задумываясь о чем-то еще, служить кому-то! — и смеется: ярко, без издевки, по-доброму. — Ты слишком сильно хочешь, — продолжает он уже себе под нос, — быть как Фарбе, но не представляешь, что с ней происходит на самом деле.       Изучает Пятый Евангелион вдоль и поперек, проводит ряд тестов, анализирует данные, меняет параметры запуска и ничего не находит. С модулем все в порядке, он не заражен. Синхротесты девочка проходит отлично, ни разу не жалуется, если испытывает дискомфорт, отчитывается четко и кратко.       Каждый вечер заходит в кабинет Магдалины, и они проводят не один час за разговорами; с удовольствием подмечает, что Фарбе раскрывается ему все больше, хоть и крайне осторожно, случайно что-то роняя, позволяя разговору перетечь в личное русло. Между ними появляется незримое доверие.        — Один из моих шпионов на базе в Токио-3 сегодня днем прислал мне интересные данные. Если желаете, взгляните завтра, — прислоняется спиной к столу с кулером все еще никак не привыкнув к вечному мраку кабинета. — Псевдопилот, что используется в Японии это клоны Первого Дитя.       — Клоны человека? Разве такое возможно? — Фарбе щелкает мышкой, открывая файлы, чтобы быстро пробежаться глазами, рядом с ней стоит чашка горячего ароматного чая, наполняющая кабинет едва уловимым запахом бергамота.        — Думаю, что Аянами Рей не человек, — Теккери отходит от стола и медленно проходит по кабинету, продолжая говорить: — Нет никаких данных о том, кто она и, кто ее родители. Она якобы появляется в отчете Мардук, но мы же с вами понимаем, что Мардук не существует. Девочка, у которой нет прошлого, нет будущего. Девочка, которая должна была умереть уже несколько раз, все еще жива? Там же, — трясет рукой, показывая на компьютер, — содержится информация о случае полного уничтожения Евы 00 во время битвы с Ангелом. Мы же знаем, что пилот бы не успел эвакуировать, а если успел, значит исчезло АТ-поле и Ангел бы не погиб. Получается, что хотя бы раз, Аянами должна была умереть.        — Мне показалось, что Первое дитя очень похожа на Юи Икари, — произносит Командующая, болтая в чашке чай. — Может ли она быть… — задумывается, подбирая слово, — не то, чтобы клоном, но какой-то копией, попыткой воссоздать Юи? Тогда и слухи про слишком близкие отношения между Аянами и Командующим Икари имеют под собой основания.        — Это понимают люди, знакомые с Юи. Вы были знакомы с ней?        — Да, какое-то время, — вздыхает Магдалина. — Я так и не сблизилась с ней, хотя, вероятно, стоило. Возможно это позволило бы избежать трагедии. Знаешь, Джон, — она первая переступает черту субординации, поднимает глаза на мужчину, — мне кажется, она хотела не смерти.        — Так она и обрела вечную жизнь в Еве 01.        — Единственном модуле, созданном на подобии Лилит, — говорит она. Только знает и умалчивает, что не единственном, что в Англии и в Китае еще проводились эксперименты по созданию. И оба провалились. Ее проект слишком болезненно.        — Ковчеге человечества, — заканчивает Теккери, замирая с другой стороны рабочего стола Командующей и глядя ей прямо в глаза. — Комитет все еще пристально следит за тобой?        — Полагаю, что, да. Но уже вмешалось правительство и становится легче. Они не смогли найти, к чему придраться. Благодаря Пятой...        — Ты все еще называешь ее по номеру? Я думал, у вас более тесные отношения.       — Я привыкла так. Дома, конечно, называю ее по имени. Я не хочу, чтобы кто-то что-то подозревал. Пока они думают, что могут переманить Пятую на свою сторону, мне спокойнее, потому что она со мной. Надеюсь она...        — Прекрати бояться всего. Если не будешь отталкивать, ничего не случится.

