Глава 54. Проживать до дна
28 января 2022 г., 22:25
— ООН наращивает военную мощь, — Теккери закидывает ногу на ногу, чуть подтягивая штанину, удобнее располагается на стуле для посетителей в кабинете Командующей Фарбе. — Они готовятся к тому, что проект комплементации будут саботировать. Китай выходит из ООН, а, значит, и твоя база больше не будет под защитой. Постарайся за оставшееся время укрепить безопасность. И подготовься бежать. Подумай, что возможно забрать с собой и вывезти отсюда? Я помогу тебе. У меня хорошие связи с местными контрабандистами. Смогу обеспечить тебе тайный и относительно безопасный перевоз необходимого. Близ Токио-2 есть две наших базы. Полагаю, что они начнут Третий Удар у себя, поскольку и Первый и Второй Ангелы у них. Самое главное не потерять модуль и пилота, — едва заметно улыбается. — Еще я занимаюсь разработками новых батарей питания, которые должны увеличить мощность до часа. Большего при данных возможностях мы достичь никак не можем. Копию S2 ставят на серийки, но вся информация о том, как они создали этот чертов S2, учитывая исчезновение основного, засекречена. Либо они дурят нас, что у сериек будет стоять S2.
— Полагаю, что не дурят, — спокойно говорит Магдалина, откидываясь на спинку стула и смотря в потолок. — Мы предпринимали несколько попыток взломать их терминалы, но они очень быстро отражают атаки и усиливают защиту. Наших знаний и мощностей недостаточно. Возможно теперь, когда правительство будет на нашей стороне... — медленно поворачивается на стуле, все так же смотря вверх.
— До этого еще далеко, к сожалению.
— Благодарю тебя за помощь, Джон, — улыбается и выпрямляется, смотрит точно в глаза, честно, искренне. — Надеюсь, с... Пятым ничего не случится.
— Ты про девочку не забывай, — Теккери присматривается. — Что-то между вами интересное происходит? — вытягивается. До этого скучающий и расфокусировано смотрящий на объекты, оборачивается вниманием, сознательным сосредоточением мозговых функций на Командующей.
— Нет, к чему ты это? — Магдалина отводит взгляд, машинально щелкает по пробелу. За полторы недели она уже знает — когда он так смотрит, он читает мысли, а ей сейчас совсем не хочется, чтобы о ее порывах, как в тот вечер, он узнал. Так или иначе ненормально для нее целовать девушку.
— Будь внимательна и осторожна, — советует Теккери, — не бойся ничего. Я верю в девочку, она тебя не предаст.
— А ты? — она встает, опирается ладонями о стол и сверху вниз смотрит на доктора, стараясь сделать взгляд строгим, словно говорит с мальчишкой-зазнайкой из старшей школы. — Зачем ты все это делаешь?
— Я не хочу стать бульоном, — усмехается Джон и пожимает плечами. — Я желаю этому миру развития и процветания, эволюции. Но мои планы с комитетом сильно разнятся. Знаешь, — встает и обходит стол, приближается к Командующей, вынужденной сменить сбитый его перемещениями строгий взгляд на обычно-заинтересованный, — мне предлагали работать на них. Но я отказался. Тогда комитет был более лояльным, и они пытались переманить меня наукой. Делились информацией. Потом махнули на меня, что сыграло мне на руку. Евангелионы мне не предоставили, только этим и наказали. Я хотел перетянуть на свою сторону Пятую, забрать ее в свой отдел, она очень интересная девочка. Но тут, — выдерживает паузу и не продолжает мысль, перескакивает на другую: — Еще моя слабость, это женщины. В мире, который для нас хочет комитет, я перестану быть собой, а, значит, и потеряю возможность получать удовольствие, — Джон за два оставшихся шага преодолевает и без того небольшое расстояние между ними, сокращая его до нескольких сантиметров, слишком сильно и остро чувствует запах ее фруктовых духов и не отводит своих бездонных колодезных глаз.
— При этом ты не спал с Пятой, — фыркает она, ловко уходя в сторону. — Почему именно она? — останавливается и в пол-оборота, показывая свой профиль, лисьим взглядом смотрит на мужчину.
— Не спал, — плывет в улыбке лицо, — и не буду. А тебе следует, — договаривает он чуть тише и медленнее; слова вязкие и немного жидкие, забираются в мозг, затапливают собой пространство.
— Что?!
— Я был прав, — с довольной улыбкой Теккери отступает назад. Все, что нужно он увидел, убедился в своих предположениях, получил нужные подтверждения. — Пятая очень похожа на меня. Я вижу себя в том возрасте, когда смотрю на нее. Если ты обидишь ее, то она станет такой, как я, а может и еще хуже.
— Ты говоришь, что любишь женщин, но при этом не поддаешься на ее провокации. Я вижу, как мужчины смотрят на нее, — Фарбе тяжело вздыхает, устало и несколько натужно, садится обратно на стул и снова запрокидывает голову.
— Они вожделеют ее. Она красивая. Но я не просто утоляю зов плоти. Мне еще важно, чтобы я хотел умственно и душевно женщину. Чтобы она вызывала во мне трепет и интерес. Я несколько... Извращен в этом плане. А ты не ревнуй, — Теккери отходит к кулеру и наливает себе воды, — она все равно твоя. — Сейчас ему не нужно видеть, ему достаточно чувствовать и слышать ее голос.
