[Не] больно

      Теккери прибывает в Пекин, сославшись на важные исследования, безбожно врет польскому правительству, взявшему его под контроль из-за давления ООН. Непосредственно принимает участие в установке копии S2 на Двадцатый. Зарывается в бумаги, исследования, практическое применение, расчеты, теоретические выкладки. Его отпускают всего на два дня, предупреждая, что, если задержится хоть на час, будет иметь колоссальные проблемы. И Джон все прекрасно понимает, не видит смысла провоцировать и нарываться, потому работает без отдыха и привычной манеры играть. Даже с Фарбе, с которой проводит все время не успевает говорить о чем-то, кроме работы.       С девочкой проводит лишь час, во время обеда, пытаясь перекусить на ходу и обсудить коротко важные вещи, ответить ей на вопросы и совсем не успеть задать свои. И даже вечером, почти ночью, вынужден отказать Пятой в компании — в лабораториях он до глубокой ночи, что в съемную квартиру приезжает только, чтобы принять душ, сменить одежду и поспать час.       Видит, чувствует, осознает, что что-то случилось, изменилось. В поведении Магдалины, в поведение девочки, в их взаимоотношениях, и факт уничтожения Пятого портит все, остается только надежда, что Ева сможет управлять Двадцатым. Псевдопилот, вероятнее всего, будет бесполезен в условиях войны с человеком. Разработанный для борьбы с Ангелами, с минимальной автоматической программой и необходимостью управлять из штаба, он не справится в войне с человеком.       Необходимость поставить второй S2 вынуждает Магдалину признаться Теккери в существовании еще одного модуля, прототипа. Она мнется, сжимает папки пока пальцы чуть ли не белеют, позволяет Джону спуститься с ней в самый низ, в самую глубокую тайну, попутно пытаясь узнать, теоретически предположить, словно не вызвать подозрений и не услышать страшного для себя вопроса: «В этом модуле кто-то важный для тебя?». Теккери причмокивает, внимательно, проникающе, забираясь внутрь смотрит на нее, будто читает мысли и уже заранее все знает и понимает, может потому и не задает вопросов. Предлагает варианты запуска, но оказывается категоричен — душу из Евангелиона вынуть нельзя, особенно, спустя столько лет. Знает, читал, сам принимал косвенное участие, когда профессор Фуюцуки пытался спасти Икари Юи, вернуть матрицу ее сознания. Только вот, — узнал совсем недавно, — что ему частично это удалось. И Рей Аянами — Первое дитя не просто внешне похожая, пусть и достаточно бледная красноглазая девочка, на Юи Икари, но еще и содержащая часть ее души.       Используя детали разрушенных, разорванных двух Евангелионов, они модернизируют прототип, снабжают его псевдопилотом, потому что сажать в него человека крайне опасно — это Джон неоднократно повторяет, призывая Магдалину запустить модуль с прототипом при нем, но она находит тысячу отговорок, уверяя его, что это лишь крайний запасной вариант, что важнее всего Двадцатый; проверить его, настроить так, чтобы Ева не слышала в нем Карлу, чтобы модуль работал с ней.        — Двадцатый продолжай использовать на кабеле, чтобы не вызвать подозрений. Если девочка с ним справится, учитывая, что он намного мощнее Пятого, это будет великолепно. Только, пожалуйста, не делай ничего ужасного. Мне кажется, я чувствую, что ты уже что-то натворила, — с печалью и сожалением, произносит он, допивая свой кофе в кабинете Командующей.        Фарбе предпочитает промолчать, не решается рассказать так быстро и вкратце, что произошло и происходит. Что она поступила отвратительно, омерзительно и сама же попалась, сама же… Влюбилась?

***

       — Шикинами! — знакомый противный голос. — Ши-ки-на-ми Ева!       Девушка лениво возвращалась из магазина. На Пекин нашел жаркий антициклон и асфальт буквально плавился, несмотря на достаточно осеннее время по меркам до Второго Удара. Она несла за тонкие ручки бумажный пакет с длинным багетом и листовым салатом, что выпирали наружу. Занятий в школе больше не было, как и самой школы. В городе осталось меньше трети населения, большая часть из которой работала в Нерв и на важных предприятиях по поддержанию жизнеспособности города. Все одноклассники Евы уехали. Разрушенный город выглядит печально и уже привычно. Привычным стало обходить завалы там, где когда-то была широкая проезжая дорога, привычным стало встречать мародеров, пробирающихся в разрушенные дома и собирающих свои собственные сокровища. Однажды поддавшись юношескому любопытству, Пятая и сама забралась в одно из зданий, столкнулась с пареньком своего возраста, который очень грубо высказал ей, что это его место, за что был больно бит и осмеян.       