***

      Ева прячется за углом, проклиная слишком солнечную и яркую погоду, не позволяющую скрываться в тумане или мгле дождя. Прислоняется спиной к стене одного из домов, считает до пяти и быстро выглядывает — рыжий наглец идет не оборачиваясь, — снова считает до пяти и быстро проскальзывает к следующему, но теперь уже одноэтажному домику. Этот район ей почти не знаком, сама никогда здесь не была, только в Евангелионе. Один из бедных, с полу рассыпавшимися домами, выбитыми окнами, кое-где заколоченными фанерами, грязными, изрисованными граффити досками и просто заклеенные полиэтиленовой пленкой. Здесь пахнет мочой и мусором.       Рыжий не прекращает свои попытки, собирает информацию, снует с фотоаппаратом везде и всюду. Он ли сфотографировал тогда их с Командующей? Ей хочется проследить за ним, узнать его тайны, нанимателей, выяснить хоть что-то, что поможет избавиться от него.       Она несколько дней бродит за ним, замечает, что он часто общается с некоторыми сотрудниками, кажется, даже как-то дружески. Потому сегодня она решается пропустить весь школьный день и проследить путь наглеца от и до. След приводит ее в этот район, к грязным, плохо пахнущим домам, к странным людям, сидящим на ступеньках и молчаливо наблюдающим за отсутствующей жизнью улицы. Они не пьют, не разговаривают, не смотрят что-то по своим смартфонам, просто сидят, словно укуренные (может так и есть) и смотрят на улицу.       Рыжий скрывается в одном из подъездов последнего дома перед обрывом; Шикинами прячет волосы под уродливую синюю шапку, надевает темные очки и спешит за ним. Только в шпионских фильмах людей, одетых странно, никто не замечает. Но девушке кажется, что именно странность типична для этого места.       В подъезде спертый сырой воздух, наполненный плесенью и старостью. Ева слышит, как скрипит железная дверь; медленно поднимается по лестнице, стараясь дышать ровно, не позволить страху разлиться по телу, заставить ее слышать меньше. На каждом этаже по три квартиры, у каждой из них деревянные или вовсе отсутствующие двери, только на третьем этаже обнаруживается незапертая покрытая слоем грязи и ржавчины железная дверь. Из квартиры пробивается полоска света и Пятая замирает, стараясь рассмотреть хоть что-то. В узком коридорчике, мужчина с сигаретой в зубах, — Ева всматривается, его лицо кажется знакомым, — передает рыжему папку с бумагами. Полные щеки, клок волос, что стоит вправо, — анализирует, — если на него наложить белый халат, то это Хи Ченг — сотрудник отдела В, занимающегося разработкой оружия для Евангелионов. Однажды, от нечего делать, Ева согласилась с ним говорить, решив, что это ему нужно для работы. Рассказывала про впечатления в модуле, про то, как бы ей было удобно использовать оружие.       Хи Ченг, значит. Насколько он значим для Нерв? Какую информацию передает рыжему?       Отходит от двери, глубоко вдыхает и тут же хочет сплюнуть.       Напасть на рыжего? Он настолько идиот, что это не составит труда. Забрать бумаги, дать ему в пах и убежать.       Спускается на первый этаж и выбирается на улицу; чертово солнце высвечивает ее на сером асфальте, среди серо-зеленых стен.       Бродит долго, кажется, что невыносимо долго, пока рыжий, наконец, не показывает из подъезда. Девушка снова плетется за ним, улучая момент нападения и, когда решается, слышит командирский тон:       — Шикинами Ева! — и щелчок предохранителя. Рыжий тоже оборачивается, испуганным и непонимающим взглядом мечется от девушки в синей шапке и джинсовом комбинезоне к мужчине в черном и черной маске с прорезями для глаз, наставившем пистолет.       Мир перед глазами покачивается и обрывается, черной и жгучей лавиной падает вниз, погребает, уничтожает под собой всю спесь, уверенность и правильность поступков.       — Ты зашла слишком далеко, — голос режет пространство, проникает в голову, связывает тугими цепями, не позволяет двинуться с места. — Следить и вынюхивать у тебя нет никакого права, шавка. Ты всего лишь пилот. Еще раз, — мужчина делает два шага вперед, а Ева все так же не может двинуться; рыжий со вздохом и каким-то цыканьем, похожем на чавканье уходит прочь, унося с собой и секреты, и глупости юношеского максимализма, оставляя ее наедине с ее ошибками, — тебя увижу вне твоего маршрута следования: дом-школа-Нерв или узнаю, что ты кого-то расспрашиваешь, я убью твою Командующую. Ты же ради нее вынюхиваешь? — в голосе звучит усмешка, пистолет опускается и ставится на предохранитель.       Пауза.       Недвижимая девушка вызывает у мужчины в маске недовольство:       — Пошла отсюда! — приказывает он, гремит своим голосом, заставляет слезы бежать, оставляя серые от туши дорожки на щеках. — Иначе, — складывает пальцы свободной руки пистолетом, — Паф! И Фарбе нет!       Но Шикинами не двигается, ее мир уничтожен, залит лавиной, засыпан черными хрупкими углями, что не укрывают, не спасают, не защищают.       Она не замечает, как он подходит, как грубо берет ее за руку, дергает, пытаясь вывести из ступора, повторяет свои приказы; щелкает раскладным ножом и проводит по щеке, повторяя путь слезинок, заставляя губы сильнее дрожать; сдергивает с нее шапку, рассыпая встрепанные чернильно-черные волосы по плечам.       — Красивая ты, — бросает на землю ее темные очки и давит. Хруст пластмассы кажется Еве хрустом собственных ребер, из-под которых вот-вот вынут трепыхающееся штопанное сердце, чтобы проткнуть его навсегда.       Нож скользит по предплечью, потом резко вонзается в бок, краешком, но больно, до крови, до прокусанной от неожиданности и отчаяния губы, кривящегося лица, расширенных зрачков и сжатых в кулак пальцев, продырявленной, окрашивающейся в алый, бежевой футболки. Он рисует на ее теле какой-то узор, предостережение, напоминание; прячет нож в один из многочисленных карманов брюк и толкает девушку с такой силой, что она отлетает, словно картонная, на метр и падает мешком на асфальт.       Содранные колени, локти и ладони саднят, она постоянно оглядывается; почти бежит, задыхаясь и несколько раз падая по неосторожности. Не решается позвонить Магдалине, понимает, что слов не найдет.       Несколько раз проверяет замок, скользит холодными влажными ладонями по двери, чуть толкает, прислоняется; ей кажется, что до сих пор преследуют, идут по пятам, выглядывают из-за угла, дышат на нее смрадом, гнилью, переваренными жизнями, скалят беззубые черные пасти, возводят дула. Забивается на диван, разодранная, раненая, растрепанная, пытается сморгнуть страшный сон, очнуться и узнать, что это все просто показалось. Но мир не оставляет в покое, вибрирует, пугает, рисует перед глазами образы, страшные картинки, разливает кроваво-черный: человек в маске подкрадывается сзади к Магдалине и почти неслышно стреляет, уперев глушитель ей в голову; рыжий забирается под машину и перерезает тормозной шланг; люди в форме…       Она узнает. Разозлится. Накажет. Прекратит, растопчет.       И Ева не знает, чего боится больше.        Магдалина возвращается в начале десятого, бросает ключи от машины на комод, сбрасывает туфли на каблуках и, поправляя волосы, входит в темную гостиную, щелкает выключателем.       — О, спишь уже, — весело говорит она, проходя в свою спальню и снимая по пути пиджак. Вдох-всхлип заставляет ее замереть, вслушаться и тут же вернуться. Не ошибается, не обманывается, сразу понимает — никакой это не сон.        — Эй, ты чего? — осторожно подходит. — Ева, что случилось? — опускается на краешек дивана. У нее щемит сердце, рука сама тянется к голове, ладонь аккуратно ложится на волосы.       — Простите, — повторяет снова и снова Пятая, пересохшими, потрескавшимися, прокусанными губами, шепчет, хрипит, говорит, но только одно слово.        — За что? Что случилось? — продолжая гладить, спрашивает Магдалина, утопает в вязком и холодном «простите», пугающем до исступления. Внутри что-то осыпается и горит в слабом похоронном костре, мучает, иссушает. — Перестань, расскажи мне, что случилось, я постараюсь помочь, Ева... — теребит за плечо, убирает прядь мокрых волос с лица, наклоняется совсем низко. — Скажи мне… Я же помогу. Что могло случиться, что заставляет тебя так плакать? Ты же у меня сильная, — в голове гудит и стучит, но не собственный страх; гоняет кровь быстрее, разбрасывает ее по телу, напоминает в каждой клеточке, что беспокоиться за кого-то она все еще умеет, настолько сильно, что сейчас сама кому угодно свернет шею за своего пилота. Ей бы узнать — кто посмел, разорвать его, разодрать, вытащить внутренности, выгравировать на костях всю ту боль, что он посмел причинить девочке. Она не хочет видеть Пятую такой — зареванной, измученной, напуганной, извиняющейся; наклоняется совсем близко. — Да скажи уже! — почти кричит на ухо, приказывает, пытается вырвать из головокружительного кошмара. Что-то внутри делает смертельный прыжок, дергает за ниточки, тянет на себя, от себя, вправо-влево, треплет как куклу на веревочках, не дает подумать, заставляет наклониться и поцеловать. Только так, — подсказывает ошалелый мозг, — можно излить напряжение внутри. И это действительно помогает, отрезвляет, заставляет молниеносно слететь с дивана, встать, выпрямиться и окончательно запутаться в реальности, чувствах, событиях, заблудиться в огромном темном лесу, где все ветви переплетены, корни перемешаны, вытащены на поверхность, не позволяя идти, двигаться, ориентироваться.       Что она, черт возьми, творит?! Что у нее в душе происходит?       Бешеное сердце марширует невпопад.        — Вы... — но Ева не находит нужных слов, проплаканными напряженными глазами еле различает силуэт. Ей все привиделось, показалось, стало иллюзией воспаленного, загнанного в клетку отчаяния мозга.       Командующая уходит в кухню, включает воду, набирает два стакана, выпивает один почти залпом, оставляет его на столе, с другим возвращается в гостиную и протягивает севшей, но не спустившей ноги с дивана, девушке. Всклоченной, прислоняющейся правым боком к спинке.        — Я совершила ужасную ошибку, я ослушалась, Командующая, вы мне не простите такого... — дрожащими руками принимая стакан, говорит Ева, делает два больших глотка, пытаясь успокоиться, найти опору, заставить враждебный мир перестать скалиться, ворочаться и мерцать болезненной серостью. Вода кажется соленой из-за слез, пропитавших всю девушку насквозь.       Встряхнувшаяся, опомнившаяся Магдалина в сотый раз корит себя за непонятный порыв, почти не смотрит на девочку.        — Я... Я узнала, что Хи Ченг из сектора В двойной агент, но никому не сказала. Решила, что сама хочу убедиться и меня там поймали... — всхлипывает, хоть слез в ней уже и не осталось, вообще, кажется, ничего не осталось, какой-то вакуум, пустота, отсутствие всего и одно огромное ничто; она говорит не сама, будто что-то отделилось и выговаривает слова за нее, а она просто пьет, глоток за глотком, чувствуя, как вода скользит по горлу вниз. — Они сказали, что убьют вас... Что это из-за меня... Что мне теперь делать? — решается, поднимает голову, фокусируется на глазах Магдалины. — Я так за вас боюсь, — говорит уже сама, почти снова срываясь в истерику. Командующая забирает у Пятой стакан, отставляет его на журнальный столик и садится рядом, обнимает, прижимает к себе, почти убаюкивает, изгоняет демонов, пытается убрать страх, излечить его своим присутствием.        — Я разберусь с этим. Не переживай, они солгали тебе. Просто так они не могут убить меня, — надеюсь, добавляет она про себя. — Я завтра передам это Теккери. И тебе выдам охрану. В Израиле начались волнения, Америка сбросила на них несколько N2 бомб. Франция решила вмешаться, Германия пока воздерживается. В мире начинается война. Не бойся, они просто пытались тебя запугать, — жмет к себе, греет нежным дыханием шею, вытягивает прячущуюся в страхе душу Пятой на поверхность. — Мы также под ударом, Китай давно в конфронтации с Америкой и, по-видимому, с Японией. Не бойся, все будет хорошо, — ведет рукой по предплечью, спускается на бок и ощущает что-то вязкое, горячее и пульсирующее. Немедленно отодвигается, заставляет Шикинами менять положение, поднять руку. Ева нехотя выполняет, но хочет одернуть, спрятаться, скрыть, не глядит в глаза, но чувствует, слышит реакцию, тяжелый вздох и причмокивание, впивается взглядом в крохотное, только что найденное, пятнышко крови на обивке дивана — еще один повод ее отчитать, — и ждет долгие секунды, наполненные шуршанием, выдвиганием ящиков, шагами.       — Почему, — аккуратно по периметру разрезая ткань в запекшейся крови, спрашивает Магдалина, — ты сразу не позвонила мне или Джону? Не пришла к Ёловой или хотя бы Миу? — смачивает чем-то вату и вытирает кожу; Пятая вздрагивает, но заставляет себя не дергаться, что-то холодное и влажное, шипяще щиплющее прикасается к ней, вызывает волну неприятных ощущений.       — Почему? — рассматривая рану, спрашивает Командующая, еще раз, потому что девушка так и не ответила, продолжая держаться глазами за пятно, осязая его всеми органами чувств, только бы…       — Потому что, — голос хрипит и иссыхает, — вы мне этого не простите. Я… Слишком боялась…       — Пятая, — вздыхает Командующая, вставая с дивана и собирая использованные ватные тампоны; сердце Евы леденеет, глаза колет и жжет, бесцветная жидкая соль снова бежит по щекам, устало и траурно.       — Я такой монстр, да? — печально уточняет Магдалина, уходя в ванную, не оборачивается, тяжелеет сердцем, душой, проглатывает забравшийся в горло ком.       — Нет! — затравленно кричит девушка, спускает затекшие ноги с дивана и хочет встать, но конечности дрожат и тут же наливаются свинцом, скользит ладонями по шершавому дивану, бессильно и бессмысленно.       — Сиди! — приказывает Фарбе, возвращаясь с пачкой пластырей и какой-то мазью. — Рана неглубокая. Кривой треугольник. Что он тебе сказал? Что значит все это? Ты запомнила его лицо? — снова садится рядом, лечит, заклеивает рану пластырем.       — Маска, — на выдохе произносит Пятая, стараясь перестать рыдать, шмыгает носом, — на нем была маска. Не знаю, что сказал, не помню, — голос ломается, соскальзывает и падает с обрыва, в глубокий каньон, рассыпается на множество глухих непрошенных звуков, затопленных в слезах. — Пожалуйста, — жалобно выдавливает из себя, поднимая глаза на вставшую Командующую, — не игнорируйте меня… И… Будьте осторожны. Мне охрана не нужна. А вам… — сжимает бледные пальцы в кулаки, втягивает голову в плечи, касается подбородком груди.       — Ева… — откладывает бумажки от пластыря и прочий мусор на журнальный столик, вновь оказывается рядом с девушкой и прижимает к себе, перебирает слипшиеся волосы, пытаясь будто расчесать их пальцами, но только еще больше запутывается. Девчонка кажется слишком хрупкой, разбитой и склеенной дешевым клеем, что расползется, не удержит при первом же давлении, потому она не давит, обнимает, гладит и спокойно, но уверенно говорит: — не рассказывай, не вспоминай, только не мучайся и не плачь. Все прошло, все хорошо. Я не буду тебя игнорировать, я с тобой, наоборот, слышишь? Не плачь, ладно? — целует в макушку.

