[Не] больно

      Восстановление Пятого осложняется резко оборвавшимся финансированием, правительство Китая готовится к войне с Америкой, наращивает военную мощь; для Нерв ответ один — Денег нет, вы теперь глава, ищите частных спонсоров.       Небольшое спонсирование для защиты Пекина от Ангелов едва ли покрывает расходы на содержание штата. Система безопасности укреплена на три четвертых; Фарбе отправляет запрос в Польшу, но получает в ответ сухую информацию — их тоже больше не спонсируют. Нерв без Евангелионов, только научный центр, теперь никому не нужен.       Несколько минут Магдалина сидит в машине, анализируя и пытаясь составить план действий. Две недели до этого пролетают как один миг: Ангелы не нападают, идет укрепление и усиление защиты филиала, все вечера проводятся с Пятой. Они покупают что-то быстрого приготовления, быстро ужинают и располагаются либо на диване за фильмом, либо в постели самой Магдалины, разговаривают, занимаются любовью и пытаются не думать о том, что будет потом.       — Ты же понимаешь, — хмыкает по защищенному каналу Розенфельд. — Что кто-то да догадается? Не только я.       — Это лишь ваши домыслы, — напоминает Командующая пекинским Нерв.       — Некоторые снимки, свидетельства очевидцев, врачей в больнице, — перечисляет он, — говорят об обратном, Лина.       Ей совсем не нравится, что он обращается к ней так, уличает, унижает. Голос звучит хрипло, слегка сбито, с курительной, сухой одышкой.       — Ты и твоя девчонка вместе с Икари, чокнутым Теккери и Корфом нам не нужны. Услышу, узнаю, что ты все еще с ней, уничтожу в первую очередь ее. Если не хочешь лишиться всего, Лина, — еще раз подчеркивает ее имя, называя сокращенно, как не делал никогда, — прекращай все это. Я тебя прикрывать не буду. Seele узнает — мало тебе не покажется. Потому докажи свою преданность. Иначе всему конец.       Им, ей нельзя было так далеко заходить. Пока Seele верили в то, что Пятая будет подчиняться им, они не трогали их, смотрели сквозь пальцы. Понимание, что пилот с Командующей в любых отношениях, сделает их еще более осторожными. Оставить в руках Фарбе пилотируемый Евангелион с неподконтрольным им пилотом старики не могут.       Нажимает железную «десять» и закрывает глаза, прислоняясь головой к зеркалу в лифте.       За Третьим пристально следят, к нему направили Нагису, остальные, насколько известно Магдалине, никак не влияют и не мешают. Что-то не так в германском Нерв, но про пилотов ни слова.       Она зашла слишком далеко. Попалась. Привязалась.       Что чувствует к ней девчонка?       Прикладывает ключ-карту и входит в квартиру.       Эти две недели самые счастливые за столько лет, а может и за всю жизнь.        — Ева, нам нужно остановиться. Достаточно. Мы и так зашли слишком далеко, — говорит не своим голосом, двигается не собой, ростовой куклой, с шарнирными ручками-ножками, входит в кухню; Пятая сидит за столом, жует пиццу, тянет расплавленный сыр от куска в рот, пытается быстро и неловко его всосать. Все такая же домашняя, чуть встрепанная, смотрящая с нежностью и кусочком удивления, закрадывающегося тревогой, маленьким таким шариком, словно пыли, в который не хочется верить.        — Все, что я позволила тебе делать и сама, что делала… неправильно, — держит себя максимально, бегает глазами по мебели, гарнитуру, останавливается на темном окне, словно пытается вглядеться вдаль, в черную пустоту, стараясь не допустить дрожи, легкого вздрагивания, отчаяния, что гонится за ней с самого кабинета после разговора с Отто.        — Окей, сегодня без секса, — снова принимаясь пережевывать, покончив с неудачной попыткой победить сыр, комментирует Пятая. — Не надо ничего выдумывать, усложнять. Я не страдаю нимфоманией. Можно делать перерывы. Я же не настаиваю и не бросаюсь на т…вас с порога.        — Нет, Ева. Вообще, — находит опорой спинку стула, кладет руки, сжимает пальцы, не отрывается от окна. — Между нами ничего не может быть. Я очень боюсь, что ты влюбишься в меня и... — опускает голову. — И тебе будет очень больно...        — Не проецируйте свои мысли и чувства на меня. Не беспокойтесь за меня. Если вас это успокоит, то я не влюбилась и не влюблюсь, — Ева откладывает кусок пиццы и отряхивает руки. Что она должна сказать? Как парировать той, что пытается, в очередной чертов раз, закончить? Тоненькая хрупкая ласточка, поселившаяся под ребрами, подрагивает и замирает, предчувствуя скорую погибель, хищного зверя, что притаился в стороне, прижал уши, слился с землей. Пятая ищет подсказки в поведении Магдалины, в ее позе, напряженных пальцах, впечатанном в стекло взгляде.        — С этого дня мы снова начальник и подчиненная. Даже дома. Поняла? — говорит холодно, помнит свой командный тон, пытается не сорваться, не рухнуть снова в ту самую пропасть, из которой выхода нет. Ей тошно, мерзко и больно от самой себя, ситуации, слов Пятой. Не влюбилась? За столько времени ты не влюбилась?!       Какая ирония: сначала комитет подселяет пилотов, якобы для большей вовлеченности, а когда эта самая вовлеченность происходит, негодует и шипит, бурлит брошенным ментосом в колу, взрывается и разливается, погребая под собой черной, вязкой плоскостью бесконечности.       Столько лет держать себя в руках, чувства под замком и разбиться на миллиарды крошечных хрустальных осколков, тогда, когда это уже совсем не нужно.       И дело ведь не только в комитете, она же сама понимает, что девчонка вырастет и уйдет, умчится устраивать свою жизнь, влюбится в паренька и исчезнет, оставив после себя зияющую дыру в душе.       …И потерять ее, встрепанную, ставшую родной, теплой, такой близкой; позволить комитету отобрать, увезти ее, уничтожить, стереть…       Не допустимо.       Лучше самой поставить чертову точку, прекратить все эти отношения, чтобы…       …сохранить жизнь. Позволила, зашла сама так далеко, подставила девчонку под удар Seele.        — Это ваше желание или влияние комитета? — серьезно спрашивает Ева, вытирая рот салфеткой; впивается тонкими зрачками посреди синих глаз, вплетается, въедается в плоть, глаза, душу, заставляет врать, стараться убедить:        — Мое. — Внутри черный, пост апокалиптический вихрь перемалывает внутренности, затягивает, наматывает на лопасти, раскидывает и разбрызгивает черной кровью, беспощадно отравленной, замызганной.        — И зачем тогда все это было? — вздыхает Пятая, подавляя, проглатывая набегающие слезы. Вот и все? Конец?        — Это было ошибкой. — Пальцы белеют, растянутые, напряженные, бескровные.        — И вы... Вы ничего ко мне не чувствуете? — Ева рассеивается, теряется, уменьшается, становится будто плоской, острой, ледяной; хочет вскочить, перевернуть стол, разбить посуду, раскрошить ее тонкими белыми пластинками. Как легко все может разрушиться даже, если ты ничего не делаешь. Как легко все заканчивается. Почему так?        — Нет. Пятая, довольно. — Не смотрит, ни разу не поворачивает голову, продолжает пронзать, проникать в окно взглядом, застывшим, сфокусированным на пустой черноте вечера-ночи. Ей невыносимо, до воя, скрежета зубов, желания впиться во что-нибудь, вонзиться, сгрызть бетон больно. Ставить самой точки, даже во благо, даже зная, что все так или иначе кончится и лучше быть первой, смелой, пока… Да поздно уже, черт подери! Поздно для самой себя, выбитой, расшибленной, с разлету вписавшейся в колкую, жесткую землю. Но другого выбора, выхода нет; все делает правильно: отсекая, обрывая, сберегая… Пока Пятая не влюбилась, не перешла черту, пока еще…       Почему, собственно, не влюбилась, если сама Магдалина, кажется, уже?!        — То есть, — девушка ладонями нажимает на стол, поднимая свое тело, заставляя стоящий кувшин и пару стаканов на столе как-то неестественно звякнуть, выдать похоронный, прощальный «звинк», — то есть вы просто воспользовались мной, пока вам было одиноко и скучно?! — бьет, словно огненным молотом, кулаком по столу. А что она еще хотела? Что такая как Командующая ее полюбит? Что она будет нужна не за что-то? Хороший пилот, хороший сексуальный партнер, жилетка. Сиди тихо, выполняй свои функции и не вякай. Да, черт возьми, она даже на это согласна! Только бы оставаться рядом.        — Нет... Я... — Магдалина вздрагивает, опускает голову, поджимает подрагивающие губы, давит рвущийся наружу страх.       Пожалуйста, Ева, возненавидь меня, освободись от меня. Так не должно быть, я все ломаю... Всегда.        — Так что тогда это было?! — вспыхивает, наливается красным, отчаянной яростью, быстрой, молниеносно сжигающей. — Да, я обещала не спрашивать и ничего не говорить, но вы сами превратили это в нечто большее, чем просто секс!       Больше, чем просто секс? Или она все себе придумала?       Отходит к раковине, поворачиваясь спиной к Командующей, запрокидывает голову, заставляя слезы не проливаться. Не будет она плакать. Не сейчас.        — Думай, что хочешь, — Фарбе отпускает стул, выпрямляется, находит возможность остыть, собраться воедино, нацепить маску, закрыться в холодный, ледяной, выстужающий ветрами панцирь. — На этом конец. Считай, что я действительно тобой воспользовалась. Хотя это и не так. Ты первая все это начала, — словно обвиняет, швыряет словами, тонкими, мокрыми противными бумажками, как в чертовой начальной школе.        — Конец, так конец. Жаль, что оказывается, я всего лишь человек, которым можно только пользоваться. Что я не представляю для вас никакой значимости. Просто хороший пилот. Просто, потому что вы с Теком решили ввязаться в войну против Seele и я вам нужна как оружие. Вы оба такие эгоистичные! — оборачивается, разбрасывает полный агонии взгляд. — Но я живая, как вы этого не поймете?! И ваши слова, и поступки отражаются на мне!       Командующая внешне молчит, убеждает себя, уверяет, упрашивает, умоляет — все делает правильно, сама зашла настолько далеко, сама позволила, теперь пожинает плоды собственных несовершенных действий. Хотела побыть счастливой? Ведь знала, прекрасно, тут и думать сильно много не надо: это ненормально, неправильно и конечно. В лучшем случае у них был бы месяц до объявленной даты комплементации.        — Может быть план комитета не так уж и плох? Нахрен вообще нужна такая жизнь, в которой только страдать! Стану супом, или как там Тек это называет?! — шипит, бьется, разрывает птичье сердечко, трепанирует его.        — Ева, вот потому и не стоило все это делать, — … и не может совладать с собой, инстинктивно протягивает руку к девушке, почти чувствует прикосновение к горячей коже, привычное, тепло-трепетное, приправленное добрыми чайными вечерами; Пятая дергается, отпрыгивает в сторону, угловатая, острая, покосившаяся; обходит стол, добирается до арки и останавливается возле.        — Что?! — ершится она, выпускает миллион иголок. — Получать хоть раз удовольствие от жизни?! Может быть тогда не стоит омрачать этих воспоминаний?! Хотите все закончить — ваше право. Но больше я за вами как собака бегать не буду. Подчиняться буду, на войну эту вашу с комитетом тоже пойду, хотя уже не знаю, за кого я. Я ни в чем не уверена. Я останусь все равно несчастной. В виде супа или трупа — какая разница!        — Это все пройдет, Ева... — вздыхает Командующая, с жалостью глядя на пилота. Отпускает эмоции, почти видит, как те соскальзывают с нее прозрачно-голубой вуалью, стекают в пространство между плиток, исчезают на нижних этажах.        — Пройдет?! Да кто бы говорил! Та, кто тащила полжизни любовь к мудаку?! — выпаливает Ева и тут же виновато поджимает губы, прячет взгляд, устремляя его в те самые белые швы между плиток.       Командующая лишь тяжело вздыхает, словно раздувает огонь, запал Шикинами:        — И когда он исчез, вы решили обратить внимание на того, кто бегает за вами?! А я хотела вам показать, что бывают нормальные отношения. Что бывают люди, которым вы небезразличны не за что-то! Или вы думаете, мне была какая-то выгода все это делать с вами?! Кроме пиццы, на которую теперь не пришлось тратиться?! Ну и живите в своем болоте! — звенит последним импульсом напряжения, тает черным угольком, исчезая в темноте гостиной, оставляя стук-хлопок затворенной двери в комнату.        — Прости меня... — медленно, почти онемевшими губами произносит ей вслед Магдалина. Может, к черту этот комитет с Розенфельдом? Справятся, вдвоем, втроем, как-нибудь. Не позволит тронуть Пятую… И одновременно боится, что ничего не сможет, что ее поймают, как тогда, напугают, истерзают… убьют.       Стучит вкрадчиво, осторожно, нервно, выбивая ритм собственного неровного пульса, прикасается костяшками пальцев к двери, а потом, совсем не дождавшись ответа, отодвигает ее в сторону, слегка поскрипывающую и заедающую, делает шаг в темную комнату, вливая за собой свет гостиной.       Ева вздрагивает, вздергивается испуганным котенком, моментально сгоняет свое состояние, превращаясь в одно большое напряженное и испуганное ожидание. Садится на кровати, вытирает ладонями глаза и щеки, заставляет сердце Магдалины сжиматься и болеть.       Она должна была быть умнее. Не должна была допускать этого.       А теперь хочет услышать только одно…       …словно именно это позволит ей сделать правильный выбор, не ошибиться.        — Ты все-таки влюбилась в меня... — со вздохом говорит Командующая, клонясь головой к двери.       Ева, если ты меня любишь, я не смогу оставить тебя. Я не смогу оттолкнуть тебя… Если ты меня любишь... Какое все это сумасшествие...        — С чего вы это взяли?! — покрываясь шипами, сипит Ева. — Нет! Я просто убегала! Мой Шарп пропал, а больше не с кем было. Вот и все! Никакой любви, просто секс! — хлещет, колет, мечет иглы, взрывается дикообразным шариком, до крови, пустоты и безумной душевной боли, что не затмишь таким образом; кусает нижнюю губу, ловя вкус ржавого прожжённого яблока. Лжет, врет, добивает, не смотрит, теряет ниточку; признает, что любила, любит, будет мучиться, растерзывать себя изнутри, — уже начала, — вышибать, вырезать, вытатуировывать промозглую, тягучую и тупую боль на ребрах, из-под ребер, из сердца, этого раздраконенного, распоротого и выпотрошенного сердца; но не скажет, не даст Командующей просто потешить самолюбие. Да, черт возьми, ты же сама все видела!       С иголками-шипами в горле, сердце, душе, Командующая ничего не говорит, отнимает голову от двери, ладонью надавливает, закрывая ее, уйдя из комнаты, получив то, что хотела или не хотела, не услышав, не увидев ничего правильного, падает на свое татами, даже не закрывает дверь спальни, ловит оставшийся запах, уже такой привычный, природнившийся.       Шмыгает носом, втягивает слезы, глотает; мысленно убеждает, — ведь понимает, что Пятая нарочно, — что это просто острая боль, стадия гнева или отрицания, — не разбирается, — что это правильно, необходимо и точно. Переболеет эту детскую, — уже далеко не, — привязанность, уйдет выстраивать свою жизнь, не застрянет, не повторит ее судьбы. Когда все закончится, она сделает что-нибудь хорошее для Евы, пусть и пока не представляет, что именно, но дает себе такое обещание.       За окном, где-то в реальном, отдаленном мире ворчит, ворочается грозовая туча, иногда поблескивая, вспыхивая дальними молниями; неровный свет лампы в комнате подрагивает, то и дело выключаясь и снова загораясь. Лина со злостью отталкивает ее, роняет на бок, бьет по кнопке, заставляя погаснуть, перестать мерцать и раздражать, хотя бы на эту ночь. Чертову, пустую, ворчащую, шевелящуюся ночь, тянущуюся прямой в бесконечность, не дающую ни рассвета, ни нового дня.       Отбрасывает одеяло, разминает затекшую шею. Не может. Не может уйти, сломать, разрушить; не хочет жить снова с этой подреберной пустотой, отчаянием, носить маски, делает вид, что все безразлично, — ведь нет.       Не стуча, не видя в этом смысла, отворяет дверь комнаты пилотов, щурится, всматриваясь в вибрирующее темное пустое пространство. Давится камнем, что падает вниз, тяня за собой сердце и душу, обрывая все внутри. Камень-точка, что она сама же бросила неосторожно, неправильно, опрометчиво.       Быстро и резко выходит в прихожую, хватается за мобильник, — шесть-пятнадцать, — проводит пальцем по экрану, — не позвонит; не могла Ева просто так сбежать. Переодевается в спортивные штаны, надевает бюстгальтер и обтягивающую футболку, обувает кроссовки и, оставив телефон на комоде, схватив только ключи от машины и ключ-карту от квартиры, выходит на улицу.       Полоска тумана, холодной, безжизненной серости, съедает, почти полностью проглатывает слабо выявленный серо-белый, — ничего от света в нем уже не осталось, — солнечный диск; воздух влажный, липкий, приставучий, пробирающий, забирающийся к костям, трогающий, своей колюче-солоноватой лапой. Командующая инстинктивно потирает тут же покрывшиеся мурашками предплечья.       Пятая сидит возле подъезда, на пороге, сложив руки на коленях и рассматривая, вглядываясь, выискивая ответы в пространстве тумана, словно общаясь с ним; длинные волосы всклочены и чуть вьются-пушатся от несусветной влажности; в ушах гремит музыка, выкрученная на полную так, чтобы глушить все, заставлять терять связь с пространством или, наоборот, больше ее восстанавливать.       Магдалина облегченно выдыхает, перерезает ниточку с камнем, что все тянул вниз и ровняется с девушкой, встает возле ее плеча, слегка касается пальцами, все еще пытаясь разогнать то ли внешний, то ли внутренний холод. Девушка вздрагивает, почти подпрыгивает на месте, фыркает или ругается, не разобрать; вынимает наушники, отсоединяя их от телефона, заставив тот прекратить воспроизведение и погрузив ее в непонятно-неприятную тишину; в ушах еще звенит и гремит барабанами, кричит мужским и женским вокалом.        — Послушай, я...        — Не надо ничего говорить, — обматывая проводами телефон, произносит Шикинами. — Если вы подумали, что я сбежала, то зря. Не собираюсь этого делать, я вчера сказала. По возможности не разговаривайте со мной не по делу, — головы не поднимает, пусто и размыто смотрит на припаркованные три автомобиля. — Привычка-то все равно есть, — вздыхает, пряча телефон в карман джинсов.       