[Не] больно

      Магдалину трясет, ломает, кидает из стороны в сторону; она крепко держит руль, жмет педаль газа, стараясь ехать быстрее, вырваться из собственного плена, избавиться, изгнать, выжечь образ уползающего мальчишки и одергивающей юбку Пятой. Но ничего и никак не помогает; прибавляет громкость радио, стараясь заглушить, оглушить саму себя и свои мысли. Куда бы она не ехала, она не сможет не вернуться назад, не столкнуться с тем, что происходит. Зачем Пятая так делает? Зачем делает еще больнее?       Звук прерывается, похрипывает и потрескивает, теряя связь с вышкой, голос солиста прерывается, басы тонут в шипении и кряхтении, Фарбе приходится выключить, повернуть рычажок, открыть окно и слушать свист ветра. Впереди только быстро разбегающаяся от света фар темнота, серый треснувший асфальт и сухие кусты по обочинам.       Всё, что произошло абсолютно неправильно. Это её вина, что Пятая так делает. Это она всеми своими действиями подтолкнула её.       — Ты всех убиваешь, развращаешь и портишь, — усмехается сидящий на пассажирском сиденье Генри.        Испугавшись его, Магдалина дергает руль, вылетает на встречную полосу, скорость не позволяет быстро выровнять автомобиль, пассажирское сиденье оказывается пустым, когда её слепит свет фар и протяжно и долго сигналит едущая навстречу машина; она выворачивает руль, пытается сбросить скорость, но не успевает. Неудачно входит в поворот, слышит треск, лязг, хруст, кажется, ссыпается лобовое стекло.       Встречная малолитражка останавливается, сдает назад и с мигающим аварийным сигналом тормозит неподалеку от дымящегося черного джипа. Полный мужчина кряхтит, отстегивая ремень безопасности и, выбираясь из-за руля, берет мобильник и фонарь. Несколько раз обходит автомобиль, внимательно изучает номера, вызывает службу спасения, пытается открыть дверь водителя, но та из-за покореженности не поддается. Женщина водитель без сознания, подушка безопасности уберегает её от удара об руль. Вся передняя часть машины смята и деформирована.       — Майор, здравствуйте, — прокашливается он, оставив тщетные попытки. — Простите, что беспокою вас так поздно. Не знаю, кому стоит позвонить... Я сейчас в бывшем Саньхэ, на трассе. Чудом не столкнулся с Командующей. Не знаю, что с ней, спасателей уже вызвал.

***

      Ева мечется по прихожей и ванной, закрыв дверь в гостиную и комнату пилотов, не может спать или что-то делать, меряет небольшой пятачок шагами, крепко сжимая в руках телефон. Несколько раз сама набирает Миу, но та не берет; долгие протяжные гудки седым пеплом осаживаются в душе. Наобум звонит в больницу при Нерв, но и там никто не поднимает трубку, и ей хочется только одного — сорваться и оказаться там, рядом с ней.       Макиавелли перезванивает сама через полтора часа. Дрожащая, но уже не способная на слезы Пятая сидит на белоснежном кафеле ванной, закрывшись, отгородившись от всей остальной квартиры, проводит пальцем по экрану, принимая вызов.        — Все нормально! Она влетела в отбойник. Машина здорово пострадала, а с ней все хорошо. Потеряла сознание и получила пару синяков. Её отвезли в больницу, тут она пришла в себя. Думаю, отвезу её домой. Так что не волнуйся. Зря я тебе сказала... — Миу вздыхает и чем-то шуршит. — Решила, что ты должна знать.       Шикинами зажимает рот рукой и скулит, давит рвущееся наружу сердце.        — Ты меня слышишь? Ев? А то связь не очень, вдруг я сама с собой болтаю?        — Слышу, Миу, — прочистив горло говорит Пятая. — Спасибо тебе.        — Мы скоро приедем. Она сказала, что забыла ключ-карту, можешь пока не ложиться и открыть дверь? Ребят не разбудила?        —Нет, я никому не сказала, — Ева вытирает непрошенные, почти невозможные слезы и встает на ноги. — Через сколько вы будете?        — Минут через пятнадцать, я думаю. Ладно, побежала я, она уже с врачом говорит, до встречи! — уже отодвигая телефон от уха, договаривает майор и нажимает кнопку сброса, оставляя девушку в тишине, треволнении и радостной улыбке.       Не пострадала.       