— С чего бы мне ревновать? — небрежно бросает Магдалина. — Как мы вообще перешли на этот разговор...
— С того, что ты любишь ее и боишься потерять. Потому и проверяешь, видя ее интерес ко мне. Ты слишком, — делает маленький глоток, — боишься поверить и пытаешься перестраховаться везде, где только можно.
— С ума сошёл?! — вспыхивает она и тут же выпрямляется, готовая, словно кошка, наброситься на него. — Ты не болтни свои глупые предположения случайно где-нибудь! — но ограничивается гневным, тяжелым, убийственным взглядом.
— Не бойся, — он мягко улыбается и, допив воду, ставит стаканчик на стол. — Ты мне... — думает, чуть облизнув губы, какое слово наиболее точно передаст его настроение, — Скажем так: я не хочу тебе навредить. Ты мне очень интересна. Не так, как девочка. Иначе. Проще говоря — ты пробуждаешь во мне чувство любопытства. А теперь мне пора, — взмахивает рукой. — Мой вертолет должен был приземлиться полчаса назад. Береги себя, береги девочку. Я бы сделал больше, но не хочу ее расстраивать. Надеюсь, еще увидимся, — нажимает кнопку впуская в кабинет яркий свет коридора, быстро выходит, даже не обернувшись. И дверь затворяется, оставляя Командующую в полумраке собственного кабинета, созерцать идущую рябью и темными мелкими точечками дверь.
Что он себе придумал? Что она сама чувствует?
***
Командующая увеличивает финансирование отдела безопасности, на важные должности ставит людей, доказавших свою преданность, из отдела планирования; изменяет, переделывает, полностью переписывает некоторые договора и правила, знакомит с ними отделы, лично проверяет каждую подпись в графе «ознакомлен и согласен». Так же лично проводит несколько собеседований на новые должности или, на освободившиеся места на старых. Теперь начальники и их заместители напрямую подчиняются ей, — полученное разрешение у правительства, внесение изменений в законопроект. Неделя долгая и невыносимая, наполненная бесконечными разъездами, разговорами, уговорами, доводами, доказательствами, встречами с членами правительства. Ее Нерв становится лично ее, не подконтрольным государству, ООН, неким Seele. Но с нее снимается и защита со стороны государства. Если кто-то, так или иначе, нападет на Нерв, военные вступят только в случае угрозы стране. Одной из главных задач все еще остается поимка людей «в сером», превратившихся из обычных собирателей данных в диверсантов, распространяющих ложную информацию. В одну из ночей, когда Магдалина засыпает от усталости прямо за столом в кухне, Пятая аккуратно забирает ноутбук и вчитывается в новые договора; заинтересованный мозг запоминает каждый пункт, не просит заставлять себя заучивать. И утром девушка демонстрирует доскональное знание новых документов, почти слово в слово цитируя пункты и подпункты. Пораженная и медленно соображающая с утра, после очередной почти бессонной ночи, Командующая слишком быстро и спокойно позволяет Пятой помогать в распространении и проверке, чтобы каждый был ознакомлен и действительно понял смысл написанного.***
Квартал Сё-Хо оцеплен; под вой воздушной тревоги разъезжаются двери лифта, выпуская на поверхность Евангелион 05. День стоит пасмурный и серый, потому сине-зеленая лягушка с почти человеческими ногами посередине квартала кажется неправильной по композиции и цвету. Теперь к ней добавляется зелено-черный Евангелион, создавая картинку мультяшности на фоне серых полуразрушенных декораций старого переделанного района. Голова лягушки трансформируется в медленно расползающийся белый глаз с тонким черным зрачком; по телу струится секрет или пот, Еве с ее позиции не разобрать, собираясь в огромные жирные капли, прожигающие асфальт, бетон, стальные укрепления. Взяв пушку Гатлинга, Пятая прицеливается и делает три первых залпа, что проходят сквозь Ангела, не причиняя ему дискомфорта и вреда. Он не устанавливает АТ-поле, словно не нуждается в нем, пропускает сквозь себя снаряды и продолжает «потеть». — Стрелять бессмысленно, — по связи говорит Миу. — Подходи к нему со щитом Теккери и попробуй нанести удар в голову. По всей видимости, в этом огромном глазу-голове зрачок и есть его ядро. — Вы щит называете в честь человека, который его даже не изобрел, — недовольно высказывается доктор Ёлова. — Но он его нам принес, — хихикает майор. — Ты злишься, что он ни разу к тебе не зашел, а все время проводил то с Евангелионами, то с Командующей? — Она сначала его ненавидела, а потом позволила ему шататься по штабу, — выдыхает Раиса, делая вид, что параллельно внимательно изучает показатели. — Этот балабол даже на нее повлиял. Он большой манипулятор. — Да ладно тебе, Рай! Мне кажется, он просто интересный и веселый человек, который отлично знает то, с чем работает, — уже оказавшаяся за спиной, Макиавелли задорно хлопает подругу по плечу. — Он просто не издевался над вашим отделом, майор, — вставляет сотрудница. — Мы под конец уже вешались от него. Невыносимый со своими шуточками