Квартиры в разрушенном центре сильно падают в цене, большинство пытается сбыть их побыстрее и выставляет на продажу почти за бесценок; какие-то сдаются, причем тоже за смехотворную цену, возможно люди еще надеются вернуться, когда все наладится.       Спасатели работают сутками, доставая тела из-под завалов.       Этот город как показатель трагичности и скоротечности человеческой жизни.        — Шииикинааами! — рыжий догоняет ее, размахивая какой-то папкой.       Девушка останавливается, меряет его недовольным взглядом.        —Я узнал, кто убил Шарпа! — победно заявляет он, пытаясь отдышаться и поднимая черную кожаную папку вверх.       Ева вздрагивает, чувствуя неприятное напряжение в позвоночнике, словно нечто опутывает, колясь и кусаясь, тянет вниз, холодит. Можно ли ему верить? Неужели она совсем близко к разгадке тайны?        — Ну-ка, удиви меня, — девушка упирает одну руку в бок и с вызовом глядит на наглеца. — Правда, я надеялась, что ты помрешь где-нибудь в канаве во время обстрела.        — Но я не помер, — насупившись говорит рыжий. — Итак, ты готова узнать, кто его убил?        — Не тяни, — ставит пакет с продуктами на землю и выхватывает папку. Открывает. Фотографии тела, от которых у Евы сжимается сердце, а далее напечатанный диалог. — Да ты это придумал, боже! — захлопнув папку, протягивает ее обратно наглецу, нервно посмеиваясь, пытаясь унять внутреннего насторожившегося пса. Чушь какая-то.        — А запись разговора слушать будешь? Или, хочешь, я отведу тебя к его убийце? Это же ваш сотрудник. И он при этом очень интересный человек, кажется, немного туповат, но абсолютно спокоен и стоек, — забирая папку обратно, говорит парень.        — Выкладывай, — проглотив ком, бормочет Ева. Не врет?        — Его убил Рин Кэн, уроженец Китая, — далее идет неинтересная биография какого-то мужика, которую Ева пропускает мимо ушей, силясь понять, принять для себя информацию. — И все это по приказу Командующей Фарбе, — заканчивает рыжий. И теперь даже вонь не отталкивает Еву, она стоит не понимая, не веря, не слыша, не чувствуя; бледнеет и леденеет.        Не может быть. Зачем это Командующей?        Все равно не верит, матерится, шипит, гавкает на него, заставляет вести к этому Рин Кэну, только бы услышать: «Ладно, Ева, я соврал, хотел посмотреть на твою реакцию», но чертов рыжий так не говорит, кряхтит, одергивает свой дедов пиджак, говорит, что идти тут два квартала, а доехать не на чем, предлагает понести пакет с продуктами и рассеянная Ева даже соглашается на это.       Квартирка маленькая, грязная, пропахшая алкоголем и плесенью, затуманенная сигаретным дымом, обшарпанная и с почти отсутствующей мебелью: шкаф, кровать, да кресло у окна, на котором и сидит сам Рин — огромный накаченный китаец с сальными, завязанными в хвост волосами и синими от слившихся в непонятный узор татуировок руками. Ева и рыжий стоят напротив него, оба брезгуя сесть на грязную кровать. Он подтверждает. Говорит спокойно, безразлично, чем выводит Пятую из себя: реально что ли тупой?! Просто взял, выполнил приказ, не спросил зачем, почему, кто. Сказал, что Командующая позвонила ему и попросила убрать человека. Совершенно его не смутил факт того, что его просят «убрать» руководителя отдела безопасности, — На кой хрен, Ком, вы делаете его начальником, а потом убиваете?! — для него приказы не обсуждаются и не обдумываются. Никому ничего не сказал, да его никто и не спрашивал. Командующая по телефону сообщила, что Шарп предатель. В чем, как, почему — не его, собачье (так и сказал), дело.       На улице Ева кашляет долго и натужно, изгоняя из легких дым, загоняя обратно запах плавящегося асфальта, жары и пыли. Рыжий своим противным голосом говорит про то, что жаль, не узнали раньше, могли бы возбудить уголовное дело, а сейчас, в таких условиях, никто этим заниматься не будет.       Зачем Командующая отдала такой приказ? Неужели это все просто из-за тех бумаг? И почему она все это время врала и не говорила, что знает? Почему притворялась, лгала в глаза, зная, что Шикинами мучается и ищет?       Возвращается домой вся на нервах. Мечется по квартире, несколько раз заходит в комнату Командующей, проверяет ящики, полки гардероба, под кроватью, но не находит никаких бумаг. В самих вещах, в одежде и постельном белье не роется, считает это излишним и неправильным.       