Пара синяков.       Сидит в прихожей на обувнице и постоянно разблокирует телефон, ожидая звонка Миу. Никогда она не позволит себе больше ни одной эмоциональной выходки. Видела же, как водит Командующая, видела же, что с ней что-то далеко не так. Как можно было позволить после всего ей уехать? Даже, если Железной Леди плевать на Пятую, то ей же не плевать.       Минуты долгие, тягучие, нескончаемые, и в то же время Пятая с удивлением замечает, что они собрались, выстроились в ряд, словно и незаметно, проплыли, протянулись своей бесконечностью. Майор говорит в телефон, что подниматься не будет, ни к чему это, звучит слишком по-обычному, словно они с Командующей по магазинам проехались.       — Жди, — сообщает, — Командующая поднимется и постучит, не отходи далеко.       Выбивающее болезненную подреберную чечетку сердце, вмиг замирает и ускоряется с удвоенной силой, когда в дверь раздается этот самый стук. Ева бьет по кнопке ладонью, заставляя автоматику выполнять все остальное: отвести в сторону дверь, впуская, позволяя переступить порог; и как только блондинка это делает, Пятая бросается к ней на шею, крепко обнимает, сжимает, чувствует запах больницы. Заходится слезами как маленькая, потерянная девочка, только-только нашедшаяся, встретившая своих. Да она никогда не отойдет, никогда не отпустит, только рядом, только вместе, плевать на придурков в комнате, плевать на комитет, правительство Китая, всяких там людей. Никогда больше не отпустит.       Только выбирать и решать не ей. Магдалина решительно ее отталкивает, молча разувается и хочет уйти, но Шикинами останавливает, берет за руку, совсем не сильно, скорее бережно, аккуратно. Столько всего нужно сказать, а выходит только плакать, заходиться рыданиями, затапливать слезами собственные щеки, задыхаться теряя равновесие. Падает на колени и бормочет, умоляет, просит простить.        — Ты мне омерзительна, — надменно произносит Командующая, вырывая руку, принципиально более резко и сильно, чем могла бы, и уходит в свою спальню.       В школу Ева снова не идет, валяется весь день в постели, лениво перелистывая ленту новостей, а потом и просто смешные видео. С утра Иешуа еще пытается ее поднять, взывает к совести, насмехается, но как только получает полные серьезности заверения оказаться покалеченным, отваливает, оставляет в покое и уходит с не менее хмурым и недовольным, огрызающимся на любой вопрос Михаилом. И тайна до чертиков раздражает, но поделать он ничего не может.       Ей плохо, дурно, нервы тупыми колючками сворачиваются внутри, вызывая приступы тошноты, но ее не рвет, сколько бы она не застывала над унитазом в надежде, что опустошение желудка приведет к опустошению, успокоению души. Проходит в кухню, залпом выпивает стакан, — пусть уж водой хоть вырвет, — замечает большой нож для разделки мяса и совсем не думает. Рукоятка уже в руке, лезвие скользит по коже руки оставляя светло-розовый след. Нельзя. Слишком заметно. Быстро сбрасывает штаны, оставаясь только в одних трусах и майке, с остервенением бьет, режет себя по внешней поверхности бедра и ничего не чувствует. Озадаченно смотрит сначала на длинное лезвие, затем на кожу, не получившую никаких изменений, — или ей так только кажется? — давит сильнее, прикладывает усилие, настоящее, ощутимое. И снова ничего. Ни следа, ни боли. Ведет в третий раз, как-то неудобно и неловко и только тогда чувствует саднящую, шипящую боль. Три глубоких пореза роняющих крупными каплями кровь. Несколько секунд смотрит на разливающееся по кафельному полу кровавое пятно, чувствуя, как вместе с тонкими алыми ручьями с нее сходит и ощущение тошноты, и страха и чертовой невыносимой душевной боли. Ей действительно становится легче. С неохотой бросает нож в мойку, прикладывает бумажные полотенца к полосам, заставляя прилипнуть; на часах начало третьего, в три ее ждут в исследовательском отделе для синхротестов. Отмывает пол, стараясь не оставить ни следа. Кое-как, чертыхаясь, ругаясь сама с собой, перевязывает, скорее обматывает, в надежде, что кровь там, под неаккуратными повязками остановится сама, оставив только подергивающее жжение. Испачканные, красно-влажные полотенца выбрасывает в мусорное ведро, мешкается, вынимает пакет и вставляет новый. Этот вынесет на помойку, ей ни к чему лишние вопросы и внимание. Это не призыв заметить её. Это не попытка кому-то что-то доказать. Это борьба с собственными ошибками и собственной болью. Больше никому она не позволит узнать себя настоящую, больше никому она не причинит вреда. Станет спокойнее, выдержаннее.       