и провокациями. — Хотя сначала было весело, согласен! — добавляет Коичи. — А нам все время было весело, — хмыкает Кенске. — Только жаль, что Ланг Си и Ник разошлись в итоге… — Ага, я на этом 500 юаней потерял, — бурчит один из сотрудников отдела планирования. — Вы делали ставки? — ужасается Айя. — А то ты не знала, — фыркает Раиса, отходя от одного из компьютеров. — Между прочим, твой муж и придумал это. А мы, и ты в том числе, стали ездовыми лошадками для них. — Ой, доктор, — взмахивает руками, словно сдается, Киосаки, — вы так говорите, как будто это что-то плохое! — Азартные игры это плохо, — тихонько произносит Айя. — Не ожидала от тебя такого, Кен. — Я удивлена, что ты не знала, — произносит Миу, тянясь за чашкой остывшего кофе. На экране Пятый, под защитой щита, подбирается все ближе и ближе к Ангелу, падающий секрет не причиняет ему вреда. Довольная скорой победой Ева вынимает из плечевой брони квантовый нож и заносит руку для удара, — Ангел не устанавливает АТ-поле, — нож мягко и быстро входит в голову-глаз, протыкает зрачок и… проходит насквозь, вместе с запястьем Евангелиона. Плоть тут же смыкается, разъедает броню, причиняя нестерпимую боль; Ева стискивает зубы, но все равно стонет и почти кричит. Из штаба принудительно понижают синхронизацию в правой руке, что позволяет Еве выдернуть ее и отойти на несколько шагов, все еще испытывая фантомную боль. Нож выпал из руки и теперь лежал под ногами противника. Собравшаяся и оправившаяся от потрясения Пятая, достав пистолет, стреляет трижды точно в голову-глаз, но снаряды все так же проходят насквозь не причинив никакого вреда. — Выстави АТ-поле на максимум, попробуй пройти в него, подними свой нож и бей в ядро, — приказывает Командующая. — Но, Ева, если что-то пойдет не так, сразу уходи. — Сегодня без риска? — уточняет Пятая, увеличивая мощность АТ-поля и медленно, по микро шагу подбираясь к противнику. Командующая ничего не говорит. Она пробирается в лягушку, наклоняется за ножом и чувствует всем телом, как ее АТ-поле вибрирует, искажается и слабнет, подрагивает словно тонкий прозрачный полиэтилен, вытягивается и расползается, позволяя каплям секрета упасть на модуль. Тело Ангела смыкается вокруг нее, прожигая со всех сторон разом, но Пятая не отходит, поднимает нож и готовится нанести удар; в капсуле мерцают предупреждения, да она и так все чувствует, дикую, обжигающую боль, словно тысячи игл со всех сторон втыкаются в обожженную, вспухшую кожу. — Понизить синхронизацию! — приказывает Миу. — Нет, тогда модуль перестанет слушаться! — отрезает Ева. Ей бы еще четырнадцать секунд, она заставит и Евангелион и себя, вытерпит, справится. — Но ты... — Вытерплю! Дайте мне двадцать секунд! — берет с запасом, быстро выпрямляется, разрывая Ангела изнутри, слабо прикрытая АТ-полем словно старым дырявым дождевиком, вся покрывается разъедающим секретом, не видит ничего из-за испарений, идущих от брони и тела Евангелиона. Сжимает нож двумя ругами и наносит точный удар снизу, к этому моменту секрет добирается почти до капсулы. От боли Ева теряет сознание, помня только яркий свет в самом конце — надеюсь, успела. Дымящийся, с разъеденной спиной Евангелион 05 доставляют в ангар; множество сотрудников с приборами толпятся вокруг, анализирует, планируют, предпринимают действия. Весь механизм извлечения капсулы оплавился и ее пришлось вырезать вручную, действуя в жаропрочных комбинезонах. Командующая сидит на неудобной лавке в больничном коридоре; бело-желтый свет, писк приборов, редкие объявления и просьбы того или иного врача подойти в определенную палату или секцию. Больница при Нерв, но не находящаяся в его подчинении. Ей нельзя быть здесь, нельзя показывать настолько повышенный интерес к пилоту, но совладать с собой сейчас она не может. Она приезжает в больницу практически сразу после того, как сюда доставляют Пятую. Первые два часа даются тяжелее всего: она не может ни о чем думать, не может уехать и заняться работой, не хочет даже отвечать на телефон, когда звонит Миу, хоть и знает, что майор беспокоится так же сильно, как и она сама. Садится, встает, ходит по коридору, снова садится, снова встает, спускается в буфет, покупает уже пятый кофе за сегодня; хотя то, что продают в буфете кофе-то не назовешь, какая-то растворимая бурая горячая жидкость, на вкус похожая на разбавленную пыль. Пятая приходит в себя около семи вечера. Довольный молодой врач, лет тридцати, в белом слегка помятом халате, — Ёлова всех набаловала выглядеть слишком опрятно, потому Фарбе чуть кривится, видя жесткие складки, — доброжелательно сообщает, что с девушкой все в порядке, нервные импульсы пришли в норму, физических повреждений нет и пациентку можно забирать. — Опять геройствуешь, — сухо замечает Командующая, стоя в дверях палаты скрестив руки на груди. — Мы победили? — с беспокойством спрашивает Пятая, приподнимаясь; больничная палата салатовая и очень маленькая, одноместная, постель