В гостиной усаживается на диван, нервно постукивает пальцами по поджатой под себя ноге, не слушает, не смотрит включенный телевизор, а только вспоминает, анализирует думает.       Командующая возвращается не в духе, уставшая, нервная. Последние дни она проводит в лабораториях, практически не спит, как и Теккери, и теперь запас ее сил на исходе и столкнуться с недовольной Пятой, скрестившей руки на груди, смотрящей с колючей, острой ненавистью, ей совсем не хочется. Ее донимает комитет, уверенный, что она забрала себе S2 двигатели, недовольный визитом в Китай Теккери, смертью своих пилотов и много еще чем. Комитет ищет изъяны в ее работе, стараясь надавить тем самым на правительство. Но Китай выходит из ООН и более им не подчиняется, потому членам Seele приходится дипломатично, а не силой решать вопросы. Им нужно что-то, что позволит сместить Фарбе на законных основаниях, уличить ее в чем-нибудь. Так же комитет требует отдать пилота для исследований — ее модуль был захвачен Ангелом, который уничтожил двух других Евангелионов, но она смогла вернуть себе контроль и уничтожить Пятого и Ангела. В чем ее сила? Фарбе предоставляет им липовые, сочиненные на ходу отчеты Теккери, который якобы проводил все требуемые эксперименты и не выявил никаких проблем, только комитет категорически не верит чертовому польскому доктору, но поделать, законно, ничего не может.        — Ева, не сейчас, — чувствуя, что Пятая сейчас что-то ей выскажет, машет рукой и уходит в кухню. — У меня даже сил ужинать нет, я не хочу ни о чем говорить.        — А придется, — ледяным тоном выдает Ева, садясь напротив входа. — Зачем вы убили Шарпа? — откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди и кладет ногу на ногу.        — Вот это вообще не вовремя. Отстань от меня со своим Шарпом! — Магдалина подходит к холодильнику и открыв его, наклоняется, изучая содержимое.        — Зачем вы приказали его убить? — еще раз произносит Шикинами, внимательно наблюдая за каждым движением.        Командующая вздрагивает, медленно выпрямляется, закрывает холодильник, почти хлопнув им, отчего кастрюли и стеклянные бутылочки с водой внутри звенят; оборачивается к девушке, демонстрируя чуть испуганный взгляд. Узнала?        — Я все знаю. Мне рассказали. Я виделась с сотрудником, которого вы использовали. Рин Кэн, не так ли?! Зачем?! — подается вперед и повышает тон на последнем вопросе.        — Ева... — губы Магдалины подрагивают, она нервно проводит рукой по волосам, садится за стол, как-то неуклюже, ударившись о ножку стола; напрягается, стягивается — сейчас для нее это не вовремя и совсем неудачно. — Послушай, это...        — Как вы могли так поступить? — голос чуть просаживается. — Я так верила вам... А вы просто избавились от хорошего человека... — расцепляет руки и растерянно смотрит на Фарбе.        — Послушай, у меня не было выбора, — напряженно, взвешивая каждое слово, умоляя глазами прекратить, отвечает Командующая. — Я... Я тогда была в ужасном состоянии. Ева, я не могу это объяснить, — испуганно и виновато смотрит девушке в глаза. Страх облепляет, дергает за нервы-ниточки, ухмыляется в лицо.        — Вы просто, — Пятая вскакивает со стула так, что тот чуть не падает спинкой вниз; быстро и резко расхаживает по кухне, не находя себе места и возможности хоть на секунду успокоиться, — просто убили человека, потому что у вас было ужасное состояние?! Серьезно?! Хотя, чего я удивляюсь! — останавливается, запрокидывает голову, слепя себя светом люстры. — Вы и от меня спокойненько все время пытались избавиться. Почему-то относительно себя я это принимала. А относительно Бена нет. Потому что он вам вообще ничего не сделал! Если я для вас хамка и самый неприятный человек на свете, который вечно мешает и все портит (Командующая пытается перебить ее и остановить), я это еще понимаю. Не смейте меня трогать! — отдергивая руку, словно от самого опасного и мерзкого создания, девушка отходит к окну, берет в руки железную кружку с кактусом, когда-то давно посаженным еще Девятой. — То он вам что сделал?! Или вы из-за тех фото, что я прислала с его телефона? Да я в жизни не поверю, что вы решили, будто он сам все знает! И вы так хладнокровно наблюдали, как я мучаюсь и ищу его, врали, что ничего не знаете! Какая же вы сука! — громко хлопнув, ставит кружку обратно на подоконник, хотя хочет запустить ею куда-нибудь в стену, окно, куда угодно, чтобы было больше грохота и разрушений. — Просто невообразимо, насколько я была слепой идиоткой-дурой! Насколько