[Не] больно

      Порезы тянули и болели, но Пятая продолжала каждый вечер делать все новые и новые, задевая старые, испытывая облегчение от усиленной боли. Желание быть правильной не распространялось на себя. Боль позволяла лучше себя чувствовать. И девушка понимала, осознавала, насколько это неправильно и ненормально, но не останавливалась. Лучше всего подходили бедра, всегда скрытые даже короткой юбкой, но минус был в том, что быстро совершить ритуал превращения душевной боли в физическое не предоставлялось возможным.       В ночи, пробравшись в кухню и оставшись там почти в полной темноте — свет бил только от фонаря под окнами, оставляя пространство в белесо-туманном свете; проводит наточенным ножом, — кто-то из пацанов наточил? — по руке от плеча к локтю. Кожа быстро сдается под натиском, расходится, расползается, оставляя влажный кровавый след; слух улавливает скольжение двери одной из комнат, Ева тут же кладет нож в раковину, спускает рукав кофты, хватает первую попавшуюся чашку и подносит ее к губам, в момент, когда вспыхивает свет люстры, ослепляя и одновременно пугая. Девушка морщится, щурится, делает вид, что делает последний глоток. Щелкнувшая выключателем Командующая тоже чуть дергается и тут же спокойно, даже почти шепотом спрашивает:       — Ты чего тут, еще и в темноте? — подходит ближе, огибая стол, заставляя Шикинами нервничать, пятиться к холодильнику, только бы подальше. Магдалина тянется за стаканом, открывает кран с водой и замечает нож, пока вода наливается в стекляшку, с легким непониманием поднимает глаза на подопечную: — Это ты?        — Нет. Это, наверное, Михаил, он мясо какое-то себе купил, — как можно более небрежно отвечает девушка, слегка взмахивает рукой, ставит чашку рядом с раковиной и отходит еще дальше. Она не хочет, чтобы ее секреты раскрыли.        — Я уже до этого обнаруживала... — вздыхает Фарбе, словно не веря, проверяя. — Пугают меня эти парни немного, — делает глоток.        — Доброй ночи, — Ева слегка кланяется и спешит выйти из кухни. Командующая провожает ее взглядом, чуть приоткрывает рот, намереваясь что-то сказать, но передумывает, допивает свою воду, споласкивает стакан и возвращается в постель.       Последнюю неделю Иешуа ведет себя странно, и верящая в заговоры вокруг, Пятая решается проследить за ним. С Мишей они худо-бедно общаются, но как-то вяло, первый даже не пытается идти на контакт, Иеш же иногда о чем-то его спрашивает или рассказывает какую-то ерунду; с самой Евой он неприветлив, но если дело касается работы, то лебезит и расспрашивает; перед Командующей стелется цветастой шелковой скатертью, угождает, осыпает комплиментами, преподносит небольшие подарки, которые она принимает, но, кажется, с неохотой (или Еве так хочется этого), в какой-то степени он напоминает ей себя в шестом классе.       Переодевшись вместо школьной формы в черную толстовку, нацепив какой-то уродливый анимешный парик, темные очки и накрасившись совсем непривычным для себя способом, она идет за парнем по следу, в момент улавливает, что маршрут отличен от того, по которому они ходят в школу, получается, за знаниями сегодня отправился только Михаил. Недалеко от разбитого парка он встречается с мужчиной, одетым в обычные потертые джинсы и салатовую ветровку; они присаживаются на одну из уцелевших лавочек и начинают разговор. Пятая притаивается неподалеку, слушает разговор и прекрасно понимает, что Иешуа передает все, что происходит в штабе и дома. И говорит он тем же противно-лизяще-лебезящим голосом.       Всё предельно ясно, — думает Шикинами, уверенно стаскивая толстовку и пряча ее в рюкзак; туалет в кафе маленький и неудобный, она то и дело бьется локтями о стены, —Михаил тоже кому-то служит. Не может не служить. Необходимо избавиться от новеньких.       По пути в кабинет Командующей в голове складывается картинка: они теряли концентрацию и АТ-поле слабло в тот момент, когда Пятая была наиболее беззащитна. Вечные жалобы Раисы, что эти Евангелионы нельзя изучать, бестолковые синхротесты, которые нужны теперь только для галочки.       Командующая то ли не верит, то ли не слушает; холодно и хлестко отчитывает Шикинами, отправляет выполнять свою работу, морозит словами, сверкает прищуром глаз, в которых ни грамма понимания, нежности и встревоженности.       Ева поддает мусорную корзину возле кофейного автомата, бьет в него кулаком, слушая звон, шуршание и бульканье. То она с беспокойством спрашивает про чертов нож в мойке, то не хочет слушать важную информацию!       В три по полудню вспыхивают красные лампы в коридорах и кабинетах, раздается уже до боли привычных звук и механический голос сообщает о нападении Ангела. Он приближается с юга, перемещается по старым районам Пекина, существовавшим до Второго удара. Ищет. Картинка со спутника отображается перед отделом планирования. Миу сегодня в коричневом облегающем платье, что ей совершенно не идет и безумно раздражает своим существованием Раису, внимательно вглядывается в монитор. Продолговатое тонкое существо левитирует, изучая город, его руки-плети колышутся словно тряпки, вывешенные для сушки. Анализ показывает, что руки могут удлиняться и передавать импульсы почти на полтора километра в длину. На одном из снимков со спутника, в момент пробуждения, руки-тряпки были тонкими вытянутыми лезвиями.       