жесткая и неудобная, сев, она чувствует как ноет и тянет спину. В остальном ничего не болит, не загоняет иглы под кожу, не мучает и не жжет. Уже от этого факта хочется улыбаться и радоваться жизни. — Конечно, — вздыхает Командующая, теряя нагнанную жесткость и сухость, обмякает и более устало прислоняется головой к стене. — Я уточнила у врача, тебе можно домой. — Вы... — Ева хочет спросить: "Вы волновались?", но передумывает и просто замолкает. — Я заберу тебя, буду ждать внизу, — произносит Командующая и выходит из палаты, автоматическая дверь закрывается с треском и скрежетом, отчего Ева морщится, но довольно быстро спрыгивает с койки, натягивает школьную форму и, расправляя юбку, выходит в коридор. Несколько интернов громко переговариваются, споря о чем-то медицинском, Пятая мимолетом подмечает, что один из них слишком пристально смотрит на нее. Проходит мимо, встряхнув волосы и тот, что смотрел, будто падает на нее, задевает плечом и рукой, скользит по бедру. Девушка вскрикивает и отпрыгивает в сторону, гневно и взволнованно смотрит. Тот пожимает плечами, делает виноватый вид, бормочет с акцентом «извините» и под хихиканье двух своих дружков, уходит в другую часть коридора. Выходя из больницы отряхивается, но не может избавиться от чувства, что на нее снова что-то прицепили. В машину Командующей садится молча, та тоже не задает никаких вопросов и ничего не говорит, резко трогается с места и едет в сторону дома. Еву укачивает, но она предпочитает ничего не говорить, терпит, смотрит на проносящиеся мимо дома и оборванные линии передач, они едут как раз через оцепленный Сё-Хо, чтобы без пробок и быстрее. Быстрее. И она, и Командующая слишком хотят домой. Они паркуются на стоянке у дома, и Командующая тянется к темному пакету на заднем сиденье, вместе с ним выходит из машины и, дождавшись, когда Пятая выйдет и захлопнет дверь, включает сигнализацию, пикает брелоком. Из пакета извлекается длинное продолговатое устройство, похожее чем-то на пульт от телевизора, но только с тремя серыми кнопками, одну из которых Командующая зажимает и несколько секунд держит, вспыхивает красная лампочка, несколько раз мигает и принимается гореть постоянно. Она проводит устройством вокруг Пятой, то пикает и попеременно мерцает то красным, то зеленым; Ева стоит смирно, ничего не понимая, все еще пытаясь подавить приступ тошноты и даже, с одной стороны, радуется побыть подольше на прохладной улице, пока ее словно в шаманском ритуале чем-то окуривают. Прибор издает протяжный писк и загорается зеленым. Командующая довольно улыбается, зажимает кнопку и, дождавшись, что световой индикатор погаснет, прячет его в пакет. — Вот и все. Больше твои переодевания не нужны. Неплохая помощь от Теккери, не правда ли? — говорит она, медленно идя к дому. — А как это? — Он перепрошивает жучки, выдает случайный звук или картинку. Они могут послушать песню, птичек, шум моря, рок-концерт... Что угодно, только не нас, — на лице царит победная улыбка, которой она одаривает подчиненную. — Прекрасно, — не очень эмоционально говорит Ева, все еще побеждающая приступ тошноты, — да когда он уже пройдет?! Принимает душ, долго и с паром, вымывая из волос, себя и души остатки Ангела, ощущений, тревог и сомнений. Переступает борт ванны, закручивает волосы в полотенце, наносит на тело лавандовое масло. Чувствует себя обновленной, ожившей, даже немного счастливой. Выходя из душа набирает сообщение Теккери: «Победила Ангела с помощью твоего щита (отчасти, больше все-таки в победе моя заслуга!), по тебе скучаю». И нажимает «отправить». Он уехал полторы недели назад и Нерв для Пятой словно опустел. Как бы он тогда ее не отчитывал, она знает, что он к ней привязан, как и она к нему. И те его нравоучения, наверняка, были лишь частью какой-то очередной игры. В футболке и мягких хлопковых шортах, с полотенцем на голове проходит мимо арки в кухню и замечает Командующую, сидящую за столом. На столе бутылка виски и тарелка то ли с сыром, то ли с колбасой. — Не знала, что вы пьете, — стаскивая полотенце с головы и вытирая им волосы, говорит Ева. — Иногда. Ты против? Я просто очень устала... — щелкает ногтями по стеклу стакана. — Нет, конечно, не против. С чего бы? — выпрямляется, закидывая волосы назад, бросает полотенце на спинку стула и смотрит точно в глаза. — Ну есть же люди, которые не выносят тех, кто даже изредка выпивает, — пожимает плечами Командующая и делает глоток. — Нет, я просто удивилась. И все... А мне можно с вами? — заигрывающим взглядом глядит, чуть наклоняет голову. — Конечно, нет! — возмущается Магдалина, со стуком ставя стакан на стол. — И мне, наверное, не стоило, — смотрит на остатки алкоголя в стакане, буквально еще на глоток. — Отметим победу над Ангелом, а? — воодушевляется девушка, словно и не слышала, что ей сказали, подходит к шкафчику с посудой и достает себе такой же стакан. — Вот потому я и пью... — Отмечаете? — садится