Холоднее.       Ева забирается в самый зад автобуса, забивается в уголок, заткнув уши музыкой, такой громкой, что, наверное, слышно даже в середине салона; ловит на себе косые недовольные взгляды, полные осуждения. За окном серо-грязный полуразрушенный, покореженный, измотавшийся и истрепавшийся за эти полтора года Пекин. Она приезжает, когда летосчисление медленно подбирается к 2018, а теперь находится в осени 2019. Безмозглой, серой, беспардонной и абсолютно ненужной.       Бегущая строка в центре салона вдруг вспыхивает красным, рисует иероглифы о нападении Ангела, сообщает, что автобус проследует в ближайшее убежище и призывает сохранять спокойствие. Шикинами выключает музыку и вынимает наушники, слышит шквал разочарованных вздохов, но совершенно не видит паники. Люди привыкли к войне, эвакуациям, воспринимают это как очередной неприятный момент своей жизни, словно и страшатся с этой самой жизнью уже расстаться. Какой-то мальчишка лет семи канючит, что не сможет поиграть в новую игрушку, а так хотел, спешил со школы домой; усталый клерк в потертом костюме кому-то по телефону нервно сообщает, что пойдет пешком домой, затрахала (так и говорит) его эта тема с Ангелами, у него дела; девушка медленно пробирается через недовольных, вымотанных, толпящихся людей к водителю, выслушивает о себе пару нелицеприятных вещей; добирается до водителя, показывает карточку Нерв и просит остановить, открыть дверь. Вместе с ней из автобуса вылетает тот самый клерк, которому изначально было отказано. Они бросают друг на друга печальные прощальные взгляды и расходятся в разные стороны.        Двадцать Восьмого и Тридцатого направляют в бой, Пятая рассеянным потухшим взглядом наблюдает за мониторами, даже не переодевается в контактный комбинезон; стоит прислонившись к стене в конце комнатки оперативного отдела, скрестив на груди руки. Майор замечает ее растерянность и уточняет, в своей привычной мягкой, заботливой манере, но Еве не до разговоров, не до доброжелательного тона Миу, она отмахивается и натягивает улыбку.        Ангел с одного удара перебивает кабель питания обоим Евангелионам, похожий на большую Гориллу, только гладкий, словно из слоновьей кожи Ангел, взмахивает рукой и его АТ-поле искажает пространство, разрушает все, что попадает в невидимую невооруженным глазом волну. Сотрудники выкрикивают цифры, термины, Миу и Раиса раздают приказы.        — Правительство требует запуск третьего Евангелиона! — сообщает Кенске Командующей по связи.        — Исключено. Пусть сначала увеличивают финансирование, — отвечает она. — Победим тем, что есть.       Голос по связи кажется совсем чужим, Пятая втягивает голову в плечи и все больше поджимается. Зачем она здесь?        Своим искажением Ангел разрушает город в радиусе пяти километров от себя. Спасает то, что он в целом пришел со стороны, где и так все разрушено Вторым Ударом.        Двум Евангелионам, с помощью своих АТ-полей удается только сдерживать его, нужен третий, чтобы выстрелить или нанести удар в рукопашную.       Запас батарей на исходе.        — Запустить Двадцатый, — приказывает Командующая.        — Но у нас же нет... — Айя оглядывается на Еву, тут же встрепенувшуюся и проявившую хоть какой-то интерес к происходящему.        — Командующая, вы посадите Еву в Двадцатый? — ужасается сотрудница, помня прошлый запуск.        — Ей достаточно будет просто появиться и выстрелить. Для этого достаточно самой низкой синхронизации.        — То же самое я могу сделать на своей Еве 05, — вмешивается Пятая, готовясь идти переодеваться.        — На ней нет брони. Ты на ней не пойдешь, — отрезает Фарбе.        Разве вам теперь не все равно? мысленно спрашивает Ева, надевая темный контактный комбинезон. Ежится от неприятных ощущений, самого цвета, воспоминаний, саднящих порезов, страшного предчувствия. Почему она до этого так не делала? Почему не допускала в бой вообще?        — Третья и пятая границы психики пройдены! — сообщает Айя. — Минимальная синхронизация установлена. Ева, ты можешь пошевелить рукой?       Тем временем к другим Евангелионам привозят генераторы и подключают их.        Двадцатый топорно, но рукой шевелит. Все кажется размытым, словно кто-то «заблюрил» фотографию, только и ощущения такие же. Ее отправляют по восьмой шахте, в восьми километрах от Ангела. Ева связывает это в неких знак, символичность бесконечности. Необходимо пройти два километра за оружием и стрелять. Главное успеть до того, как он что-нибудь выкинет или как-то выберется из ловушки АТ-полей, в которой его удерживают два других Евангелиона.       Пятая усилием воли старается не думать ни о Анжеле, ни о том, что происходило в ее первый старт в Двадцатом. Думает только о деле, плане, крутит по кругу приказы Миу, оттачивая ее голос в своей голове.        Целится и стреляет и тут же все гаснет, погружая ее в темноту и безжизненность контактной капсулы. Через несколько секунд все восстанавливается. Ева дрожит, трясется всем телом, чувствуя как что-то медленно, но верно забирается в ее мозг, в нее саму, но в штаб сообщить все-таки не решается.        — Бедная моя девочка, — жалостливо звучит (или чувствуется?) чужой, но знакомый голос.        — Стреляй еще раз, скорее! — кричит Миу. — Они не удержат его долго.       Ева поднимает оружие, делает глубокий вдох и выдох, цепляясь только за голос и слова майора, ждет, когда настроится прицел.       — Хочешь, я буду тебя любить? Ты такая печальная и несчастная. Хочешь я буду твоей мамой?        — Отвали, что ты такое?! — Пятая нажимает на курок, трясет головой, растрепывая волосы. Её душу наполняет сожаление, что она не стала матерью.       Лайт…       Насколько давно это было? Было ли это правдой?       Были ли правдой, а не игрой болезненного мозга, искалеченной души отношения с Командующей?       Отношения ли?       Они и правда…       …спали…       …ели вместе…       …ездили на работу?       Это все правда было?        — Я хочу помочь тебе. Я хочу, чтобы ты была счастливой, милая девочка.       — Раиса, что происходит? — Ева чувствует, как внутри неё что-то происходит. Как нечто вызывает и трансформирует воспоминания, как нечто пытается поговорить с ней изнутри.        — Ладно, не выходит, уходи оттуда, Пятая, — голос Командующей. Не удается различить интонацию из-за возникшей какофонии в голове.        — Повысьте синхронизацию, — выкрикивает девушка. — Тогда я попаду!       …Если всего этого не было…       …все это привиделось, вообразилось, придумалось…       …то единственным реальным остается приказывающий голос Командующей и её желание победить любой ценой.       В этом нет никаких сомнений, это не меняется никогда.        — Нет, это риск, — говорит доктор Ёлова.        — Доктор... — оторопело произносит Айя: — синхронизация растет.        — Но мы же установили разрешенный максимум! — вмиг оказавшаяся за плечом сотрудницы начальница быстро вводит команды с ее клавиатуры.       Карла, ты принимаешь Еву? Или ты хочешь её забрать и уничтожить? Знаешь ли ты, что твоя дочь мертва?        — Ева! — Командующая переключается на частный канал. — Прекрати, ты же помнишь, что было, — дышит поверхностно, серо и словно пылью; сталь в позвоночнике дает какой-то сбой, прогибается, продавливается под тяжестью эмоций.        — А мне уже все равно! — в голове мешанина из голосов, образов и лиц. Кричит, беснуется, плюется. — Я хочу принести вам победу! Я хочу снова быть полезной! Я хочу снова быть для вас полезной... — отбрасывает пушку и кидается в ближний бой. Евангелион дергается, делает полушаг-полу прыжок вперед и валится.        — Уходи же! — взрывается Фарбе. — Какой, к черту, ближний бой, ты ходить не можешь?!       Евангелион Двадцать встает, чуть пошатывается будто только учится ходить после долгого горизонтального положения. Другие двое не смогли (или специально перестали?) сдержать Ангела и тот взмахивает рукой направляя мощную волну АТ-поле в Двадцатый. Его потряхивает, но собственное АТ-поле смягчает удар, позволяя Еве устоять на ногах.        — Пацаны, вы чего там расслабились, алё! — с недовольством говорит пилот Евы 20 и, вытащив нож, бросается на Ангела. Тот сразу же выставляет АТ-поле и им отрубает руку Евангелиону. Рука с ножом с огромным всплеском падает в реку.        — Ева! — задыхается Командующая. — Стой! Вернись!        Правую руку обжигает, дерет и рвет словно в разные стороны, Ева пытается осознать, что её рука на месте, что все в порядке и это лишь импульс от модуля, но боль очень сильная. В ушах звенит и гремит сумасшедшим барабаном. Установившееся АТ-поле отражает второй удар от Ангела, уберегая и пилота и Евангелион; два других модуля снова берут Ангела под контроль, встав по бокам от него и генерируя свои АТ-поля как клетку. Тем временем Шикинами приходится действовать быстро: забраться в реку, достать прогрессивный нож, выбраться, вернуться к другим, напасть на Ангела в надежде, без какой-либо уверенности, уничтожить, проткнуть его. Нож входит в коричневатую плоть, но тут же упирается в новый слой АТ-поля, прямо внутри самого тела.        — Слишком сильное излучение! — сообщает Айя пилотам.        Что-то продолжает лезть в мозг Пятой, вырисовывая свои картинки.       — Останься здесь... Стань моей дочкой, и я защищу тебя от злого папочки...        — Карла? — ужасается Ева, на секунду теряя концентрацию и почти выронив нож. — Какого черта здесь голос Карлы?! Раиса! Миу! Почему я слышу голос Карлы?!       — Ты не моя дочь?        — Командующая! Командующая! — вопит Пятая, зажав кнопку для частного канала 707. — Что мне делать?! Откуда она здесь?!        — Она разрушает эго пилота! Если так дальше пойдет, её психика нарушится! — Киосаки оглядывается на доктора Ёлову.       Один из Евангелионов, продолжая удерживать АТ-поле, достает свой нож и наносит Ангелу удар в голову слева, Двадцать Восьмой повторяет следом, вонзая свой нож в правую сторону головы. Ева, кое-как справившись с эмоциями, протыкает его точно по центру; в этот момент АТ-поле противника ослабевает максимально и все три ножа входят в ядро. Ангел разлетается на триллионы маленьких красно-коричневых кусочков, кровавой стеной падает в реку, делая её почти коричневой.        — Принудительный выброс капсулы! — приказывает Раиса.        Срабатывает. Капсула вылетает, но парашют не раскрывается, падает в реку и остается наплаву.       Еву знатно встряхивает и все прекращается: ни голоса, ни картинки, пустота и темнота капсулы. Кажется, слышит какой-то плеск, несколько раз нажимает кнопки, дергает рычаги управления, но ничего не меняется.        — Эй, Карла, почему вы здесь? — бросив безуспешные попытки, одними губами спрашивает девушка, но так и не получает никакого ответа.       Показалось.       Выдыхает сразу и почти все содержимое легких, запрокидывает голову.       Совместила в голове образ Анжелы из-за того, что пилотирует её Евангелион, подсознание подкинуло образ Карлы, сыграло злую шутку. Что-то с этим модулем не так, ведь неспроста ей его не отдали изначально.       Но логика бьется, раскатывается осколками по серому пропавшему полу.       В Евангелионах души людей? На это намекал Теккери?       Более того, в Евах не просто души людей, а души их родителей? Потому Анж пилотировала Двадцатый? Потому Еве так приятно в своей Пятой? Чушь. Карла жива, пусть и помутилась рассудком; жива, значит, не могла же она отдать свою душу модулю.       Ко всему прочему добавляется непонятная морская болезнь, от которой Шикинами хочется поскорее избавиться, выбраться, потому так радуется, когда яркий свет ослепляет её. Выпрыгивает из капсулы, внимательно осматривается вокруг: и вправду плескалась в речке, качалась на небольших волнах в коричнево-красной воде, Двадцатый неприглядной кучкой валяется на земле, одной ногой сползая в воду.        