Правительство напрямую отдает приказ запускать три Евангелиона и как можно быстрее разбираться с Ангелом. Министр обороны необычайно сердит и раздражен, связывается напрямую с Командующей, еле сдерживается, стараясь говорить литературно. Помимо Ангела Китаю угрожает авиация Америки, с другой стороны старики из Seele наседают на правительство, требуя четкого исполнения регламента и не позволять Фарбе самовольничать.       Шикинами чувствует себя неуютно и не совсем понимает, как ей теперь действовать. Смотрит на модули Иешуа и Михаила — доверять им в бою не может, а они отправлены все втроем, словно в связке. Макиавелли отдает приказы, стараясь на передовую отправить только парней.        Руки-тряпки вытягиваются и удлиняются, выбивают оружие из рук Тридцатого. Двадцать Восьмой выпускает несколько залпов, но все бесполезно: АТ-поле противника настолько сильно, что безусловно отражает любую атаку. Пушка Гатлинга, взятая Пятым, аналогично не приносит результата. Снаряды рикошетят от АТ-поля и крушат город.       Майор предлагает повторить опыт прошлого боя, но в последний момент Иешуа теряет концентрацию, снимает АТ-поле, одна из рук-тряпок вырывается из ловушки и бьет прицельно в Еву 05, пилот шикает и недовольно цокает в момент, когда Иеш проигрывает, никак не успевает увернуться, скорость перемещения руки намного больше человеческой реакции. Ангел пробивает АТ-поле, слабую броню Пятого и пронзает насквозь. Картинка трясется и рябит, Шикинами взвизгивает от боли, зажимает грудь; из штаба ей понижают синхронизацию.        — Он заражает Пятый! — выкрикивает Айя, смотря за показателями.       Продолговатое тело вдруг все покрывается язвами, из которых тут же появляются новые руки-тряпки, превращая его в ужасную гусеницу многоножку-ручку. Высвободившиеся руки-тряпки развиваются, колышутся, вьются и закругляются вокруг Ангела, словно живут отдельной жизнью и сами что-то высматривают, выискивают. Одна из них вытягивается, напрягается, как собака, почуявшая добычу, в секунду становится острым лезвием и отрубает левую ногу Тридцатому модулю, заставляя того тут же рухнуть, осесть на землю, зацепив остатки многоэтажного здания. Михаил воет и скулит от внезапно обрушившейся боли чуть выше колена. Двадцать Восьмой снова открывает огонь, словно забыв, что это не помогает, а только добавляет пыли и разрушений. И только потом, когда один из выстрелов почти задевает Евангелион 05, Шикинами понимает, зачем он снова стреляет. Майор приказывает перегруппироваться, но ее никто не слушает, Михаил стонет из-за своей ноги, Иешуа продолжает выпускать залп за залпом, а Ева пытается вытащить Ангела из себя и не попасть под случайный обстрел. Миу повторяет приказ, злится, срывается на нецензурную лексику.       Тридцатый и Двадцать Восьмой отключают связь со штабом.       Что это, если не предательство?        — Они пытаются убить Пятую? — поражается майор. — Почему Командующая отправила ее в бой? — оглядывается на сотрудников. Отдел планирования и исследования занят попытками восстановить связь и анализом данных.       По руке-плети-тряпке Ангел словно втягивается в Еву 05. Оставившая тщетные попытки при помощи АТ-поля его вытащить из себя, Ева с ужасом и одновременно каким-то обреченным восторгом наблюдает за всем этим. Он вкручивался, как вкручивается штопор в деревянную пробку, в Евангелион, всасывая свои руки обратно.        — Вытащи его с помощью АТ-поля и беги! Пусть разбираются парни! — приказывает майор. Хоть и знает, что другие пилоты уже вне ее подчинения. Это диверсия? Или ошибка самого майора?       Только ее приказ уже бессмысленный и запоздалый; все, что Пятая могла сделать, она уже попыталась. Теперь просто бестолково и безразлично опустив руки и почти выбравшись из кресла пилота, наблюдает, как нечто забирается в грудь. Только нет того пугающего чувства, как с ментальным Ангелом. Этот забирается внутрь, в тело самого модуля, но не в голову. По крайней мере, пока.       — Я пытался, Лина, — коротко говорит Розенфельд по связи. — Теперь слушайся их.       Командующая фыркает и бросает трубку.       — Командующая Фарбе, — безразлично звучит голос главного председателя Seele. Магдалина внутри сжимается, на секунду зажмуривает глаза и, стараясь, чтобы голос звучал так же обыденно и безразлично, словно на продуктовой ярмарке собираются обсудить покупку фруктов, произносит: «Слушаю вас, господин Лоренц».       — Тридцатый и Двадцать Восьмой Евангелионы лично наши. Под вашим руководством один из них сейчас пострадал. Под вашим или ваших подчиненных, я разбираться не буду, будем называть вещи своими именами. Я разочарован в вас. Теперь Тридцатый и Двадцать Восьмой непосредственно под контролем Seele, мы отдаем приказы. Вы же отдайте приказ своей девчонке удерживать Ангела, все остальное сделают мои ребята. Нарушите приказ, ни Китая, ни вас, ни вашей базы больше не будет. Перед обетованным днем нам не нужны те, кто смеют ослушиваться.       Фарбе трясется и скручивается, зажимает кнопку связи:        — Пятая, — говорит на выдохе, падающим, уставшим голосом, крепко сжимает кулаки, — вернись на позицию. Разверни АТ-поле, все остальное сделают другие. Удерживай Ангела, — цедит сквозь зубы. Цель комитета в победе или в уничтожении Пятого?        — Вот как, — грустно усмехается пилот Пятого, слегка запрокидывает голову, стараясь сдержать только что набежавшие слезы. — Вы все-таки меня ненавидите настолько, что готовы избавиться. — И вместо выполнения приказа она убирает АТ-поле, позволяя Ангелу полностью проникнуть в ее модуль, проскользнуть как нож в масло, оставляя даже немного приятное щекочущее чувство в груди, где-то между ребрами. — Даже после всего, что было, я просто пушечное мясо... До сих пор... — закрывает лицо ладонями, кусает себя, стараясь не пискнуть, не заплакать, не показать своей слабости.       — Послушай, Пятая, ты просто должна выдержать… — Но видя, как Ангел почти полностью вошел в модуль, оставив только одну руку-длинную-тряпку и теперь тянясь ею к Двадцать Восьмому, Командующая осекается и просто выкрикивает: — Нет, Ева я…       Но пилот блокирует и защищенный, и обычный сигнал из кабинета Командующей, успевает кое-как зажать кнопку, пока не пропадает, не проваливается в тягучий и непонятный мир картинок, запахов и звуков, оживающих воспоминаний.       Евангелион 05 и Евангелион 28 связанные серой тряпичной пуповиной стоят застывшие, обезоруженные, без АТ-полей.       Командующая бьет ладонями по клавиатуре, несколько раз бессмысленно пытаясь подключиться к модулю. Она почти не видит, не осмысливает глазами, выбегает из своего кабинета, бьется плечом о стену коридора, несмотря на свет, кажущегося саркофагом, гнилым старым гробом. Сбегает вниз, в отдел планирования, стараясь изо всех держать маску.       Больно. Физически, морально. До изнеможения больно. Слезы льются не переставая, Пятая ничего не видит, ничего не делает, руки свободно лежат на рычагах управления. Подойдя так близко она все равно осталась не более чем мешающей девчонкой. Ненужной, бесполезной…       Даже твоя улыбка всегда была неискренней со мной?       Магдалина Фарбе...       Всё логично. Логично!       Бьет кулаками по рычагам, задыхаясь, заходясь слезами, кроваво-коричневой шипастой ядовитой болью, разрывающей изнутри; и теперь не разобрать: в душе это, в Евангелионе или в ней самой.       Ведь она наверняка поверила не ей, а Иешуа. Что лучше, надоевшая девка на сломанном модуле или паренек на новеньком, хорошем, стелящийся, подлизывающийся, не говорящий слова против?        — Майор, — со сталью в голосе, появившись в комнате планирования, обращается Командующая, — свяжитесь с Пятой.       — Почему вы сами не можете? — колко спрашивает Ёлова.       — Потому что она снова показывает характер. Я сколько раз просила не позволять блокировать из кабины сигналы?! Теперь ни один Евангелион не принимает наших приказов.       — Это система безопасности, Командующая, — спокойно вмешивается Коичи. — Это разработка еще Юи Икари. На случай, если в штабе будет…       — Майор! — перебивает Фарбе, — немедленно!       Миу теряется и бегает глазами от Командующей к Раисе. Чувствует, как струйка пота сбегает по спине под платьем. Неудачный выбор. Мешкает: что все это время происходило между Евой и Командующей? На месте пилота она бы тоже не хотела слышать человека, пославшего ее на верную смерть.       Командующая приказ повторяет, приблизившись почти совсем вплотную к кнопкам управления. Миновав всю комнату.       Макиавелли незаметно закатывает глаза, нажимает кнопку: — Ев, — но не находит нужных слов, оглядывается на Командующую.        — Миу... — плачет Шикинами, — Миу... Он во мне...        — Послушай, Пятая, ты все не… — начинает Командующая.        — Миу, ты предательница! — сквозь слезы орет Пятая, перекрывая слова Командующей, тут же блокирует связь со всем штабом, оставляя вонюче-тягучую тишину. Фарбе отшатывается от стола, отходит в конец комнаты, к двери; в глазах солонится, плывет и ползет в сторону под кривым-косым углом. Вот и все. Конец.        — Что ж, она умрет с мыслью, что ты ее в очередной раз предала. Что ты ее ненавидишь. А разве это не так? Ты вообще умеешь любить? — Генри стоит неподалеку от Миу, скрестив руки на груди и улыбается.       Магдалина измученно улыбается ему и одними губами отвечает: — Может ты и прав.       Потерявшаяся в пространстве и времени Шикинами в туманном серо-голубоватом свете видит маленького мальчика, сидящего в белоснежной лаборатории и перебирающего кубики, внимательно рассматривающего их. Белокурые волнистые волосы, на вид годика три, может меньше; аккуратно собирает пирамидку, увлеченный процессом, потом ни с того ни с сего ломает ее, замахнувшись рукой и рассыпав кубики по мраморному полу. Вскочив с места, подбегает к металлической двери и долго, как кажется ребенку, а вместе с ним и Еве, бьет ручонками, плачет, кричит. Затем успокаивается, сам, так и не получив желаемого внимания; понуро возвращается к кубикам и снова погружается в строительство. Ева знает, крепко и точно поселяет в голове информацию: у мальчика нет родителей, нет семьи, нет опекунов. Он рожден и растет в этой лаборатории. Для него нет понятия мама и папа, он не знает, что такое любовь со стороны взрослых.       