напротив, установив стакан монолитно и беспрекословно. — Нет. Не в этом дело. Напряженно было. Нам сейчас нельзя потерять модуль из-за возможной войны с Seele. А он сильно пострадал. Надеюсь, в ближайшее время Ангелы не нападут, — все-таки допивает остатки, в голове становится теплее, как и внутри. Ева тянется к бутылке, наливает себе сразу полстакана, Командующая хмыкает, затем наливает и ей, ставит пустую на треть бутылку обратно на стол. — И часто ты пьешь? Ты же несовершеннолетняя. Детям нельзя алкоголь. — Опять я ребенок, когда вам это выгодно, Командующая. Для пилотирования я, значит, взрослая, а для стаканчика за победу ребенок? Несправедливо, вам не кажется? И вообще, после смерти Анж я не пила. Командующая на секунду поникает, взгляд провинившейся собакой сворачивается на столе, стекленеет и больше не двигается, словно ждет, когда позовут, простят, погладят. Потом сама все-таки поднимает глаза и совсем небрежно, стараясь не дрогнуть в голосе, говорит: — Ладно, можешь выпить, только чуть-чуть, и чтобы без выкрутасов, как на свадьбе. — Окей, босс! — Ева поднимает стакан и залпом осушает его. Тут же морщится, кривится, лицом плывет в разные стороны, как в мультике-аниме растягивает то вверх, то вправо и вниз, то влево-вверх, почти закашливается, высовывает язык, чем вызывает искренний смех Командующей. — Что, крепко? Это виски, — сама она делает небольшой глоток, затем кладет на язык кусочек сыра и все еще с искренней радостью смотрит за метаморфозами лица девчонки. — Мы вино пили или пиво... — высунув язык мямлит Пятая. — Я язык сожгла, — наигранно хнычет она. — Как вы это пьете? — Все приходит с опытом. Закуси, — Командующая подвигает тарелку поближе к девушке. Та берет пару кусочков и кладет их на язык. Прохладный кисловатый сыр остужает саднящий язык, приносит облегчение и, вместе с тем, приходит легкое опьянение от залпом выпитого; голова становится воздушной, раздувается и, кажется, вот-вот оторвется от шеи и взлетит к потолку, мягко ударится о него и останется висеть там. Наливает еще, но в этот раз совсем немного себе и чуть больше Командующей, пьет осторожно, стараясь не потерять контроль. Движения, как кажется, становятся более плавными, рука то и дело тянется к бутылке, хотя сама почти не пьет, делает маленькие глотки, наблюдает за Командующей, постепенно хмелеющей и все веселее рассказывающей истории из жизни. Ева растекается на стуле, становится еще более свободной и счастливой, позволяет кухне медленно плыть, но не укачивать, расстилая везде покрывала из ярких цветов. Черт подери, да она счастлива, вот так сидеть и пить, видеть Магдалину чуть хмельной, в тонкой нежно-голубой футболке, подчеркивающей грудь, — таращиться неправильно! слушать ее звонкий, заливистый смех. Кто-нибудь, когда-нибудь на ее памяти смеялся так? Кажется, нет. — А помните Хармона? — вдруг спрашивает Ева, кладя на язык еще один кусочек сыра. — Хармона? — Командующая морщит лоб, напрягает мозг. — Историк-то? — Ага, — кивает Пятая. — Что вы о нем думаете? — Ничего не думаю, я еле его вспомнила. Что я могу о нем думать? Под конец, когда я уже преподавала в твоем классе, я практически не запоминала происходящего в школе. Филиал был достроен, да и с Пат тогда… — запинается. — Не важно… Я хорошо помню выпуск две тысячи десятого. Там такие ребята были… Ммм. Все, представляешь, все сдали экзамен по математике на отлично. И это после Второго удара, нескольких лет войны. Многие в Америку уехали, кто-то в Европу. Один, кажется, даже в Польшу, вроде даже в Нерв работает. Надо будет у Джона спросить… Ева подливает еще, предлагает тост, стукается стаканом о стакан Командующей, чувствует, как кухня становится теплее и ярче. Еще ярче. — Я соврала тебе, — окончательно захмелев, говорит Фарбе, побалтывая остатки виски в стакане. — Я боялась не за модуль, а за тебя, — вроде и простое признание, а сердце бьется быстрее, наполняя расслабленный мозг кровью, одергивая язык. Ей все еще тяжело даются признания, даже самой себе. Ей бы стряхнуть наваждение, отмотать время на три бокала назад, когда она еще не была настолько пьяна. Но внутренняя потребность сказать оказывается сильнее, словно это важно, позволит увидеть, что-то подтвердить. Сейчас бы ей быть как Джон — ловить реакции, понять, что у Пятой самой на душе. Но вместо помощи голос Теккери шепотом заплывает в мозг, звучит в ушах, сладко, с придыханием. Ехидничает. А тебе стоило бы. Пятая ничего не отвечает, несколько секунд не моргая смотрит в чуть затянутые поволокой карие глаза, затем встает, обходит стол, под чуть удивленный и ожидающий взгляд, наклоняется и целует Командующую в губы. Соленые от сыра и чуть сладковатые, нежно, осторожно, еще более пьяняще. Для нее все катится и скользит, сваливается в пропасть, к тем самым ярким цветам, густо застилающим землю так, что не увидеть и кусочка. Все пестрит и сияет. И Ева знает, что сейчас все закончится, что