Миу выдыхает, увидев, что Ева цела, по обыкновению крутится возле нее, задает вопросы, беспокоится, но девушка совсем не обращает на это внимания. Быстро уходит, выцепив взглядом уставших глаз Ёлову.        — Раиса, — сама подходит к служебному автомобилю, опирается рукой на багажник, — что такое Евангелион? Почему я могу слышать в нем голоса? — внимательно и пристально смотрит на доктора.        Ёлова вздыхает, поправляет халат, собираясь с мыслями.        — Евангелион биологический. Возможно ты слышишь его мысли, — пожимает плечами доктор.        — Вы знаете, но мне не говорите. В них души людей?        — Давай потом об этом поговорим? — Раиса улыбается так, как улыбаются надоедливым маленьким детям, которым не хотят сейчас рассказывать что-то и стараются побыстрее от них отделаться. Сверкает белыми зубами, хитрит глазами.       И Пятой хочется настоять, продолжить, но тут же всплывает, сияет в голове молнией-вспышкой голос Фарбе, проседающий, подрагивающий.        — А что с Командующей? Она что-то сказала? — встревоженно спрашивает она.        — Нет, она пока не связывалась с нами, — сухо отвечает Ёлова. Всем своим видом демонстрирует полное нежелание говорить, и у Евы это вызывает болезненный смешок — это к ней её приревновала Лина? К человеку, который включается в диалог совсем неохотно и всеми способами пытается его избежать?       …а может ничего и не было?       ...совсем ничего?       Но теперь нервозное состояние не отпускает: сотрудники Нерв что-то замеряют, переговариваются, то и дело дергают майора, которая должна сопроводить Шикинами в штаб и Ева уже готова уехать с кем угодно, только бы поскорее попасть в институт, увидеть Командующую, убедиться, что с той все хорошо. После всего…       Спустя долгие, мучительные пятнадцать минут, в которые Ева нервно постукивает ногтями по стеклу штатного внедорожника, они, наконец, трогаются. Макиавелли рядом с ней на заднем сиденье, снова с кем-то на телефоне, решает важные вопросы, отчего девушка недовольно фыркает и отворачивается к окну, выдыхая, что они едут.        — Миу, — начинает Пятая, увидев, что майор положила трубку, чуть ерзает на сиденье, почти не скрывает своего волнения, но старается прятать за улыбкой, — ты можешь узнать, что Ком думает обо всем этом?       — Зачем? Не позвонила дать нагоняй, значит, все отлично, — Миу откидывается на спинку сиденья и встряхивает волосы. От нее пахнет немного потом и крепким кофе.        — Пожалуйста, Миу, свяжись с ней... — Ева приближается к ней, наклоняется совсем близко, делает просящие глаза, складывает по-детски губы, а потом и ладошки в просящем жесте. Миу хихикает глазами, снова берется за телефон и пока идет соединение, говорит девушке: — Хочешь, чтобы я все выслушала, а тебе меньше досталось?       Растекаясь в широкой глупой улыбке, Шикинами согласно кивает несколько раз.       Обе в некотором напряжении ждут соединения, но его не происходит, майор пожимает плечами и откладывает телефон: — Не судьба. — И тут же заговаривает с водителем, начавшим пространный разговор ни о чем. Ева отворачивается к окну, подпирает подбородок рукой и расфокусировано смотрит на проносящиеся разрушенные дома.       По длинной кишке-коридору не идет, а бежит, отчего налетает на Иешуа (почему его привезли в штаб раньше?! Почему она должна была ждать Макиавелли?!), тот пытается остановить, поражается такому напору, —ты куда так бежишь, Ев?, — даже хочет догнать, но Пятая осаживает, строго, холодно, безразлично клацая словами словно огромными клыками у его лица.       Нажимает кнопку, прикладывает пропуск и ждет.       Целую чертову вечную минуту.       Долгую.       Тягучую.       Нервную.       Командующая облегченно выдыхает, увидев Пятую, но девушке это сразу не разглядеть из-за вечной темноты кабинета и бесконечно яркого коридора.        — Простите, Ком, — Ева задыхается от бега, облизывает иссохшие, потрескавшиеся губы, — я просто... Просто хотела вас увидеть. После всего, — оглядывается на дверь, но та уже давно и надежно отрезала ее от бесконечной запутанной кишки. — Я должна попросить у вас прощения за свое отвратительное поведение. Я прекрасно понимаю, насколько ужасно и некрасиво поступила. Вы совершенно справедливо называли меня хамкой, — говорит, тараторит, вперившись взглядом в собственные перепачканные ботинки, контактный комбинезон от Двадцатого кажется слишком темным, сливающимся с атмосферой кабинета, словно ее самой, живой и настоящей здесь нет.        — Подойди, — несколько хрипло произносит Командующая, потом слегка заметно прочищает горло. Руки чуть подрагивают, нервное напряжение не спадает, скорее наоборот, натягивается, раскаляется, краснеет металлическими нитями внутри. Остудить бы, остановить, прекратить пока не слишком поздно.       Шикинами слегка испуганно, дергано и по-птичьи подходит к Магдалине, медленно и неуверенно огибает стол, словно идет по единственно верной канатной дорожке, чуть покачивается, чтобы уловить хрупкий баланс.        — Это ничего не значит, — берет Пятую за руку. Крепко, сильно держит, уверенной хваткой. На несколько секунд закрывает глаза, позволяя металлу остыть, обратно посереть, сбросить красный накал.       Девушка только кивает, безропотно протягивает руку и чувствует эту хватку, дышит медленно и глубоко, не позволяет себе ни одной мысли.       Командующая отпускает руку и слегка взмахивает своей, жестом приказывая уйти. Ева отступает более бойко, уже совсем не канату-дорожке, попутно кланяется и еще раз сто извиняется. Оказавшись за дверью, неспособная больше совладать с собой, прислоняется к ней спиной, хмурясь-жмурясь от яркого света, сползает на пол и обнимает себя за плечи и коря, и прекрасно понимая, что в жизни, не в своем чертовом воображении, не смогла бы обнять её. Магдалине было страшно потерять пилота или же это просто паническая атака, с которой она привыкла справляться так? А может и не справилась, а только уверилась, что толка от девчонки нет. И Пятая крепче вцепляется пальцами в плечи, жмется, давится, но не плачет.       В квартире старается не попадаться на глаза, умудряется не контактировать даже с мальчишками в одной комнате, затыкает уши или делает вид, что спит. Только почти в совсем позднее время, когда другие пилоты легли и оставили любое копошение, она выбирается из-под одеяла и неловко прокрадывается в гостиную; заметив свет, падающий из арки, понуро вздыхает, но подходит ближе, застывая у арки, как когда-то, когда подслушивала разговор; резким и быстрым движением заглядывает в кухню, стараясь запомнить, уловить, сфотографировать глазами все мельчайшие детали за долю секунду, что позволяет свое голове торчать в проеме.       Командующая стоит спиной к ней, насыпает на ладонь горсть таблеток, открывает кран и наливает в стакан воды. Ева прижимается спиной к стене, запрокидывает голову и проглатывает склизко-серый ком отчаяния, застревающий в каждом сантиметре кишки, еле-еле проваливающийся внутрь.       Ненавидит ли её Магдалина? Или все дело в другом? Есть ли у неё шанс после всего получить её расположение? Хотя бы чуть-чуть? Хотя бы немного вернуть прежнее отношение?       Возвращается в постель, так и не сунувшись в кухню. Теперь она будет исключительно правильной, идеальной, послушной, кукольной. Школа, уроки, синхротесты, любые приказы. Ночью спать. Не пытаться говорить без разрешения, не попадаться на глаза, пока не обратятся.       Сяо Ло проявляет повышенный интерес к Шикинами, после синхротестов приносит печенье или шоколад, предлагает прогуляться после работы. Сяо лет сорок, плюс-минус пара лет, она небольшого роста, слишком худая, отчего белый халат висит на ней как на вешалке. Ева до этого никогда не обращала внимания на других сотрудников исследовательского отдела, кроме Айи, скромница довольно быстро ей понравилась, да и тот факт, что при ухаживании Кенске постоянно ее подкалывал, выделал девушку. Госпожа Ло же всегда была обычной, про таких людей силишься вспомнить, да не можешь, а теперь госпожа Ло проявляет слишком много внимания к пилоту, словно… что?       