верила вам, принимала все за норму, чертову норму, в которой меня хотят убить каждый день! Скажите, а как я стала бы вам не нужна после войны с комитетом, вы бы тоже позвали Рина, чтобы он пустил мне пулю в лоб и выкинул тело в реку? Или сделали бы это сами?! Зачем вы убили его?! Зачем вы спали со мной?! Зачем?! — хватает стакан из мойки и бросает им в холодильник, совсем недалеко от головы Командующей, но в жизни, никогда, сама прекрасно знает, она не причинит ей вреда. Стекло со звоном разбегается по полу, красно-белыми стекляшками, маленькими, точечными осколками. — Зачем я только сказала, что не хочу к Теку? — дышит тяжело, нервно, даже не смотрит на зажавшую в ужасе рот Командующую, пытающуюся сдержать крик. — Надеюсь, он еще не улетел, немедленно поеду к нему! Потерпит меня в своей квартире одну ночь! Но с вами я ни за что не останусь!        — Я не могу сказать тебе правду, не сейчас, не когда ты в таком состоянии... — тихим опалым, пропитанным болью, тоской и отчаянием голосом почти шепчет Магдалина, отняв руку ото рта и с ужасом, слезами и терпким мерзким отчаянием глядя на Пятую. Если тогда она думала, что потеряла девчонку навсегда, но этого не случилось, то теперь это определенно точно.        — А знаете, что самое отвратительное?! Он вас любил! Этот идиот влюбился в вас по самые уши. И трахалась я с ним под предлогом, что вам неопытный не нужен! Мы, черт возьми, сошлись на этой почве! Почему вы так ненавидите людей, которые вас любят?! — и Ева, которая и так уже еле-еле держалась, срывается на слезы, оставляющие болезненные соленые дорожки.        — Все, хватит! — Командующая встает из-за стола и уходит в свою спальню, запирается изнутри.        — Отличный ход, Ком! Спрятаться! Зашибись! — Шикинами выбегает за ней и со злостью пинает дверь. — Вот и сидите там! — сползает по двери на пол и плачет, обняв коленки, уткнувшись в них носом.       Телефон Теккери оказывается недоступен. Ева звонит раз двадцать с промежутками минут в десять. Выходит несколько раз на улицу, в надежде, что он вот-вот возьмет трубку и она тут же пойдет к нему, пусть и пешком, но только бы к нему. Ставить S2 двигатели и не зарядить чертов мобильник!       Нервная, уставшая, вымученная, раздраженная все-таки возвращается в квартиру, заваливается в кровать, предварительно подперев стулом дверь и оставив Теккери с десяток гневных сообщений по поводу его абсолютной безалаберности в самый необходимый момент.       Закрывшаяся у себя Магдалина не находит возможности уснуть, сколько бы не пыталась, не может себя заставить, успокоить, унять болезненную дрожь, то и дело сбивающееся дыхание. В какой-то момент ей кажется, что она действительно умирает и сердце сейчас, вот-вот, остановится. Думает только о том, чтобы завтра же связаться с Джоном, умолять, просить, пусть плакать, но только бы поговорил с Пятой, нашел нужные слова, ему она поверит, поймет.       Днем приходит информация, что Теккери никуда не улетел, арестован и помещен в тюрьму по подозрению в шпионаже, находится где-то под Пекином. Арестован китайскими властями или все-таки с легкой руки Seele?       Полученные новости окончательно добивают Фарбе, постоянные проверки (из-за того, что обвиненный в саботаже, шпионаже и антиправительственной деятельности Теккери был в Нерв), контроли, совещания, абсолютная невозможность говорить с Пятой, вынужденной жить с ней под одной крышей и категорически недовольной этим фактом. Ева дерзит, ведет себя отвратительно, сыплет нецензурной бранью в ответ на любую просьбу, щетинится, исчезает, выключает телефон, заставляя Магдалину ждать ее до часа или двух ночи, не находя себе места, а вернувшись даже не обращает внимания, что та сидит в кухне, разбитая и вымученная.       Даже, если Пятая и дома, уснуть Магдалина не может: выпивает все больше снотворных, но от этого только весь день вялая, рассеянная, потерянная, а засыпает все равно с трудом и минут на двадцать-тридцать, а потом снова все сначала. Оставляет бессмысленные на ее взгляд попытки говорить с девчонкой и просто старается не думать. Обязательно найдет в себе силы и объяснит ей все, но не сейчас.       А потом срывается. На третий или четвертый день, выливает злость, усталость, отчаяние колкими, агрессивными словами на Пятую, кажется сама даже забывает, стирает из сознания факт того, что Пятая на нее злилась, сама обвиняет ее в какой-то чепухе, теряясь, путаясь, трясясь от усталости и злости.       