ее остановят, прекратят, но продолжает целовать, имея свой чертов последний шанс; сердце прыгает в груди, готовое вот-вот разорваться, растрепаться на мелкие кусочки, все то же штопанное-перештопанное сердце, утопающее в цветах, в красках, неге. Магдалина едва заметно вздрагивает, — ведь знала, что так будет, — когда девушка прикасается к губам, когда втягивает в магию поцелуя; чуть приподнимает руку, — должна, черт подери, остановить, — но опускает и торгуется сама с собой: подумаешь, всего один поцелуй, а потом прекратит, остановит, пресечет. И больше никогда не позволит девчонке нечто подобное, но сейчас, в эту секунду, слишком опьяненная, ожидавшая, хотевшая этого, не прогоняет и отвечает на поцелуй, коротко, почти, словно, не заинтересованно, буднично, а в душе, в сердце нечто дикое, необузданное и… приятное. Все равно они не зайдут далеко, ничего не случится, всего один поцелуй. Руки Евы скользят по плечам, она углубляет поцелуй, прижимается крепче к губам. — Плохая была идея пить, — наконец вдыхает Командующая, когда Пятая отстраняется и весело отходит к противоположной стороне стола. — Я же знала, что ты что-нибудь такое выкинешь. Зачем ты это делаешь? Какая сейчас-то шоковая терапия, объясни мне? — кажется, ей ни черта не удается скрыть, она пытается, силится напустить на себя грозный серьезный вид, сделать себя неприступной, холодной, но н-е п-о-л-у-ч-а-е-т-с-я. — А разве вам не нравится? Ваши губы не сказали "нет". — Ты у Теккери что ли наслушалась?! Ева хохочет, сияет синими глазами, блестит и светится. — Этот засранец тебя вконец испортил. Не делай так больше, это неправильно, понимаешь? — Магдалина внимательно смотрит ей в глаза. Словно не требует, нет, умоляет, просит. — Почему неправильно? — Пятая садится напротив, скрепляет пальцы в замочек и кладет руки на стол, подается вперед, озорными чертиками глядит в ответ. — Потому что... Я не тот человек, которого стоит любить. Я старше тебя, да и... — Почему вы считаете, что вас нельзя любить? — Ева чуть наклоняет голову. — Потому что я ужасный человек. Все, кто ко мне близок... — Я не исчезну, обещаю вам. Вы ведь этого боитесь? Магдалина игнорирует вопрос, медленно встает, чуть придерживаясь за спинку стула, минует стол и выходит в гостиную. Ева оборачивается, смотря за ней, затем поднимается на ноги слишком резко и громко и идет следом, замирает в арке, прислонившись к ней головой: — Ничего не ответите на это? — Ева... Я... — Командующая снимает очки и кладет их на журнальный столик, потирает глаза и медленно опускается на диван. — Что я тебе на это отвечу? Давай закончим, я напилась...кажется... — Я не буду вас тревожить такими разговорами, не переживайте, — правой рукой нащупывает выключатель, резко погружает квартиру в темноту и, даже не привыкнув к полумраку, проходит к дивану; в гостиную падает свет с улицы, блеклый, грязноватый, от фонаря внизу. Свет, которого достаточно лишь для очертаний. — Просто знай, что не надо, что это неправильно. Мы обе женщины… И ты… — Мы же закрыли тему? Или нет? — Ева вырастает, словно нечто сказочное, вытянувшееся, темное и худощавое возле нее. — Да... — на секунду, всего на одну секунду Магдалина опускает глаза, не фокусируется на этой черноволосой бестии накрепко впивающейся снова, — как неожиданно! — в ее губы. — Что ты делаешь? — пытаясь увернуться, остановиться, не соскочить с обрыва, не рухнуть камнем вниз, — все-таки заходит слишком далеко, — спрашивает у Пятой, неловко, словно нехотя, — руки не слушаются, скорее упираются в грудь девчонки, но ей не сдержать натиска, не остановиться, слова не вяжутся, влажные поцелуи, и она, черт, все-таки срывается и летит. Пятая надавливает на плечи, совсем слабо, но этого достаточно, чтобы повалиться на спину, почувствовать лопатками диван, закрыть глаза, и, наконец, упасть. Это неправильно. Неправильно! Неправильно! Медленно и методично долбится в голове, тем самым до бесконечности надоевшим дятлом — тук-тук-тук. Остановись же. Это ненормально. НЕНОРМАЛЬНО. А норма бьется и осыпается, мелкими снежными крошками бежит по полу, когда горячая мягкая ладонь Пятой прикасается к животу и медленно, осторожно, словно боится поранить, покромсать душу, поднимается выше. Кожа отзывается мурашками, внутри это давно забытое чувство предвкушения. Кожа у Командующей гладкая и нежная; нависшая, кое-как поместившаяся на неудобном для подобных поз диванчике Пятая, целует снова и снова, щекочет путающимися еще слегка влажными волосами шею и руки, забирается пальцами под футболку, проскальзывает под бюстгальтер, нащупывая тонкое кружево, пробираясь под «косточку»; сердце под пальцами выбивает неровный ритм, смущенный, испуганный и, — хочется верить, — желающий. Она сама трясется и боится, до смерти боится, кровь бурлящая, кипящая, раскаленной магмой бушует по венам, запруживается где-то совсем не там, где нужно, не позволяет останавливаться. К черту условности, к черту