Из людей, общающихся с ним, только одна уборщица, что нарушает писанное правило — никаких контактов с экспериментальным ребенком, — и Лоренц. Еще одно знание, дарованное Пятой как непреложная истина — с мальчиком общается только главный председатель совета Seele. Мальчишка всегда рвется к нему, плачет, когда тот уходит, тянется, целует протянутые морщинистые грубые руки; на голове старика шлем-очки, скрывающие половину лица. Каждый шаг, действие, наклон, протягивание руки — тяжелы, непосильны для ужасающе старого мужчины.       В следующем воспоминании Кил уже на инвалидном кресле. Иешуа забирается к нему на колени. Ему пять, проглядывают знакомые для Шикинами черты лица, выделяются глаза, волосы становятся темнее. Мальчик с упоением что-то рассказывает, показывает игрушку, тянется прикоснуться к шлему, но мужчина с улыбкой останавливает его. Никакого негатива, только доброта и снисходительность. Любви в этом нет, уж точно не со стороны Кила, а вот доброты и принятия, которое так необходимо ребенку, что оставлен один — бесконечность. Улыбка не сходит с лица старика все то время, что он с мальчиком.       Когда Иешуа восемь, Кил Лоренц уверенной походкой ходит по белой комнате мальчика, что-то с поддельным интересом слушает, в нужных местах кивает и делает задумчивый вид. Паренек прыгает из угла в угол, почти ходит по стенам и потолку, рассказывает, показывает, демонстрирует, крутит-вертит, а потом, вдруг, совсем неожиданно, замирает вцепляясь взглядом, изучает, рассматривает и набрасывается со всей детской непосредственной любовью, обнимает, сжимает пиджак, нежной белоснежной щекой прижимается к груди в надежде услышать трепет сердца. Кил обнимает в ответ, щедро и красиво, но улыбается холодно и безразлично.       В свои двенадцать Иешуа и сам осознает бесконечную, кажущуюся безопасной и прекрасной любовь к этому мужчине. Смотрит, не отводит глаз, все больше молчит, задает вопросы о истории и политики, чтобы молча и скромно сесть на кровать и слушать такой волшебный, бесконечно любимый голос, смотреть, видеть, слышать, оставаясь в состоянии тумана-дурмана, даже не слыша слов, только голос. И тогда ему доверяют первую важную и страшную миссию, все объясняют, показывают, учат, а он только кивает и смотрит, глядит, ждет одобрительного кивка от Кила. Его отправляют как «подарок» для одного из членов американского правительства. Игрушку с бомбой внутри. И вожделеющий мерзкий толстяк, пыхтящий, смердящий, слюнявый, хрюкающий от удовольствия лицезреть маленького мальчика, отваливает получив свое, пьяно мурчит какую-то банальную попсовую песенку, оказывается задушен поясом гостиничного халата.       Ева часто моргает, закрывает глаза, но это не позволяет избавиться от картинки, — все происходящее живет в ней и ощущается ею.       Любой приказ, любой каприз, любая грязная работа — Иешуа выполняет ее, чтобы получить похвалу Кила.       В темном зале, где стоит Иеш, руки вытянуты вдоль туловища, Лоренц сидит за столом. Иешу, кажется, как сейчас, лет семнадцать-восемнадцать. Кил, в своей привычной манере говорит ему, что делать, что направляет на базу в Пекин с важной миссией: уничтожить оставшихся Ангелов и следить, быть внимательным, бесконечно настороженным, улавливающим любые изменения за Фарбе и ее девчонкой. Выяснить, в каких на самом деле они отношениях (Ева вспоминает расспросы в самом начале их совместной жизни), узнать о структуре штаба, о командовании операциями и исследовательском отделе, по возможности узнать все, но, самое главное, это разрушить отношения Командующей и девчонки.       — Соблазни одну из них. Вы с другим мальчиком разберетесь, кто возьмет кого. Они, — ухмыляется, — всего лишь люди, которые неспособны удерживать свои страсти.       Иешуа кивает и молча покидает базу. Еще ни разу он не отправлялся в командировку больше, чем на три дня. Ему тревожно и одновременно радостно. Он никогда не был с женщиной.       Незадолго до отлета, замечтавшийся, снова засмотревшийся на любимого мужчину паренек остается в штаб-квартире Seele и случайно подслушивает разговор Лоренца и Розенфельда. Ева не знает последнего, как не знала и первого, но через воспоминания Иешуа прекрасно рисует образ этого человека. Их план предельно, отвратительно прост: с помощью других пилотов или убить Пятую девочку или сделать так, чтобы она перешла на их сторону, как минимум, перестала безоговорочно доверять Фарбе.       Почему эти старики используют для своих нужд детей? Почему они играют на чувствах людей?       Двадцать восьмой поднимает оружие и наобум, не соображая, стреляет. Ангел выворачивает его наизнанку, заставляет все вспоминать, видеть и чувствовать, оставляя Шикинами, — и Иешуа об это знает, — в качестве зрителя, немого наблюдателя, кинокритика. АТ-поле Ангела защищает Пятую, почти на видимом глазу уровне, искажая и преломляя пространство. Девушку поражает то, насколько плохо получается у Ангела подчинить ее себе. Ему абсолютно далеко до ментального Ангела, она не знает, что происходит с Иешуа, пока они оба (она и Ангел) смотрят его воспоминания. Пытается ли на самом деле Ангел захватить ее и модуль? Модуль без пилота, насколько она знает, бесполезен, значит, ему надо захватить ее разум, но противник этого не делает, при этом продолжает это слияние, защищая их обоих от мощных атак. В конце концов, — Ева прищуривается, — это ведь чертовски отличный шанс. Идеальный. Да просто чертов подарок судьбы.       Снимает блокировку со штаба, посылает вызов в оперативный отдел.        — Раиса! — плачет Пятая. — Он проникает в меня. В мой мозг! Что мне делать?! — и тут же отключается, не дав им вставить и слова. Заливается смехом, каким-то неестественным, дьявольским.        — Ангел захватил Еву 05, — с ужасом констатирует Айя, оглянувшись на Ёлову. Та стоит не шевелясь. Глаза сужены, лицо напряжено, халат все так же аккуратно лежит на плечах.        — И что нам теперь делать? — Миу бросает взгляд на стоящую в конце комнаты Командующую. Та не отвечает, совсем не реагирует. Свет в штабе гаснет, в момент включаются запасные генераторы, питающие только компьютеры и важные объекты.       Коичи и другие сотрудники работают над восстановлением связи с кабиной Пятого, но все бесполезно — сигнал блокируется изнутри. Зато подключается Тридцатый, способный теперь только стрелять сидя.       — Майор, — строго обращается он, — какого черта происходит?       — Это вы допустили захват Пятого. Если бы твой дружок, — пренебрежительно говорит Макиавелли, — не снял АТ-поле, Ангел бы не вырвался и не захватил Пятый, у которого и так слабая защита. Теперь, в том, что происходит, вините только себя. Коичи, — поворачивается к сотруднику, — заблокировать связь с Тридцатым и Двадцать восьмым.        Евангелион 05 рычит, устремив голову вверх, разомкнув пасть, обнажая странные прямоугольные зубы и шесть клыков. Ева смеется и резвится, довольная донельзя — это прекрасный шанс. Синхронизация растет с каждый секундой, ей уже не приходится прикладываться к рычагам, она управляет только силой мысли. Главное, чтобы излучение в синем от нее не прекратилось. Присаживается, внимательно осматривается, по-животному отталкивается от земли, подлетая за счет АТ-поля Ангела вверх и устремляясь вперед, к Двадцать Восьмому Евангелиону, приземляется, уперевшись левой рукой в землю, а правой вжав Евангелион. Оторвав руку от земли, принимается раздирать, разрывать броню, вцепляясь невидимыми ногтями, созданными АТ-полем, сначала в титановую броню, а потом уже в серую плоть, ощущая всем своим телом, словно дерет его собственными руками и даже чувствует, как теплая вязкая кровь застывает под ногтями. Штаб с ужасом следит за картинками на мониторах. Пятая снимает броню слой за слоем, пилот только кричит и не может ничего сделать. Пуповина, что связывала Двадцать Восьмой и Пятый отмирает и грязной тряпкой падает на землю. Ева 05 добирается до плоти и в этот момент в нее стреляет залпом Тридцатый Евангелион. АТ-поле в секунду отражает атаку. Пятый, недовольно обернувшись, поднимает с земли выпавшую из рук Иешуа пушку и стреляет в модуль Михаила, но не пробивает АТ-поле. Тогда несколькими залпами перебивает питающий кабель и отбрасывает оружие в сторону.        — Разрядись, гадина, — с усмешкой говорит она, прекрасно осознавая, что ее никто не слышит. — Подыхай, сука трусливая. Даже кончить не смог, испугался Командующей!       Снова и снова вцепляется в плоть Двадцать Восьмого, абсолютно осознанно и с пониманием дела, с удовольствием.       Михаил вновь нацеливает на нее оружие и нажимает на спусковой крючок, обрушивая залп снарядов. Ангел защищает Пятую, полностью отражая атаку.       Удачный симбиоз, однако — думает пилот Евы 05, продолжая драть, кромсать и почти вгрызаться в Еву 28. Подобное уничтожает подобное. Кто бы мог подумать. Отвлекаться не стала, рассчитала, что батарея у Тридцатого скоро сядет.        Добирается до капсулы в Двадцать Восьмом, медленно, словно ценное дорогостоящее яйцо, вынимает, несколько секунд внимательно рассматривает, пьяная от власти и удовольствия, резко сжимает пальцы, кроша ее на сотню маленьких частиц, видя, как по руке течет кровь пилота, перемешанная с LCL. Стряхивает, словно труху, второй рукой, ссыпая липкие осколки на покореженный асфальт. Умиротворяюще. Потрясающе. Разрывать такого же, как и ты, разрывать того, кого действительно ненавидишь.        — Она во власти Ангела... — Киосаки с ужасом глядит на показатели на мониторах. — И она уничтожает других Ев... Как мы ее остановим... — испуганным измученным взглядом смотрит на мужа.       — Зачем вы отправили на верную смерть единственного человека, который так отчаянно старался для вас?! — взрывается Миу и быстрым шагом уходит в конец комнаты к Командующей, сидящей на каком-то бог знает, где откопанном древнем стуле с абсолютно белым лицом. Миу присматривается, затем оборачивается, бегая глазами тускло-темному помещению, выискивая белый халат.        — Раиса... — робко обращается она к подруге и, дождавшись вопросительно-заинтересованно взгляда, кивком указывает на Фарбе.        — Тридцатый исчерпал запас батареи... — дрожащим голосом сообщает Айя.       А Евангелион продолжает работать, снова нацеливает оружие на Пятого и стреляет.        Ёлова разрывается между монитором и Командующей. Что с ней? Как не вовремя. Майор, тем временем, подходит вплотную к Командующей.        — Да, когда у тебя уже сядет эта сраная батарея?! — Ева бросается к оставшемуся Евангелиону. Тот резко встает на одну ногу, выставляя АТ-поле еще большей мощности.        — S2! — фанатично радуется Раиса, чуть ли не хлопает в ладоши. — У него S2! Вот поэтому они не хотели, чтобы мы в него влезали! Когда все закончится, мы сможем из Евы 28 извлечь его!        — Командующая, что с вами? — майор наклоняется к Фарбе и слегка касается плеча. Ненависть, которую она только что испытывала, сменяется на боязнь и сочувствие. Абсолютно бледную Фарбе бьет дрожь, глаза давно застелила, нет, не тьма, наоборот белая вьюжная песчаная саванна; сердце ухает усталой толстой совой в висках, раздувая синеватые вены, оттого Миу кажется, что Командующая вот-вот и потеряет сознание, потому недовольно оборачивается и шипит Раисе, чтобы та немедленно подошла. И доктор нехотя, брезгливо и почти агрессивно приближается, но ей хватает одного беглого взгляда в этом полумраке на полуневшую Фарбе, чтобы процедить сквозь зубы: «Черт подери!» и выбежать в свой кабинет, по темным пустынным коридорам слабо подсвеченным резервным освещением. Коичи, Айя и еще двое удивленно оборачиваются, но имеют всего несколько секунд, и на экране мониторов все снова меняется. Слишком страшная и быстрая динамика развития событий заставляет расставлять приоритеты интересов и важности, Ёлова в них не входит.        Длины кабеля не хватает, Пятая чертыхается и к чертовой матери отсоединяет его, готовится к прыжку и видит в небе летящие на них N2. Комитет понял, что проигрывает? Или это Америка? Все вокруг наполняется шумом взрывов, пылью, грязью, смогом, яркими вспышками, ударными волнами, что прекрасно нейтрализуются АТ-полем ее нового союзника.       По спине Миу, все еще стоящей рядом с Командующей, боящейся, что та не ровен час просто рухнет со стула камнем вниз, пробегает холодок, студя и вызывая неприятные колкие мурашки. Правительство знало об этом? Эвакуировало ли город? Что с Максом?       Пятый напрыгивает сверху на Евангелион, и руками разрывает, разделяет, вонзаясь окровавленными пальцами в его сильное АТ-поле. Из живота прорывается плеть и помогает пробить. Челюсть раскрывается.        Ёлова возвращается с медицинским чемоданчиком. Почти совсем не встревоженная, скорее недовольная, колкая, иглистая; Макиавелли подставляет грудь, не отрывая взгляд от мониторов и не давая Командующей упасть со стула. Раиса набирает препарат в шприц, слегка постукивает по нему пальцами, выпуская воздух до появления первых капель на иголке. Ее, будто кошачье зрение, позволяет ей видеть в этой темноте. Здесь ей придется ставить укол практически на ощупь; засучивает рукав пиджака Командующей, пальцами ищет вену; Миу включает фонарик на телефоне, отвлекшись от информации на экранах и подсвечивает Раисе, та слегка улыбается, скорее снисходительно и победно, чем благодарно и ставит укол. Командующая даже не дергается, когда игла входит под кожу.        — Что с ней? Она же Железная леди, — почти шепотом спрашивает майор, все еще держа фонарик.        — Даже у такой силы кончаются, — Ёлова вынимает шприц, отбрасывая его куда-то на пол и кладет два пальца на запястье Командующей, меряя пульс. — Сейчас придет в себя, я надеюсь. У нас тут чрезвычайная ситуация.       — Она, наверное, не хотела, чтобы так произошло, — выключая фонарик и убирая телефон в карман прилипшего к телу платья, произносит Миу.        — Кто бы вообще такого хотел? Сейчас Пятая разорвет последнего Евангелиона и нам конец, — она слегка похлопывает Командующую по щекам, всматриваясь в ее лицо и не убирая руку с пульса.        — Придите же в себя, — одними губами молит Макиавелли внезапно желающая холодного и безразличного, пусть и вселяющего ярость, тона Командующей. — Они просто засыпают нас N2? — посмотрев в монитор, спрашивает она у своих сотрудников. — Кенске, есть ответ от правительства? Кто нас долбит?        — Тишина, майор! — отвечает он. — Все линии не работают. Никакой связи.        — Ева, захваченная Ангелом, обстрел города... Как все это произошло? — с ужасом смотря в монитор, говорит Айя.       Челюсть Пятого раскрывается, изо рта идет пар. Она вцепляется зубами в шею Евангелиона. Голова моментально отскакивает и откатывается на несколько метров. Шикинами даже застывает, вместе с симбиозом с Ангелом. Оба в шоке: из чего сделан этот Евангелион, если у него так легко голова отваливается?       Вырвавшаяся из живота Евы 05 рука-тряпка Ангела проникает в Тридцатый. Вовремя спохватившаяся Ева в момент выдирает ее обратно и квантовым ножом перерубает. Еще не хватает ей смотреть воспоминания Михаила. Из-за этого внутри ее Евангелиона начинается странная реакция, словно нечто вращает медленно, против часовой стрелки половником ее внутренности, вызывая приступы тошноты и колик. Пятая глубоко вдыхает и выдыхает, стараясь освободить мысли не зацикливаться не на своих физических ощущениях, наклоняется и вонзается зубами в плоть, прогрызает ребра. Для этого необходима огромная сила, которую ей сейчас дает Ангел, позволяя нейтрализовать поле другого Евангелиона и пробивать, прокусывать даже крепкие кости.       Какая жалкая и неправдоподобная история, что Евангелионы это лишь роботы. Они живые, состоящие из плоти и крови, покрытой броней. Подобия Адама — Первого Ангела. В них нет души? Матрицы личности? Как может не иметь души имеющее плоть и кровь?       Добравшись до капсулы, поддевает ее языком, обрывая все провода-связи, вынимая из безжизненного модуля, зажимает между зубов, несколько коротких секунд улыбается и смыкает челюсть. Ей кажется, что она раскусила яичную скорлупку, пустую внутри, только зубы Евангелиона окрашиваются в красно-грязный, а тело неприятно застревает между зубов.       