***

      — Значит, ты не выполнила моего требования и продолжила свои расследования? — глаза Теккери в кабинете Командующей, в ее тусклом освещении только мониторов и подсветки клавиатуры, дьявольски и ужасающе блестят. Его силуэт в черном костюме кажется Пятой устрашающим, будто он чертов монстр из сказок, что сейчас проглотит ее.       Магдалина сидит за своим столом, смотрит поверх мониторов на слегка нервно расхаживающего по кабинету доктора и на сутулящуюся подчиненную, сидящую на стуле для посетителей, напротив нее.       — Ты думаешь, девочка, я просил тебя просто так никуда не вмешиваться? — мужчина замирает в метре от Пятой, склоняет голову и его лицо кажется высохшим, почти черепом, обтянутым сине-белой кожей, с каким-то лунным отблеском призрачного пугающего существа.        Теккери не отчитывает, нет, он разрезает пространство тонкими лезвиями слов, подсвечивает все ошибки, подчеркивает их алым цветом невидимой ручкой, выставляя окончательную оценку.       Неудовлетворительно.       И еще не зажившая после вчерашних страхов, проведшая ночь в кошмарах Ева снова шмыгает предательским носом, готовым вот-вот разлиться рекой слез-соплей.       — Джон, — Фарбе встает быстро и почти незаметно, что оба: и мужчина и девушка вздрагивают; обходит стол, — хватит. И без твоих нравоучений все ясно, — приближается к Еве, позволяет той, испуганной и замученной, впиться тонкими пальцами в полы пиджака. — Я прошу у тебя помощи, а не отчитывать нас.       Доктор в момент выпрямляется и усмехается, с любопытством и теперь игривостью рассматривая, как Магдалина прикасается к волосам девочки, не задумываясь перебирает их, позволяя той все крепче и крепче прижиматься, прикасаясь щекой к мягкой атласной белой блузке. И ведь совсем не боится, что Пятая запачкает ее косметикой. Соломенные кудри, приобретающие мистический отблеск в ее кабинете, создают вокруг нее ауру волшебства, сказочной феи, с точеной талией, подчеркнутой одеждой; без очков, оставленных на столе, она кажется совсем не собой, не лучше и не хуже, просто другой. Такой, какой ее Теккери никогда не видел, не подмечал. Теперь он видел ее совсем иную, измененную, пробужденную маленькой девчушкой с крошечным птичьем сердечком и бездонной пропастью внутри, через которую та бросает тоненькие мостики, балансирует на них как циркачка-акробатка и идет все дальше и дальше, рискуя в любую секунду сорваться вниз и разбиться навсегда.       Когда он увидел Шикинами впервые, почувствовал некую незримую, тонкую связь с ней, увидел в ней себя, того, семнадцатилетнего, по-дурацки влюбленного, измучившего самого себя, сносившего свою душу мальчишку. Только он никогда не был способен на нечто подобное. Прощупав несколько раз носком ботинка тонкое хлипкое дерево или опилки, из которых состояла узенькая дощечка, переброшенная через каньон, отступил назад, не сделал даже одного шага, не отошел на расстояние прыжка. Не рискнул.       Одно движение, еще один толчок, и она сорвется, рухнет вниз, разлетится на миллионы звонких, кровоточащих частей. Она не станет такой, как он, она либо не останется совсем, либо…