все. Пока они обе пьяны: Ева больше чувствами, чем алкоголем, она продолжит. В те моменты, когда она целовала Анжелу и представляла, на миг, на наваждение Командующую, она и поверить не могла, что в один из вечеров-ночей, темных и подсвеченных больным уличным фонарем, на семь этажей ниже их, будет ласкать, прикасаться губами к ней. Если Ева зайдет так далеко, насколько легко Командующей станет оттолкнуть ее? Чуть сжимает грудь, просто, чтобы почувствовать, понять, осязать — это не сон, не фантазия, вот она, теплая, мягкая, настоящая, тяжело дышит под ней, ловит поцелуи и, кажется, уже совсем не сопротивляется. — Не надо, — шепчет Магдалина, когда поцелуй прерывается, почти не шевелится, не может заставить себя двигать даже пальцем, все тело не подчиняется, хочет остаться так, просто лежать, позволяя потолку чуть вращаться по часовой стрелке. — Остановись... — Не бойтесь, — целует, целует, целует мягко, прерывисто, разделяя слова, а потом и буквы. — Если вы прикажете, я уйду, я не буду настаивать, но я хочу показать вам кое-что... — отрывается от губ, каким-то волшебным, мистическим образом умещается рядом на диване, слева от Командующей, еще раз чуть сжимает грудь, прикасается пальчиками к соску, кажется, сама сейчас потеряет сознание от нереальности происходящего; Фарбе не шевелится, ловит воздух как рыба, снятая с крючка, чувствуя, как в груди зарождается солнце, разбрасывая свет и тепло. Рука выбирается и скользит вниз, подушечками пальцев создавая дорожки, полоски очагов возбуждения. В голове Шикинами мутно, приторно-сказочно-розово, по-идиотски влюбленно, изгоняя страх и опасения; она целует еще несколько раз, добираясь пальцами до штанов, проскальзывает под них, под резинку, надавливает через белье, даже так чувствуя пульсацию — тело не обманешь. Играет: чуть сильнее надавливает, опускается чуть ниже, нащупывая через белье дырочку, затем забирается выше, совсем чуть, прижимая пальцы к клитору; сильнее-слабее, горячее, горячее. Тело, от которого Магдалина никогда не ожидала ничего подобного, отзывается, загорается, щеки наливаются вишневым пуншем, все там внизу искрится, почти тянется навстречу хулиганским пальцам, — черт, она ведь знала, знала — хорошего не жди. — Перестань... Пока не слишком поздно... — Вы точно не хотите, чтобы я остановилась, не волнуйтесь, вам будет приятно... — говорит в ухо, шепчет мягко и бархатисто, заволакивает звуком, обжигает дыханием, надавливает, нажимает, быстрее-медленнее, сильнее-слабее, разливая, расплескивая, пробивая электричеством, маленькими яркими молниями. Магдалина глубоко вдыхает, пытаясь сдержать стон, выскальзывающий, срывающийся с губ вместе с дыханием. Какое, к черту, остановиться? Поздно. Полетела вниз со скалы, упала на мягкий-ковер самолет и плывет теперь по перистым, ватным облакам с маленькими яркими молниями, вспыхивающими то и дело перед глазами. Впервые, ведь и вправду впервые, чувствует нечто подобное; обычно все совсем иначе, как-то механически, быстро, скоро и без удовольствия. Она никогда ни с кем не теряла себя, так, чтобы видеть вспышки розово-оранжевых фейерверков перед внутренний взором, так, чтобы не иметь сил сказать «нет», остановить, одернуть футболку, увернуться от углекислого газа, порождаемого чужими легкими прямо рядом с ней. Девчонка забралась в сердце, в душу, а теперь и забрала тело. Маленькая хулиганка, вихрь черных волос с огромными синими глазищами, плескающими резвых чертят. Она дразнится, играется, доводит слишком сильно, а потом останавливается, отвлекается, а Магдалине справляться, выравнивать сбитое дыхание, тянуться инстинктивно навстречу пальцам, потому что там, внизу без прикосновений все слишком сильно возбуждено, сходит с ума, требует продолжения. Девчонка даже не проникает внутрь, бегает пальчиками, надавливает, выстукивает какие-то ритмы, заставляя дышать с собою в унисон. Теряет границы реальности, распавшейся, развалившейся на яркие громоздкие куски, обвалившейся сознательности; стонет, совершенно не замечая этого. Ева прижимает пальцы сильнее, увеличивает темп, знает, что сейчас за этим последует, не в первый раз доставляет кому-то удовольствие, но впервые делает это для той, кому действительно всегда хотелось… Всегда? Командующая сжимает рукой подушку и стонет, выгибается навстречу пальцам, чуть подрагивает, машинально сгибает и разгибает ногу, словно стараясь зацепиться за что-то видимое только ей, тот ковер-самолет, что летит среди взорвавшихся фабрик красок, конфетти и хлопушек, в пестром калейдоскопе бешеных цветов сумасшедшего счастливого художника. Все блестит и мерцает. Мысль остановить… прекратить… теряется где-то на задворках сознания. Пальцы уже все влажные, Ева самодовольно улыбается и… Когда накатывает волна, такая, какой не было никогда, ни разу за всю жизнь, ни с самой с собой, ни с кем-то еще, Магдалина пугается, почти кричит-стонет, пытается остановить ловкие хитрые пальцы, сотворившие