Командующая медленно открывает по сути и не закрывавшиеся глаза, различает силуэты и полутьму кабинета планирования, ватное глупое тело хочет свалиться мешком на пол и там лежать, пытаясь найти самое себя в этом пустынном выбеленном некогда мире. Она буквально чувствует, как усилием воли заставляет нейроны и аксоны в своей голове шевелиться, состыковаться, передавать чертовы импульсы, — думать трезво. Всматривается в мониторы, переводит взгляд на недовольную Ёлову, затем на беспокойную Макиавелли.        — Я не хотела этого, — сдерживая слезы, подкатывающие колючим шариком, бормочет она, когда наконец, пробираясь сквозь дебри сознания, понимает, что находится в штабе. — Что там сейчас происходит? — пытается сфокусировать внимание на одном из экранов, но с такого расстояния и в таком состоянии почти ничего не видит.        Раиса демонстративно отходит, заводит разговор с испуганной, замученной Айей, кладет руку ей на плечо, наклоняется совсем близко; Миу бубнит, неосторожно, почти бессмысленно пытается собрать воедино упущенную картинку и бросает кусачие взгляды в спину подруги, прилипшей к стеснительной сотруднице.        — Есть связь с Пятой? — с трудом спрашивает Командующая, продолжая дрожать. Непослушные нервы уже ей совсем не принадлежат, где-то в подсознании колышется, мечется, рвется наружу только одно желание: вцепиться в девчонку и найти в ней успокоение, вонзиться ногтями в ее одежду, уткнуться лицом в волосы, шею, что угодно, только бы почувствовать ее тепло, только бы ощутить ее, как единственное спасение, единственный якорь в этом хаотичном мире, который она же, собственноручно отрезав от веревки, выкинула за борт.        — Все Евангелионы повержены, — рапортует за Айю Коичи. — Из-за уничтоженных капсул регенерация невозможна. Восстановление тоже. Мы сможем только использовать клон S2, сами модули мы не восстановим, — говорит четко и профессионально. — Пилоты мертвы. С Пятой нет связи. Она захвачена Ангелом. Остается надеяться, что N2 пробьют ее. Хотя, кажется, обстрел закончился. — Ему самому ужасно тошно говорить о Еве как о монстре, в третьем ненужном лице, как о враге, с безразличием сообщая новость за новостью. Заводной Шикинами, веселой девчонки, что пила с ними чай, хохотала во весь голос, жаловалась на ерунду, принимала страшные удары, столько раз спасала и штаб, и город, и их всех, каждого, считай, лично, кажется, больше… нет.       Поворочав языком во рту, отодрав тело от зуба, выплюнув и убедившись, что от человека там одно название, Ева наклоняется справа от кресла и зажимает две кнопки.        — Прости, Пятый. Спасибо тебе, огромное спасибо за все. И даже тебе, Ангел... — Запуск самоуничтожения. Закрывает глаза, считает до десяти и, скрестив напоследок пальцы, катапультируется. Бомбардировка прекращается.       Евангелион 05 взрывается вместе с Ангелом. Капсула приземляется в воронку от взрыва N2 бомбы. Замок изнутри снова, как на зло, никак не срабатывает и Ева, избив кулаками люк капсулы, недовольно возвращается в кресло, пытаясь смириться с темной и ожиданием. Она же успела? Иешуа и Михаил точно мертвы? И Ангел?        Весь главный состав штаба в лице Командующей, глав исследовательского, оперативного и отдела безопасности немедленно выезжает на место. Не верится, что Еве удалось под конец вернуть контроль и запустить самоуничтожение. Все восхищенно переговариваются, стараясь верить только в лучшее — пилот жива и не помутилась, пожалуйста, рассудком.        — Командующая, — участливо начинает майор, наклонившись к Фарбе еще в машине; они обе сидят на заднем сиденье служебного внедорожника — вам не стоит идти туда. Мы не знаем, что с пилотом... И... если она жива... — Миу тяжело это говорить, — ...какая она... Не в вашем состоянии.        — Я должна, — с легким оттенком грусти, произносит Командующая, выбираясь из машины. — За ошибки надо платить.        — Не стоит... — выдыхает Макиавелли, выходя за ней.       Закопченное небо, пустынная выжженная земля, потерявшая всякие напоминания о существовании здесь города, домов, жизни; выбитые, выщербленные огромные и небольшие, глубокие и плоские воронки от взрывов, наполненные железно вонючей кровью, составляющей Ангелов, Евангелионов, возможно, попавших под обстрел гражданских. В одной из глубоких воронок уже стоят военные автомобили и шатры, место с капсулой оцеплено красными лентами, стоят сотрудники отдела безопасности Нерв и не подпускают военных. Коичи и Айя, пачкаясь в грязи, тонкие форменные брючки в момент пропитываются грязью, отчаянно прорываются к капсуле. Работают молча и слаженно, все больше погрязая в грязи, пропитываясь смогом, гарью, окружающим дерьмом, разблокируют замок.       Майор мчится к ним, поскальзывается на влажном склоне, метр проезжает, окончательно испортив, изваляв платье, руки, набив грязи и какой-то мерзости под ногти, но встает и даже не отряхивается, бежит дальше.       Когда вместе со светом в капсулу пробивает свежий, — в сравнении с воздухом в капсуле, — воздух, Ева жадно его заглатывает, вставая в полный рост и хватаясь за перепачканную руку Коичи, выбираясь наружу, в серо-промозглый мир, опустевший, разбитый.       