И Ева меняет гнев на милость: старается не провоцировать, снова начинает соблюдать правила, пытается не попадаться на глаза, хоть и не понимает, почему она вынуждена вести себя так, ведь она решительно ни в чем не виновата, ведь она снова попадает в эту чертову неправильную норму Командующей.       Испытания Двадцатого проходят успешно, Ева не слышит никаких голосов, управляет модулем чуть ли не лучше, чем своим Евангелионом 05. После четвертого или пятого запуска, Шикинами уже сама верит, что ей показалось тогда, во время короткой битвы. Возможно, на фоне мыслей об Анжеле.       Несколько ночей Командующая вообще не может спать, несмотря на принятые таблетки, кажется, она даже не проваливается в сон, только закрывает глаза на какие-то минуты-часы, скорее не складные, не единые; перед глазами появляется Генри, высмеивая, травя, кусая, издеваясь, снова и снова заряжая ей пощечину; в какой-то момент у него появляется в руках пистолет, и он хохочет, нажимает на курок, выбивая ее из и без того недолгого сна. Истощается морально и физически — все труднее становится прятать проявляющиеся глубокие и темные синяки под впадающими все сильнее глазами, дрожащими руками застегивать пуговицы на блузке. Её машину восстановили, но за руль она не садится, в основном ездит с водителем, практически не заходит в магазин, иногда перекусывает что-то на заправке; еду, что готовит Пятая не берет, а у нее спросить разрешения не находится. Хочет сказать, попросить помощи, но знает, что и Пятая высмеет или не обратит внимания. Совсем не замечает и не чувствует небольшой заботы и оставленных по утрам бутербродов, чтобы наверняка — с запиской. Как бы сильно Ева не злилась и не ждала ответов, она понимает, что сейчас крайне напряженное время, потому готовит хотя бы завтрак, знает, что Командующая уйдет рано, вернется поздно, скорее всего они не столкнутся, оттого сильнее обижается и ранится, когда Фарбе налетает на нее с какой-то ерундой, а потом как-то неуклюже, совсем непонятно для растрепанной, распаленной, недовольной Пятой просит помощи, с которой, конечно же, оказывается послана в грубой и жесткой форме, а сказать нормально, понятными логичными словами, а не чертовыми намеками, составленными неправильно предложениями, в которых смысл для самой один, а для других совсем другой, не может, отчего просто плачет почти всю ночь, а на утро голодная и вывернутая наизнанку уходит снова в Нерв, по новому кругу запуская бесконечный день Сурка и молясь где-то на заднем дворе угасающего сознания, чтобы к этому всему не добавился еще и Ангел. И в этот день она окончательно надламывается, сгибается, соскальзывает с края в пропасть бессмысленности.       Вернувшись из Нерв, придирается к Пятой по любому поводу: не так сидит, не там сидит, не так помыла, не так поставила. Раздирается внутренним отчаянным грязным потасканным зверем, путает слова, смыслы, фразы, все еще не называет вещи своими именами, а только смотрит, через застилающие глаза слезы, смотрит и отчего-то мечтает, что Шикинами читает мысли и остановит, сделает хоть что-то, как раньше, но в синих глазах ни грамма сочувствия, только болезненное разочарование, строгие фразы про Шарпа, — снова, — и уход к себе, лишь бы больше не слышать бессмысленности, ершащихся обидных слов, потому бросает в порыве: — Я вам ни за что и ни с чем не помогу! Только по работе! Отвалите от меня к чертовой матери! Не разговаривайте, не цепляйтесь! Я буду платить за электричество и за все, только перестаньте орать на меня за это! Вы сами во всем виноваты, только вам удобно выставлять остальных агрессорами: Шарпа убили, потому что вам было плохо, меня третируете, потому что на работе устали! Хватит! Я вам не простила его и не прощу! Вы даже не потрудились объясниться! Мне просто, чёрт подери, идти некуда, поэтому я вынуждена сидеть тут с вами и слушать ваши бесконечные придирки! Хватит вымещать на мне злость, иначе получите! И я не шучу!       Снова запирает дверь стулом, не раздеваясь залезает в кровать, заворачивается в одеяло, затыкает уши наушниками, включая музыку громче обычного и не думая ни о чем. Сколько можно искать Фарбе оправдания!       