И Ева, наврав и другим пилотам, и майору, и самой Ёловой (причем всем абсолютно разные вещи), переодевается в черное худи с капюшоном, черные кожаные обтягивающие штаны и в тон им ботинки. Прячет черные волосы, надевает линзы и вооружившись только мобильником и электрошокером (пыталась получить оружие, но официально ей его никто не выдал, вновь посокрушалась по поводу исчезнувшего Шарпа) принимается следить за Сяо Ло.       В своем неизменном везении и чувстве Пятая совсем не сомневается. Сяо встречается с темным мужчиной то ли арабской, то ли индийской внешности, в темноте не разберешь, а на нем еще и кепка, и передает ему бумаги и флешку. После чего, раскланявшись, уходит прочь, а мужчина медленно бредет вдоль разрушенных многоэтажек. Ева идет за ним несколько метров, а потом, подумав, что была не была, набрасывается на него сзади, сбивает с ног, бьет шокером в шею, заставляет дергаться, мычать, пускать слюни, вопить; усаживается сверху, пытаясь удержать своим весом, маленькая кареглазая бестия, шипит что-то вроде: «гони бумажник», «говори пароль от карт», сочиняет на ходу, но в первую очередь, прячет флешку в карман, получив пару банковских карт и два четырехзначных кода, бьет еще раз шокером и убегает со всех ног прочь. В совершенно другом районе снимает, — 3000 юаней? Ты серьезно?! Работаешь на ООН или Seele и всего три тысячи?! — деньги отдает первому попавшемуся попрошайке, для которого эта сумма кажется астрономической, после чего выбрасывает одежду, переодевается обратно в школьную форму и спешит домой с колотящимся сердцем и предвкушением. Конечно, флешка отказывается открываться без ключа-доступа и Еве приходится на следующий день идти к Миу и просить открыть. При помощи друга, — друга ли?, — хитрит Пятая; они взламывают пароль и находят данные, в которых без Раисы или кого-то из исследовательского не разобраться. Но разочарованная Шикинами обращаться к ней не хочет, хватило того разговора у авто, так что обращается к Айе; та в своем стиле охает-ахает, поражается, как такие важные данные утекли на флешку и тогда Ева рассказывает Миу, а потом все-таки и Ёловой — её, черт подери, сотрудница двойной агент. Конечно, выкручивает ситуацию таким образом, что проследила за Сяо, та передала флешку, потом пошла за тем мужиком, а он эту самую флешку выронил, пока закуривал.        — Ты не замечала, что Ева очень старается для Командующей, но та, как будто не замечает этого? — Миу как всегда сидит в курилке с Раисой, положив ногу на ногу и рассеянно разглядывая дымное пространство. — То они ездят домой вместе, то, как появляются другие пилоты, между ними словно кошка пробегает. Да и с пилотами Ева общаться перестала. Иешуа с ней еще пытается говорить, а Михаил явно её избегает.       — Боюсь, что она сломала Еву морально. Что-то с ней сделала. После всего... И она снова посадила её в Двадцатый... — доктор затягивается, краем глаза смотря на подругу. Какая все-таки Миу наивная и добрая. И совсем ничего не замечает. Шуршит халат, снова щелкает зажигалка. —Неужели слухи про вас и Еву правда? Подчинить пилота, по всей видимости, влюбленного в вас, таким образом? Спали ли вы с ней на самом деле?        — Но разве это не логично, у него же броня лучше. Пятый бы не пережил и первую атаку.        Раиса ничего не отвечает, делает еще одну затяжку и выпускает пару колец дыма.        — Пятый вообще чинят?        — На урезанном финансировании? Еле-еле. Установили первый слой брони.       — А с Сяо Ло что теперь?       — Уволила ее. Командующей сообщать не стала, она не особенно интересуется сейчас работой исследовательского. Ее больше безопасность волнует.       — Зачем кому-то эти данные?       — Не кому-то, Миу, — тушит сигарету, — а Seele, чтобы знать, что Фарбе ничего не делает у них за спиной.       — А что она может делать? — искренне поражается майор, на что Ёлова только усмехается и не прощаясь выходит из курилки.