с ней и без того нечто невозможное, нереальное, сказочное, разлитое сладким сиропом изнутри, так теперь и… Вздрагивает, вцепляется ногтями в подушку, выгибается, изгибается, тянется, взрывается на миллионы частичек. И если до этого были фейерверки и оглушительно яркие взрывы фабрик, то здесь это огромный космос, только теплый и родной, яркий настолько, что щиплет глаза, сбивает и без того неровный, прыгающий, дерганый сердечный ритм приятной аритмией; и тело, усталое, расслабленное, вдруг открывшее для себя нечто невообразимо новое, расстилается, словно растворяясь, превращаясь в тот самый ковер самолет, по дивану, разбрасывая руки ноги и не чувствуя больше ничего, кроме… счастья. — Что ты наделала... — найдя собственные губы и язык, облизнувшись, чтобы понять — она все еще она, шепчет или говорит, но слишком тихо, теряясь в собственном нигде. Девчонка обнимает, прижимает к себе, целует в щеку, нос, губы, шею. Сумасшедшая чертовка. — Думать сейчас не надо, — с топленой, сладкой нежностью говорит Пятая, медленно, почти незаметно, вытаскивая усталую руку из штанов, еле находит тонкий баланс себя на крошечном пяточке дивана. — Я тут скоро свалюсь, поэтому вынуждена буду вас оставить, — аккуратно, чтобы ненароком что-то не снести, не уронить, не потревожить воцарившейся сказки, сползает на пол, все-таки бьется пяткой о стол, но глухо и практически незаметно, только на секунду зажмуривается от моментальной недолгой боли. — Ева... — Это только между нами, — выпрямившись, заняв вертикальное положение и перевернув мир для самой себя, произносит девушка, несколько секунд ждет, думает, анализирует, но все-таки наклоняется, — алкоголь в ней, пусть и в малых количествах, протестует и бьет в чугунный котел чем-то деревянным и неприятным, — и целует в губы, во влажные, все еще хватающие воздух, губы. Привыкшее к темноте глаза позволяют прекрасно ориентироваться и неприятно щурятся, когда она все же включает свет в кухне. У нее получилось. Получилось нечто такое, чего и вообразить бы не посмела. Сияет, светится, блестит счастьем, победой, — да теперь хоть умирай! — ставит чайник, чуть шевелит усталым запястьем. Поймав, перегнав, переработав нужное количество воздуха, Магдалина возвращает себе контроль над телом, заставляет себя сначала сесть, потом медленно и осторожно встать, в пошатывающейся, покачивающейся и звенящей мелодичным колокольчиком комнате. Белье все мокрое, кажется, словно насквозь, вплоть до домашних спортивных штанов. Медленно, не включая свет, проходит в свою ванную, приводит себя в порядок. — Ева… — входит в кухню неловко, испуганно, неуверенно и жмурясь от электрического света, произносит Фарбе, — это что-то... Я... — Воды? Или чая? Или еще алкоголя? — участливо спрашивает девушка, наливая кипяток в чашку. — Чая... Какого-нибудь спокойного... — садясь на стул, спиной к арке, отвечает она. Как-то неуклюже, осторожно, бегло посматривает на встающую на цыпочки девчонку, достающую несколько пакетиков, упаковок с чаем, насыпающую, отмерив чайной ложечкой, содержимое в небольшой чайничек, затем все закрывает, возвращает на место, кажется, светится, снова встает на цыпочки, вытягивается, убирает, стучит дверцами, наливает кипяток, наполняя кухню шипением и запахом мяты и кардамона. Или так кажется, а запахи совсем сейчас не играют роли. — Ты... Даже не знаю, могу ли я это спросить... Но... — смотрит на стол, поднимает, отчего-то виноватые, глаза. — Ты уже имела опыт с девушкой? — Да, — спокойно и четко отвечает Пятая, оборачивая чайничек в полотенце и садясь напротив. — Пять минут настоится и налью. — С кем?! — вспыхивает, режется о ревность, неприятно и непонятно, зачем, откуда, почему взявшуюся. — Вы правда хотите это узнать? — зевает Ева и несколько раз качает головой вправо-влево. Командующая напротив похожа на нежный только начинающий цвести цветок, робко тянущийся к восходящему солнцу, испуганно подставляющий лепестки лучам, словно побитый зверек, что боится протянутой руки. — Я расстроюсь? — темно-кофейные глаза смотрят печально, несчастно, разбито и расстроенно. И ведь понимает, что спрашивает чушь, что ступает туда, куда не следует, что это не ее дело, да и вообще, к чему опьяневшему мозгу эта информация? Ева не выдерживает и прыскает от смеха, а потом и вовсе хохочет до слез, встает, обходит стол и, встав позади Магдалины, обнимает ту сзади, наваливается сверху, замыкая руки в замок у той на груди, целует в макушку и трется щекой о волосы. — Вы безумно милая. Но вам этого знать не стоит, — добавляет строже. — И точка. — Я тоже должна что-то сделать, а я ничего не умею... — устало бормочет Командующая. — Не переживайте вы так. — Не хочу, чтобы этот день кончался. Не хочу ничего... — кладет свои руки поверх рук девушки и закрывает глаза. — Вы очень пьяны, да? — Очень... Надеюсь, твой чай мне поможет. — Попьете и идите спать. Хотя... — добавляет точно в ухо: — может хотите еще?