Магдалина ежится, негромко стонет сжимающимся несчастным вымученным сердцем, не перебивает, не может найти слова, поймать, связать, сказать, что ошиблась, что…        — Я вам обещала принять любое ваше решение, а сама же вчера закатила сцену. И вправду подумаете, что влюбилась, — иронично усмехается она. — Извините меня за этот спектакль, — Ева встает, тяжело и устало; влажные, чуть подмёрзшие сидением на холодном бетоне конечности поскрипывают и с трудом подчиняются, доставляя дискомфорт. — Спасибо вам за то, что было, — натянуто улыбается, наконец посмотрев, но совсем не различив ни лица, ни тем более глаз; бьет себя по задним карман джинсов, сгоняя закоснелость, делая хоть что-то, чтобы не вцепиться в Фарбе, чтобы не упасть, не начать… умолять. — Я погуляю, потом переоденусь и пойду в школу. Все как обычно, — поворачивается спиной, медленно отдаляется от дома, неровной, нервной, усталой походкой. — Еще раз: простите.        Колкие, жесткие как мраморная крошка, слезы быстро скатываются по щекам; пальцы сжимают, впиваются ногтями в кожу, но Фарбе не находит в себе смелости, сил, уверенности, пойти, остановить, обнять и прекратить. Не понимает, болит, беззвучно скулит, — неужели Пятая и правда не..?       Срывается, сбегает с места, обгоняет девушку, резко дергает дверь машины, моментально заводит двигатель и рвется вперед, почти не смотря, захлопывая дверь уже на ходу, просто жмет, давит со всех сил на газ, вылетает, задев бордюр, на дорогу и в секунду исчезает в густом тумане, проглоченная, поглощенная им. И Ева бы и хочет остановить ее, замечает, чувствует, что что-то не так, но не успевает даже шага ступить.       Все кончено, так зачем вы так себя ведёте?       Прибавляет громкость радио на максимум, ловит иностранную волну, ищет что-то совсем непонятное, чтобы слушать только музыку, не понимания, не вникая в смысл слов. Из-за набегающих, капающих, туманящих слез почти ничего не видит, едет по какому-то чувству, третьему, седьмому, десятому, — бог знает, — гонит, не смотрит, не видит; в висках пульсирует, стучит, бьется тем самым чертовым дятлом. Вернувшись вечером домой обязательно помирится с Евой, если это еще возможно, расскажет, покается, может даже расплачется, не сдержится, рассыплется, будет надеяться, ждать, что девчонка все поймет и… Успокоит. Завершать было слишком поздно.       Макиавелли, скрестив руки на груди, по-солдатски вышагивает в своем кабинете; выдернутая, вырванная из семейной идиллии с Максом в свой выходной, она приезжает в военных ботинках, камуфляжных штанах и обтягивающей черной майке. Кенске рядом с ней тушуется, прячет глаза, вчитывается в полученные бумаги, еще раз цитирует.       К ним на базу отправлены сразу два пилота. Непосредственно от Seele. Майор прищуривается, словно слушает глазами. Столько раз они просили Мардук выдать им еще одного пилота — получали отказ. Теперь же, когда филиал полностью принадлежит Фарбе, к ним направляют пилотов, даже сразу двух.       — По моим данным, — заговорчески говорит сотрудник: — в Германию и Израиль направлены еще двое.       — При том, что в Израиле сейчас война.       — В Японии, насколько я смог выяснить, находится мальчик на замену Второму дитя. И все они не проходили подготовку ни в Шанхае, ни в Берлине. Эти ребята с тайных тренировочных центров ООН.       — И Командующая так и не приехала?       — Нет.       — Отлично, — вздыхает Миу. — Значит, разбираться с ними она оставила мне.       — Майор, — Кенске откладывает бумаги и смотрит женщине в глаза, — что происходит?       — Война. И не только между людьми и Ангелами, между странами и Seele.       — Ведь проект комплементации, говорила Айя…       Макиавелли жестом перебивает его, прикладывая палец к губам.       — И у стен есть уши, Кён.       — И что…       — Протестируем новых пилотов, — майор отходит к столу, берет бумаги, рассматривает анкеты. — Иешуа и Михаил, — чуть причмокивает. — Библейское что-то? Или просто совпадение…       — Айя считает, что совпадений нет…       Миу хмыкает, отделяет данные о детях от других документов и молча уходит из кабинета.       Ева знакомится с ними на синхротестах, ведет себя приветливо и вежливо; внимательно рассматривает, расспрашивает, рассказывает что-то о себе, пересказывает недавно просмотренный фильм; совсем обычная девочка-подросток.       Иешуа на голову ниже нее, бледный, белобрысый, с крепкими ногами и тонкими ручонками; Михаил говорит с русским акцентом, выглядит приземисто, с каштановыми короткострижеными машинкой волосами, серыми слегка выпученными глазами. Оба говорят, что знакомы между собой не были, но Пятой не верится. Их костюмы и модули идентичны. Они не замена Двадцатой, они со своими Евангелионами, со своими костюмами и запретом, — жалуется Раиса, — на любые изучения их Ев.       Ева проводит им экскурсию по квартире, как когда-то это делал для нее Лайт, с усмешкой подмечает, что категорически непонравившийся ей Иешуа выбирает кровать Девятой; Миша лишь пожимает плечами и закидывает рюкзак на второй ярус. Парни рассказывают Пятой, что не принадлежат ни к одной стране, они полностью в подчинении ООН, высылаются на задания для помощи тем, кто не справляется; спасательная бригада, 911 по-Евангелионски, — шутит Ева, вспоминая американские сериалы и тот факт, что оба все-таки жили в Америке, пусть и только территориально, почти не впитывая ничью культуру.       В тот вечер Шикинами обменивается с Командующей беглым взглядом, демонстративно отворачивается и уходит в комнату, продолжая разговор с басистым Михаилом, наплевав на тягучую, вьющуюся, старую, царапающуюся веревку внутри, что причиняет боль, трется изнутри, извивается змеей. Она не может в этих стенах, в этой кухне, чувствуя, улавливая аромат духов, сталкиваясь в прихожей. И ребята не спасают, до конца не отвлекают, не замазывают раны.       Дни растягивается грязной лентой: дом – школа – Нерв – дом.       — Ты так смотришь на нее, — пискляво комментирует Иешуа, когда они идут пешком из школы к главному входу Нерв. С уроков отпустили раньше, а до работы еще два часа. Михаил предлагает забежать поесть острой лапши в Чим-Чим, Иешуа морщится и отказывается, а Ева наоборот с радостью соглашается, словно желая насолить ему.       — А? — Пятая чуть снижает скорость и пытается выискать взглядом, на что она могла смотреть так.       — Я о Командующей.       Ева не отвечает, продолжает идти, шаг за шагом, роняя, глотая страх-боль, что все плещутся в ней, в заполненном до краев серо-грязном чане ржавой отравленной воды.        — Вы же давно вместе, — продолжает Иешуа, пока Михаил, устремившийся вперед, высматривает ресторанчик, — а выглядит так, словно вы… Никто друг другу. Я думал, вы уже давно сблизились.        Ева едва заметно ухмыляется и медленно, в щелку между зубов и губ выдыхает:        — Она же Командующая, плюс она очень тяжелый человек. К такому просто так не подойдешь. Да и о чем нам разговаривать? С такой разницей в возрасте и социальном положении... — забрасывает школьный портфель на плечо.       Между ними нет ничего, и это ничего отличное от того, что было в ее приезд в Пекин. Да, она снова одна из троицы, она всё так же чувствует, с ней всё так же не разговаривают. Иешуа со своим писклявым голосом только и стелется подле: «Командующая, может вам чаю? А вы слышали о волнениях в Израиле? А что вы думаете об этом? Как вам моя синхронизация? Правда я отличный пилот?» и она ему отвечает, иногда нехотя, иногда даже с желанием. Она отвечает всем, кроме Пятой.       И Ева, зарывшись в одеяло, спрятавшись с головой, задыхаясь от пыльной духоты, жара и прогорклой боли, осевшей навсегда где-то в сердце, почти не спит, проваливаясь на несколько недолгих часов-минут в забытье, выныривает, когда еще темно, пьет чай в кухне, не зажигая свет, рассматривая пустырь за окном и дает себе обещание-клятву: больше никогда и никого. Не любить, не терзаться, не привязываться. Рисует в воображении, отхлебывая горячего чая, победу над Ангелами, свой немедленный отъезд из Китая, скорее всего в Польшу или Англию, на худой конец Германию — немного она знает немецкий; и серую, постылую жизнь, с легким и никогда не крепким общением. В итоге, — усмехается про себя, делая еще глоток, — стала похожей на Командующую, впитала ее, сроднилась, слилась; теперь ей идти по жизни с никому ненужной, бессмысленной, болезненной, облезлой старой любовью, утратившей краски, оставившей лишь сухую ломкую печаль. А может, — улыбается мысли, — ей удастся быть с Теккери. Единственный, кому бы она хотела позволить прикоснуться к ее душе. А сейчас… Сейчас бы ей вцепиться в него, в его прекрасную белую рубашку, сжать мягкую ткань, почувствовать запах одеколона, уткнуться носом ему в грудь и рыдать, рыдать, рыдать пока соленая вода вся, до последней капли, не выйдет, выльется из нее, оставляя изнурение, обожженную кожу и больные красные глаза.       Синхронизация снижается с каждым днем; под невольные, молчаливые вопросы-взгляды, Ева лишь пожимает плечами. Да и какая теперь-то разница? У них два отличных пилота на новеньких модулях, а Пятый так и не восстановлен до конца.       Не выдерживая неделю без сна и еды, Ева напрашивается к Миу, привозит небольшой рюкзак вещей и мирно поселяется у той в маленькой квартирке. Обрадованный Макс вьется хвостиком, коричнево-бурой хитрой лисичкой, ухаживает, развлекает, советуется и в один момент переходит черту. Шикинами точно не знает, что он сказал или сделал, она не видела, спала, пребывала в своем забытье, заткнув уши наушниками. Миу извиняется, но в то же время говорит ледяно, безапелляционно: Ты должна уйти, Ев. Слишком маленькая квартирка, сама понимаешь, и Макс уже не ребенок. И Ева конечно уходит, коротко кивает майору, все понимает и даже испытывает глупое, иррациональное желание позвонить Раисе, но не решается. Жизнь доктора остается для нее тайной и не близкой, вскрывать еще и этот гроб со скелетами она не готова, не в этом состоянии.       Иешуа проявляет слишком большой интерес к Пятой, когда та снова возвращается домой и на учебу: задает множество вопросов, просит помощи в каких-то непонятных, не близких Еве вещах, постоянно маячит, напрашивается на любое внимание. Потому, когда Ангел нападает, а Ева остается по ту сторону, в комнате планирования, наблюдая за происходящем на большом экране, скрещивает пальцы, закатывает глаза и надеется, что Ангел убьет этого паренька.       Прямой приказ Командующей: Пятую в бой не допускать. Модуль не восстановлен, синхронизация низкая.       Ева запрокидывает голову, прислоняясь спиной к стене, скрещивая руки на груди и рассеянно наблюдая за происходящем. Не нужна. Отстранена. Бесполезна. Закрывает глаза представляя себя в Евангелионе; ей бы снова быть там, плевать на броню, риски, это то, что она могла делать, то, за что ее ценили, то, где она могла слышать Её голос, пусть холодный и циничный.       Парни отлично справляются, прекрасно и слаженно работают в команде, — и как тут поверишь, что не были знакомы друг с другом? — уничтожают Ангела с минимальными потерями, возвращаются воодушевленные и довольные, но столкнувшись с мрачным и недовольным лицом Пятой, теряют былую спесь и говорят между собой тише, опасаясь, что девчонка обернется лютым страшным зверем, вопьется в тела, кожу.       Командующая хвалит их и Еве кажется, что таких слов ей никогда не доставалось, а теперь и вовсе… Вымученно вдыхает привычный воздух квартиры, прозрачной тенью проскальзывает в комнату, падает на кровать и закрывает глаза. Вошедший следом за ней Михаил пускается в какие-то пустые рассуждения, даже не задумываясь о том, слушает ли его девушка. Ева мычит, поворачивает голову и распахивает глаза, бормочет что-то, затем натягивает на голову одеяло и пытается совсем ни о чем не думать.       Иешуа, ложащийся сегодня последним, гасит свет в комнате, желает всем доброй ночи и долго ворочается на скрипучей кровати, что Ева вспыхивает в какой-то момент, резко садится, откинув одеяло и громко фырчит: Завязывай дрочить и спи давай!       — Ты с ума сошла?! — щетинится блондин, скидывая свое одеяло и тут же садясь. В темноте они лишь различают силуэты друга.       — А что можно делать столько времени заставляя эту чертову кровать скрипеть?!       — У меня спина болит! Я ищу удобное положение! — недовольно оправдывается он.       — Ох, ладно, — Пятая встает и выйдя из комнаты замечает свет в кухне; безнадежно надеясь, что это лишь кто-то забыл выключить, прокрадывается к арке и тяжело, измученно вздыхает. Ей хочется швырнуть, разбить, истерзать что-нибудь.       И чего она в три часа ночи не спит?!       Набравшись смелости, уверенности, но все равно чувствуя сорвавшееся с цепи сердце, Пятая входит в кухню, щурится от света; Магдалина стоит спиной к арке, у тумбы.        — Я просто хочу попить чая, не выгоняйте меня, — обиженно, хоть и старается, чтобы голос звучал холодно, произносит девушка. Командующая вздрагивает и оборачивается, сжимая стакан с водой, чуть отрешенно смотрит, как Пятая проходит к навесным шкафчикам, встает на цыпочки. Выпивает воду, чуть отстраняется, отходит к окну, дабы не мешать, наблюдает за настолько уже привычными движениями.        — С чего мне тебя выгонять? — удивляется она, ставя стакан в мойку. Ева игнорирует вопрос, щелкает чайником, шуршит пакетиками, насыпает заварку, травы; Магдалина не может оторвать от нее взгляд.        — Почему не спишь?        — Чай хочу, — буркает девушка, просыпает немного трав, чертыхается одними губами, уходит за веником и совком; Командующая садится спиной ко входу, обычно на место Пятой и меланхолично смотрит в черное окно.        — Ева... — Но не продолжает, словно чувствует, придумывает себе несуществующие страхи, усиливающие вкрадчивое холодное отчаяние. Подпирает рукой щеку, наблюдая за действиями девчонки, в какой-то момент ловит, бьется о колкий, хлесткий взгляд.        — Тебе грустно? — слова сами слетают с губ. Магдалина замирает, отняв руку от лица, опускает ее на теплый деревянный стол. Пятая наливает себе чай, прислоняется ягодицами к тумбе и делает глоток.        — И что я должна ответить? — смотрит исподлобья.        — Не знаю, — устало вздыхает. — Мне нальешь?        — Я только себе сделала.        — Прости, — тяжело втягивает и выпускает воздух, опускает голову на стол. Хочется плакать, но зачем? Какой в этом смысл? А если их увидят?        — Зачем? Зачем вы это делаете? То не разговариваете вообще и не допускаете в бой, то посередь ночи сидите в кухне и задаете странные вопросы. Грустно ли мне? Да, очень. Но какое вам дело, Железная Леди?        Магдалина выпрямляется:        — Не хами. Как бы тебе ни было грустно, хамства я от тебя не потерплю.       — Класс, — Ева плюхает чашку в раковину. — Где вы тут хамство услышали? Или правда глаза колет? Когда уже все кончится, я не хочу никого из вас видеть? Ни их, ни тем более вас. Отдайте меня Теку. У вас два отличных пилота. Если нужно будет, — заминается. — Если нужно будет, я буду защищать Польский штаб от Ангелов. Почему вы не можете сделать для меня этого?        — Отдать тебя Теку? — грустно, натужно выдает Командующая. — Нет. Не могу.        — Почему?! — слишком громко. Осекается, виновато бегает глазами по кухне, но вроде бы никто не просыпается. Есть ли прослушка?       — Потому что мне... — а шепотом добавляет: — Больно.       — Ни за что не поверю. Вам просто нравится держать меня как собачонку на коротком поводке.       — Я тебя не держу…       — Да? Разве? — ей бы со всей силы ударить кулаком в стену, до крови, боли, что сводит скулы, только бы избавиться от того, что на душе, вспороть, вытряхнуть, изничтожить.       — Ты спокойно смогла уйти к Макиавелли. Я тебя… — и ведь это ложь, очередная, неумелая. Она не могла не отпустить, не могла позволить ей быть здесь, сама мучилась, не спала до рассвета, замазывала синяки под глазами, прятала распарывающую изнутри боль под макияжем и очками.       — Макиавелли, — повторяет ледяным голосом фамилию майора, — здесь, в проклятом Китае, в вашей власти, вашем распоряжении. Вы лишь удлинили поводок, но никак не сняли его.       — Не дерзи, Ева.       — И в чем здесь дерзость, Командующая? — искрится льдом, сверкает прозрачностью, холодностью.       — Если для тебя, — чеканит слова, — спать с кем-то это обычное дело, то я подпускаю к себе лишь немногих.       — Называете меня шлюхой?! — рычит Ева.       — Нет. Я лишь говорю, что для меня это было не просто так, в отличии от тебя.       — Но при этом вам просто, — шипит, хрипит, стелется сухой листвой по земле, — было покончить со всем этим, оборвать, вонзить сотню кинжалов в мое чертово сердце и душу!       — Но ты же…       — Что я?! Хотите переложить ответственность на меня?! Нет! Вы решили все прекратить, вы все сломали! Я спала с вами не потому что для меня, как вы выражаетесь, все равно с кем спать! А потому что мне с вами было по-настоящему, — запинается, — тепло.       — Тепло? — хищно прищуривается. — И все?       — А что вы еще хотите? Потешить свое самолюбие? Нет, я вам этого не дам.       — Причем здесь самолюбие?! — гаркает Командующая.       — Э, простите, не помешал? — сонно спрашивает появившийся в арке Иешуа.       — Нет, — меланхолично отвечает Пятая, отворачиваясь к мойке и споласкивая чашку.       — Помешал! Иди в комнату! — взглядом молнией мечет Командующая, тут же вытянувшись, обернувшись, нервно смотря.       — Я воды хотел, — встрепано, растерянно произносит паренек, не понимающий или только прикидывающийся не понимающим.       — Утром попьешь!       — Всех-то вы выгоняете, Командующая, — с издевкой в голосе говорит Ева, стряхивая капли воды с рук. — Пойдем, Иеш, — специально обходит стол с другой стороны, подальше от Магдалины, приблизившись к другому пилоту хлопает его по плечу и скрывается в темноте гостиной.