Последние два с половиной часа сидения в капсуле, которая нормально даже не вентилировалась, погрузили ее в глубокие думы.       Не находится, забывается, ничего не говорит ни Коичи, ни Айе, как всегда проливающей слезы от нервов и волнений. На нее налетает вымазанная в каком-то вонючем дерьме майор, стискивает в объятьях. Сотрудники отдела безопасности не рискуют останавливать майора.        — Живая! — отстранившись, выпаливает запыхавшаяся Миу, Ева одаривает ее доброй улыбкой. Через плечо Макиавелли замечает довольно чистую, в отличии от майора, Командующую и пару людей в военной форме, автомобиль с логотипом Seele. Приехал посмотреть? Сотрудник или сам член комитета? Ева прищуривается, силится всмотреться, но ничего не различает, да и мельтешащая, выдающая тысячу слов в минуту Миу не позволяет сосредоточиться. Да и смысла нет, она не знает членов комитета в лицо, вряд ли сюда приехал лично Лоренц. Ее передергивает от воспоминаний Иешуа, потом появляется неприятное чувство, словно что-то застряло в зубах.       Мужчина из автомобиля с надписью Seele выходит и, делая вид, что осматривается, медленно приближается к ним. Ева ухмыляется, наблюдая за ним, снова заключенная в грязные объятья майора.       — Миу, — кладет руку на голову женщине, — до твоего появления я была хотя бы чистой.       — Как ты? — словно и не услышав, спрашивает майор, отстраняется, проверяя, проводя по рукам и телу теперь уже действительно перепачканной девушки, осматривает, желая точно убедиться, что с ней все хорошо. — Как голова?       — Нормально все, — отвечает девушка, наблюдая за мужчиной и стоящей в стороне Командующей.       Что ж, вы хотели победу, вы ее получите. Спектакль продолжается.        — Миу, — отстраняясь серьезно говорит Ева, положив руки на плечи майора, смотрит в глаза и снисходительно улыбается, — мне надо кое-что сказать Командующей, — убирает руки и делает шаг. Сердце напряженно сжимается. Правильно ли она все поняла? Макиавелли останавливает ее за локоть и тихонько, предварительно посмотрев на занятых сотрудников, произносит:        — Не дави на нее, пожалуйста, я не могу тебе быстро все рассказать, но она не в том состоянии...        — Все нормально, Миу, — Шикинами не слушает, ей не до этого, пока этот чертов мужик в дорогущем костюме близко и может услышать, она должна правильно и вовремя сказать, отходит к Командующей, замеревшей бледной статуей и внимательно, пристально, испуганно следящей одними глазами за пилотом. Вокруг мешанина звуков, треска, работающей техники, голосов военных, сотрудников Нерв, уже откуда-то вылезших репортеров.        — Не удалось от меня избавиться, да?! — громко спрашивает Пятая, приближаясь. Замечает, черт, чувствует, что что-то не ладно, что железный хребет Снежной Королевы гнется и ломается, губы чуть подрагивают, слишком бледное лицо выдает, но не может сейчас сделать иначе. Не при этом козле белоручке, ступающем так осторожно, чтобы не замарать своих ботиночек из крокодиловой, наверное, кожи. Командующая чуть дергается, совсем, почти незаметно, пытается устоять, сохранить шаткое равновесие, но мир уже потрескавшийся и закончившийся тянет на дно бесконечной боли и одиночества. Она сама виновата, что она теперь хочет от девочки? Что она теперь в праве у нее просить?        — Вы хотя бы представляете, что мне пришлось пережить из-за вас?! — упирает одну руку в бок и с вызовом смотрит. Белая статуя не делает и шага, не отводит взгляда, только подрагивает ресницами и губами, и это заставляет Пятую смягчиться. Не ошиблась. Нет. Это был приказ из-под палки.       — Ева... — шепчет Командующая, понимая, что вот-вот просто рухнет в обморок. И ей бы прямо сейчас помощи, руки, да не посмеет даже рта раскрыть и попросить. Это ее наказание, пусть девчонка делает с ней все, что считает нужным, высказывает, бьет, уничтожает, только бы все кончилось, ей хватит еще совсем немного сил выслушать, пока еще хватит.        — И что вы мне теперь скажете?! — приближается совсем близко, голос старается сделать строгим, ледяным. — Я бы вам с удовольствием врезала, да ваша охрана меня скрутит, а я меньше всего снова хочу сидеть в замкнутом пространстве! Ненавижу вас! — сокращает ту небольшую дистанцию, оказавшись почти совсем вплотную, на расстоянии полушага. Охранники действительно подергиваются, готовые кинуться, схватить, обезвредить нахальную девку; Командующая с трудом поднимает руку, жестом останавливая их, не отводит переполненных страхом глаз с Пятой. Зажмуривается, втягивается, стараясь удержать остатки контроля над собой, не разреветься, не рассыпаться прямо тут сгоревшим грязным пеплом, когда девушка наклоняется к самому уху и облизывая дыханием шепчет:       — Не бойтесь, — прикасается к талии, — я все поняла, — отстраняется с ухмылкой, громко добавляя: — Ненавижу! — и, стараясь больше не смотреть, потому что сердце сейчас не выдержит, быстрым шагом уходит к служебному автомобилю, заталкивая слезы и желание обернуться, побежать обратно, вцепиться, обнять, прижать к себе, перепачкать в грязи, что оставила на ней Миу, но чертов мужик в костюме, все стоит и смотрит, кажется, даже снимает.       А может вернуться? Броситься назад? Выхватить пистолет у охранников, пристрелить этого шелудивого пса в дорогих тряпках?