***

      Придумывает бессмысленный, идиотский план, который поначалу кажется чем-то сродни плану Теккери, только в извращенной форме. Прекратить мучиться, извиваться, изнашивать, истрепывать себя, выкинуть, вытворить хоть что-нибудь, без осознания конечной цели и в целом смысла сего действа.       Вместе с Михаилом они возвращаются из Нерв, щелкают выключателем в прихожей; Ева с ним приторно мила и весела; Иешуа отстает от них, свернув к магазину, оставив Пятой полный простор и возможность претворить свой план-идиот в жизнь.       — Ты когда-нибудь спал с девчонкой? — нарочито сексуально поправляет гольф, поставив одну ногу на диван, чуть склонив головку на бок, заигрывающем, заманивающем взглядом смотря. Разбирающий сумку со спортивной формой парень тут же становится пунцово-синеватым, выпрямляется и испуганно, непонимающе глядит на нее.        — Что за вопросы? — бормочет Михаил, выронив, разжав пальцы, потерявшие связь с ним, свою спортивную сумку, позволив ей рассыпать содержимое на полу у кровати.        — Интересно стало, насколько ты опытен в свои семнадцать, — опускает ногу, быстро запрыгивает на диван, позволив юбке задраться и на долю секунды, — абсолютно точно, что он смотрел, заметил и возбудился, — продемонстрировать отсутствие белья.        — Ну я... У меня были... То есть...        — То есть ты девственник? — игривым кошачьим голоском, тягучим, карамельным спрашивает-утверждает. — Как парень в такое время и в таком возрасте может быть невинным? Тебе не жалко помирать девственником? — спрыгивает с дивана, проходит в комнату, совсем чуть, слабенько, касается пальчиком щеки, надавливает и снова заигрывает, наклоняет голову, хлопает ресничками.       И что-то надлупливается, трескается в груди, обманывает взрывом гормонов, заставляет не сводить взгляда с обтянутой майкой груди, вздымающейся от дыхания. Михаил наскоро, неловко, ловит ее руку за запястье, уставляется в глаза, прикладывает неимоверные усилия, чтобы увидеть там чертят, почувствовать поцелуй, горячий, будто температурный, гриппозный, короткий. Девушка не вырывается, не дергается, медленно отходит назад, тяня к дивану. На секунду бросает взгляд на часы на журнальном столике. План-идиот пока проигрывается по нотам, минуткам.       — Я там… да… — голос скатывается в хрипоту и почти слабый, сдавленный писк после, когда Ева ловкими, умелыми пальцами расстегивает пуговицу за пуговицей на его рубашке, приподнимает колено, прикасаясь им к заточенному в брюках члену, вызывая ворох, шумно-гамную компанию чувств и эмоций. Миша весь дрожит, потрясывается листочком на холодном ветру, словно зуб на зуб не попадает, леденеет везде, кроме…        — Ты боишься женщин? — удивляется Пятая, стягивая с него брюки, опускаясь на колени перед ним, смотря снизу-вверх, словно она его подчиненная, рабыня, игрушка; заводит руки за спину и расстегивает лифчик, стаскивает его из-под майки, оставляя ту обтягивать упругую грудь, выделяя набухшие соски, бросает в комнату, но тот, конечно, не долетает, — гравитация штука упорная, — и падает на пороге комнаты пилотов.        — Нет, я... Я просто... — он с вожделением смотрит за каждым движением девушки. Облизывает ставшие внезапно сухими губы, вздрагивает-дергается от прикосновений холодных ладошек, член подергивается, тянется, цепляется за подол короткой юбки. Ева встает на ноги, берет парня за запястья и тянет на диван, почти толкает, с удовольствием упиваясь его бессилием перед зовом плоти и ее красотой. Все еще сжимая запястье, запускает его пальцы себе под юбку, неровно подрагивающие от прикосновения к жаркому и влажному естеству девушки.        Я стала ужасной, порочной женщиной, — забираясь сверху, сжимая основание члена, говорит в голове сама себе Пятая. — Но разве не такой ты меня видишь, Лина?       Этот диван, кажется, все еще хранит поцелуи, прикосновения, развлечения, удовольствия, привкус любви, счастливого летнего вечера, всполоха, вспышки светлых волос, пляшущих огней в карих глазах и той…       Закрывает глаза.       Колет.       Больно.       …нежности, что была все это время.       Закрывает глаза, чуть тянется вперед, когда перенапряженный член испуганного мальчика входит в нее. Чуть жмурится-хмурится, ощущая в себе что-то больше, длиннее пальцев Командующей; физиологически так оно правильнее, удобнее, теплее, но психологически не может прогнать вкус-запах волос Её волос, кожи, губы, пальцев, забыть, раскидать прикосновения, обрывки слов, мыслей, дыхания.       Михаил под ней подается вверх, навстречу, ускоряя темп, ерзая неловко, не выучено по дивану, толкаясь, протыкая, слишком сильно, —ему кажется, что это классно?, — сжимая талию, разве что не царапая ногтями. Дышит прерывисто, чуть постанывает-поскуливает, от былого басистого крепыша не остается ничего, — Пятая усмехается про себя, смотря на его чуть скривленное удовольствием лицо.       Раздается щелчок замка, птичье сердечко на секунду замирает, растягивается и принимается биться часто-часто. Миша дергается-дрыгается, сильнее сжимает талию, пытаясь снять с себя девушку, но та лишь наклоняется вперед, путая в волосах, пробегает ладонями по груди, надавливая сильнее, изгибается ивовой веточкой, заставляя ощутить и мягкость, гладкость кожи, когда пальцы соскальзывают на бедра, и незабываемый, фееричный спектр чувств ставшего работать отдельно от парня налитого, заполненного до краев и кровью, и не только пениса.        — Перестань, — стонет он, зажатый крепкими и внезапно очень сильными ногами девушки, прогибающейся еще сильнее, сжимающей изнутри, стягивающей стенки влагалища. Их слепит электрическим светом, сбитый Михаил тут же жмурится, давится черными волосами, кашляет.        — Упс, — повернув голову в сторону двери, сверкая озорством, жгущими, разгорающимися угольками, весело говорит Ева, смотря прямо в лицо Командующей. — Неловко вышло, — театрально вздрагивает плечами.        — Ты совсем умом тронулась!        — Ком... Ком... Командующая... — выползая из-под девушки, заикаясь, сверзнувшись с дивана, говорит Михаил, — простите.... Я... Я... — расстегнутая помятая рубашка категорически не достает до нужных мест, он кукожится, собирается в отчаянный человеческий комок, ползает возле дивана в поисках исчезнувших и трусов, и брюк. Как? Когда Пятая стянула их с него?        — Зачем?! Что ты пытаешься этим доказать?! — кричит Командующая и бьет ладонью по двери. Вставшая на ноги Шикинами поправляет юбку и одергивает чуть задравшуюся майку, смотрит победно, с издевкой, словно показала, наказала, хочет, чтобы Железная леди приползла к ней, поняв, почувствовав почерневшую ревность, как тогда, с Ёловой; чтобы снова хотела гасить боль вместе. Пятой хочется, чтобы Фарбе мучилась: металась без сна, орала без крика, видела отвратительные липкие сны, понимала, что сломать легко, прогнать, уничтожить, разрушить, но нужно знать, чувствовать, что ты сломала. Не просто чертов секс, не просто прикосновения, разговоры, сон в одной постели, а нечто большее, трепетное, теплое как летний, прогретый ярким дневным солнцем, бетон, хранящий теплоту до глубокой ночи.       — А что? Я не могу жить своей жизнью, а? У нас наконец-то красивый парень в команде. А про меня и так слухи ходят, — встряхивает волосы, упирает одну руку в бок.        — Господи, какие еще слухи, — прикрываясь найденными штанами, уползает Михаил. Пол неприлично жесткий, трет и колет колени, но разогнуться и надеть одежду при женщине, что чуть ли не втрое старше него самого, он не может. Зачем, зачем он только повелся на Шикинами? Зачем позволил управлять им таким образом? Ведь знал, черт его дери, что-либо Иешуа, либо Командующая, кто-нибудь да войдет в квартиру, а девчонке только этого и хотелось. И ему бы наблюдать, ловить каждое слово, чувствовать стоящий в воздухе порох, да он настолько увлечен позорным бегством-уползанием, своими страхами, волнениями, позором, что бьет, колотит, вколачивает молотком-кувалдой в голову только одну мысль: «Никогда не будет ни с кем спать! Ни за что!».        — Ева, — недовольство и досада, поддавшие под дых, делают голос устало-упавшим, монотонным. — У тебя есть пятнадцать минут, чтобы привести себя в надлежащий вид, потом я жду от тебя извинений. Такое поведение недопустимо в этом доме.        — Ну так выгоните меня. А лучше отдайте Теку... — чуть наклоняет голову, сужает глаза, внимательно смотрит на Командующую.       Злись. Злись. Тебе же все равно.        — Кто такой Тек... — бубнит Миша, наконец, почти достигший комнаты, но запутавшийся, запнувшийся каким-то неведомым образом в лифчике Пятой.        — Тек — еще один мужчина, с которым я спала! — гордо бросает девушка. — Я попросила его солгать, но я правда трахалась с ним, и это было потрясающе! — выделяет, подчеркивает последнее слово и тут же отвлекается на запутавшегося парня. Инстинктивно подходит, наклоняется и вырывает у него из рук-коленок свое белье, забрасывает на кровать.        — Зачем ты так? — дрогнувшим хрупкими, тонкими, ледяными стёклышками голосом, спрашивает Магдалина.        — А что не та... — Ева переводит взгляд и видит лопнувшие, оборвавшиеся тонкие ниточки гаснущей надежды, смываемой иссиня-черным океаном, цунами отчаяния. Поникшее, словно оползшее лицо и распятие боли в глазах.       Командующая резко разворачивается, быстро выходит из квартиры, чуть вздрогнув, услышав зов бросившейся за ней Пятой, но не оглянувшись, зажимает кнопку закрытия дверей в лифте, оставив Пятую в сияющем яркими лампочками коридоре дожидаться второй.        Какой ребяческий ужасный поступок.        Нервно теребит край натянутой на голое тело белой майки, чуть пританцовывает, словно это ускорит медленный спуск грузового лифта на первый этаж, почти пинает все никак не открывающиеся двери, вылетает из подъезда, чуть не падает.        — Командующая, простите! — кричит изо всех, срывая голос, деря горло, хватая вечерний воздух огромными порциями. — Лина, стой! — запинается о камень, теряет туфельку-лодочку, чертыхается, тратя впустую несколько секунд, возвращается, обувается, и ей остается только свист шин по асфальту и всполохи отдаляющихся фар.        — Командующая... — печально мычит Ева, смотря вслед исчезнувшему за поворотом автомобилю. Побитой, виноватой собакой, поскуливающей, поскрипывающей зубами возвращается в квартиру, стучит в дверь и ждет. Михаил открывает, переодетый в спортивные штаны и растянутую футболку с Годзиллой, впускает девчонку в квартиру и молча, не роняя больше букв-слов, уходит в комнату, объявляя тем самым Пятой окончательную войну-молчанку. А ей этого и достаточно, она прокрадывается в гостиную, заваливается на диван, включает телевизор почти на полную и изо всех сосредотачивает, поселяет свое внимание в дешевом сериале.       Потрясенный громкостью, молчанием двух других пилотов, отсутствием Командующей, Иешуа пытается то у Михаила, то у Евы вызнать, выспросить, что случилось за какие-то полтора часа, что они расстались на пути к дому, но не получает никаких ответов. Война-молчанка внезапно распространяется и на него, оставшегося в неведении и непонимании, но с детской обидой принявшего правила игры: он включает музыку на планшете, подключает бог знает, где купленную колонку и пытается перебить звук телевизора, Пятая добавляет громкости до максимума, и они сидят в шумной какофонии до десяти вечера, пока все втроем не устают от этого жужжащего ужаса.       К полуночи Командующая так и не возвращается; Ева, не дождавшись, устав, вымотавшись за нереально идиотский день, падает лицом в подушку и так и не переодевшись, не приняв душ, засыпает.       Мобильник медленно и с нарастающей громкостью наигрывает стандартную мелодию, вытаскивает Пятую из цепких лап сна; она стонет-скрипит, нашаривает рукой под подушкой вредную гудяще-звенящую штуку, разлепляет, раздирает глаза.       Миу.       Проводит пальцем, принимая вызов, — Еще и Ангела не хватало…        — Ев, Командующая в аварию попала!       Ледяные цепкие пальцы-щупальца страха, сжимают, стискивают внутренности, студят кровь, останавливают сердце.       Вот и всё.       И она никак не может прогнать из внутреннего взора, словно смотрит диафильм, как в тот далекий день, они на «лимонке» догоняли автомобиль Командующей.       Ева смаргивает, сбрасывает одичалую ярость, хлопает себя по щекам, в надежде, что это просто кошмарный сон.       Но       это       не       сон.       Ведь она знала, видела, чувствовала, как та водит, как рвет машину с места, как гоняет и резко входит в повороты. Отпустила, позволила, сама всё доломала, хотела проучить, да кого? Себя?       Если бы не вернулась за обувью, если бы бросилась, босиком, без кожи, без чего угодно, на одних костях, бросилась бы за ней, в ноги, сама бы приползла потасканным зверем, выла бы и умоляла простить, не болеть, не мучиться…       Если бы…