Неприятное предчувствие, ощущение, нечто гнетущее, тягучее, болезненное, словно сбившаяся эмпатия, заставляют все-таки сесть, вынуть наушники, думать, анализировать: а вдруг с Командующей и в самом деле что-то не так? Ее нужно как-то поддержать? С другой стороны, Ева пыталась и неоднократно, спрашивала, а та только колола в ответ, выставляла свои бесконечные иглистые АТ-поля — явно она не нуждается в помощи. Пока Ева собака, что преданно виляет хвостиком, Ева удобная, а как только Ева тыкает носом, как нашкодившего котенка, в собственные ошибки, Ева становится неудобной, хамоватой, противной, беспечно, —и ведь нашла к чему придраться! — тратящей электричество. Ничего с ней не происходит, она просто вымещает злость на девушке, как и всегда.       Командующая наливает стакан воды и уходит в спальню; всё бессмысленно и бесполезно, ненужно, Пятая не подойдет, не появится, не поможет, да и ни к чему это теперь, хватит, достаточно с нее. С кем и как она собралась воевать, если ни Теккери, ни Пятой с ней нет? Что она будет делать одна? Зачем? Она действительно больше не может, Розенфельд прав — нужно было просто выполнять свою работу, не лезть, не изучать, не сходиться с девочкой. А для нее ведь всегда всё просто, обязательно нужно зайти далеко, разрушить всё до основания.       — Подписала бы и жила б себе спокойно! — хохочет Маршал стоя у окна ее спальни.       Магдалина прикрывает дверь спальни, но отчего-то не запирает; вытряхивает из упаковки все пластины, методично, совсем не думая, автоматически, вытаскивает таблетки одну за другой, складывая кучкой на комоде, затем сгребает их и отправляет в рот. К черту все, либо уснет, либо промается опять всю ночь, а завтра снова с утра на совещание. Разгрызает, глотает, запивает водой. Оставляет стакан с глотком воды на комоде, тушит свет, забирается в постель и молит только о сне.       Мир, в который она попадает, закрыв глаза, вибрирующий и бордово-черный. Вокруг высокие острые скалы, выжженная земля, красная пенистая небольшая река с быстрым течением, отчего-то вспоминает, как ученик, считая скорость течения, получил астрономические числа, —с такой скоростью, — мягко смеется она, —даже истребители не летают, а у тебя речка такая, — а сейчас вдруг понимает, что ученик был и прав и такое течение действительно существует, вот оно, несет белый халат, тело Юи Икари, — вздрагивает, отпрыгивает в сторону, слышит странные монотонные голоса. Сзади подходит Генри, обнимает со спины, дышит чем-то химозно-вонючим ей в шею, так что Фарбе подпрыгивает, дергается, испытывая от этого запах приступ тошноты и тут же просыпается, понимая, что ее действительно вот-вот вырвет. Быстро встает, на косящихся-кренящихся ногах доходит до ванны; во рту тот самый химический привкус, ее рвет. Смыв, вытирает рот и возвращается. Через несколько минут новый позыв. Снова идет в ванну. Становится хуже. Накатывает понимание, что она выпила слишком много и организм отвергает. Держась за стены выходит из комнаты, доходит до холодильника, берет бутылку с водой, возвращается в комнату. Голова кружится. Ее снова рвет. На четвертый или пятый раз понимает, что ей ходить тяжело, берет таз и возвращается с ним в постель.       Ева не может уснуть: не то чтобы думает о чем-то тяжелом или хочет есть, пить или в туалет. Просто не может. Откладывает телефон и наушники, даже отказывается от просмотра фильма, лежит, смотря в темноту и болтая в голове пустые мысли. Как будто что-то иное, внешнее не позволяет ей уснуть или зарыться в музыку. Последнее время часто ведь спала так, ничто не мешало, ничего не слышала, а сейчас не может. Их район уже почти опустел, потому звуков с улицы почти нет, фонари не работают и в окне только бездонная чернота, а вокруг непривычная тишина без воя собак, сирен, гудков автомобилей, редких голосов. На секунду ей кажется, что кто-то тихо и будто издалека произносит ее имя. Прислушивается. Кроме Командующей звать ее некому, если, конечно, в их доме не поселился какой-то призрак-тихушник. Только Ева не верит в призраков, потому все-таки привстает, отодвигает стул от двери, позволяя ей снова ездить и открываться, продолжает слушать. И правда — действительно ее зовет Командующая. Включает свет в гостиной и подходит к двери в ее спальню.        — Да, Ком? — Шикинами пару раз бьет костяшками пальцев по двери и тут же слегка отодвигает ту в сторону, запуская полоску света, падающего на татами. Командующая сидит, держа в руках таз, её рвёт.       Пятая на секунду замирает, не понимая до конца, что видит. Встряхивается, приходит в себя, просачивается в комнату, садится рядом с Магдалиной совсем не представляя, что может сейчас сделать, кладет руку той на спину, но скорее прикладывает, чем действительно касается. Командующая сплевывает и отставляет таз в сторону, ненадолго прикрывает глаза, отчасти облегченно, что Пятая все-таки отозвалась и пришла.       — Что случилось? — беспокойно спрашивает девушка, сидя на коленках, не зная, куда деться, что делать, как понимать все то, что видит.       — Не дай мне уснуть.       — Почему? Что случилось? — волнуется и тревожится. Она ожидала чего угодно — панической атаки, ссоры, просьбы дать лекарства, информации о нападении Ангела, но не этого.       — Просто не дай мне уснуть, — Командующая притягивает к себе полупустую бутылку с водой и делает три больших глотка.       — Хорошо, — неуверенно соглашается Пятая, поднимается на ноги, берет таз и направляется с ним в ванную. Командующую рвало водой. Сколько она уже так? Что произошло? Споласкивает, сливает в унитаз, жмурясь от яркого света ванной. Что происходит?        — Может вызвать Раису? — неуверенно предлагает девушка, вернувшись обратно в комнату и поставив таз недалеко от Командующей, сама садится с другой стороны.        — Никому не звони.       Говорить ей трудно или объяснять совсем не хочет? Ева поджимает губы и отворачивается, когда Командующую снова рвет; внутри все сдавливается и сжимается, затравленным зверем затихает, прижимая уши. Поглаживает по спине рукой, прекрасно понимая, что это никак не помогает, может даже мешает, но помнит, как в детстве мучилась и мечтала, чтобы кто-то из приемных родителей посидел вот так же рядом, гладя и поддерживая. Больше не задает вопросов, просто молча принимает происходящее и очередную норму, надеется узнать потом, когда Командующей станет лучше. Старается говорить на нейтральные темы, шутить, тормошить Командующую, когда та начинает проваливаться в сон. Почему ей нельзя засыпать? Боится, что захлебнется?       Футболка Командующей вся мокрая на спине.        — Вам не холодно? — слегка сжимая пальцами пропитавшуюся насквозь ткань, спрашивает Шикинами.        — Нет, — Магдалина шмыгает носом и допивает воду из бутылки. Ей страшно и больно: желудок сводит спазмами, сердце бьется неровно, то слишком быстро, то слишком медленно и при этом очень тяжело, выбиваясь, напрягаясь, утяжеляясь; в голове шумит и свистит, но хотя бы не звенит; все время хочется лечь и уснуть, позволить себе провалиться в это липкое забытье, пусть и к тем скалам, только бы… заснуть. Может не стоило звать Пятую? Просто уснуть, покончить со всем этим раз и навсегда?       Шикинами встаёт, чтобы размять затекшие ноги, еле-еле, со скрипом разгибается, еще и с целью немного посмешить Командующую, но та не обращает внимания на это, холодными слабыми пальцами поддерживает таз на коленях и устало и смотрит в него, в одну точку, пытаясь уравновесить и себя и окружающий мир.       Покачавшись из стороны в сторону, подняв таз, чтобы сполоснуть его, Шикинами вдруг сама же осознает, что в комнате слишком темно: падает небольшая полоска света из гостиной и такая же, только с другой стороны, из ванной. Усыпляющая обстановка, в которой они просидели час или два. Ева подходит к выключателю и щелкает им, озаряя спальню ярким неприятным для отвыкших глаз светом. С тазом в одной руке и прикрывая глаза другой рукой, Ева поглядывает на Командующую, сидящую на татами полусогнувшись с растрепанными мокрыми волосами и одеждой, потекшей тушью. Вздохнув, делает шаг в сторону ванной, но задерживается у комода, где кучей лежат пластины из-под каких-то таблеток, и Ева все понимает, но не осознает до последнего, берет одну из пластин, переворачивает, стараясь прочитать через букву название лекарства, наклоняется и ставит таз на пол, будто он мешает думать; на полу замечает еще две пластины, поднимает и их — снотворное. Кажется, даже не сдерживает вздоха-вскрика и забравшегося невесть откуда ветра-хрипа в легкие, ошарашенным взглядом смотрит на побледневшую еще сильнее Магдалину, во все печально-кофейные глаза смотрящую на то, как ее секреты выделяются, раскрываются при электрическом свете люстры.       — Сколько ты выпила?! — сжав пластину в руке, выкрикивает Пятая. Красно-фиолетовая ярость, смешанная с паникой, разгоняются в крови, окрашивают мир в эти оттенки, оставляя только распятое отчаяние в карих глазах Фарбе. Командующая опускает голову, поджимает губы, закрывает глаза, стискивает пальцы и не отвечает. Попалась.        — Сколько?! — Ева в два шага оказывается перед ней и наклоняется так, чтобы ее лицо оказалось точно напротив лица сидящей на татами Магдалины. Чертова дура, идиотка, что мучилась и не говорила ни слова, а потом натворила черти что, вместо нормальных слов «помоги мне, мне плохо», несла какую-то чушь про электричество, работу, учебу, да что угодно, кроме того, чтобы прямо сказать два простых слова. И потому Пятая хочет вцепиться в нее, разорвать, разодрать в клочки, чтобы втемяшить мысль, что говорить нужно и говорить нормально.       — Немного, — почти плача отвечает Командующая, ежась от забирающейся под кожу страшащейся зябкости, все более замедляющегося, все более бьющегося неохотно и больно сердца; ей становится хуже, страшнее. Она должна была справиться сама. Почему всегда ищет помощи, когда наломает дров?! Сделала — отвечай! Не надо было звать Пятую.       Ева поднимается на ноги и осматривается: на комоде две с половиной пластины, на полу еще одна, в каждой примерно таблеток по десять, еще одну она сжимает в руках. Бегает глазами по комнате желая и не желая одновременно найти еще что-то.       — Черт возьми! — делая шаг назад, ругается Ева. Ее всю трясет и шатает как куколку на шарнирах-винтиках, с излишком подвижные конечности, крутящаяся туда-сюда голова, ручки-ножки. Она вся один сплошной разболтанный нерв.       — Я просто уже больше не могла, — всхлипывает Магдалина. — У меня не осталось никаких сил. Я думала, просто усну... — и больше не может держать слезы и страх под контролем, плачет тихо, но очень отчаянно, с трудом втягивая воздух через заложенный нос. — Но я поняла, что это не выход… Не говори никому… Прошу тебя… — скукоживается, сводит ноги вместе, зажимая между ними оледеневшие ладони. Мир злой, страшный, агрессивный, готовый накинуться голодным зверем, терзая, теребя усталую плоть и душу; голова тяжелеет, распухает, а в самой голове все больше мрачнеет и темнеет.        — Вы больше боитесь, что кто-то узнает, а не то, что вы выпили черт знает сколько таблеток и что вам теперь нужно промывание?! Да и сколько времени прошло?! — девушка сминает пластинку, гоняясь в собственной черепной коробке за хаотичными мыслями. Как она не заметила, что Командующей настолько плохо? Черт с ним, с Шарпом, с ее поведением. Если человек доходит до такой черты, то все отвратительно. Она бы защитила, не простила бы, но приняла, помогла, не оставила бы в таком состоянии.        — Немного. Совсем, — хлюпает носом. — Просто не дай мне уснуть и с утра все будет нормально. У меня еще утром совещание, — вытирает слезы ладонью, еще больше размазывая тушь.       Смягчившись, пережив этот выплеск эмоций, Ева садится рядом и прижимает к себе, крепко обнимает и шепчет в ухо, успокаивающе гладя:       — Не к месту я разоралась. Не плачьте, не бойтесь, я с вами, вы не одна, все будет хорошо. Но я слишком волнуюсь, надо позвонить Рае, она поймет, — растирает измученные руки, гладит по плечу, дышит в волосы.       — Нет, — Командующая не сопротивляется объятьям, давит позыв продолжить плакать. Прислоняется головой к груди девушки и старается не закрывать глаза, хотя уснуть в объятьях кажется самым желанным в этом состоянии. Ей на какую-то бесконечно крошечно-длинную секунду становится легко и безмятежно, потому что… потому что Она сейчас рядом, понимает, принимает, пусть и жалеет, но сейчас Магдалине только это и нужно — жалость, что утешает, греет, обнимает, не отпускает, не бросает к холодному лязгающему острыми металлическими зубами миру.       Немного посидев еще, Ева встает, споласкивает таз — сердце бешено стучит в груди, — идет в кухню, наливает большой кувшин воды, берет кружку и возвращается с этим в комнату. Командующая просто сидит, опустив голову. Может она и тихо плачет, это уже оказывается сложно заметить. Шикинами протягивает ей полную кружку воды и приказывает пить. Сама садится рядом и снова обнимает за дрожащие плечи.       — Не плачьте только, пожалуйста, — гладит по волосам. — Я не злюсь, я буду рядом в любом случае. Зря вы не сказали... Мы бы вместе что-то придумали, а вы страдали в одиночестве, — наливает еще воды и снова протягивает, Командующая принимает и нехотя выпивает. Ева отходит в ее ванну, приносит ватные диски и средство для снятия макияжа. Аккуратно наливает немного на один из них и проводит по щеке Командующей. Та закрывает глаза и не противится. Но почти сразу дергается к тазу и ее снова рвет. Ева с сожалением смотрит за этим процессом. На свету все выглядит куда ужаснее, противнее, больнее.       — Прости... — произносит Магдалина, когда Ева убирает остатки косметики с ее лица.       — Не надо, — улыбается она и гладит, скорее треплет по голове. — Лучше попейте.        — Я больше не могу, оставь… — Командующая отворачивается и хочет лечь.       — Нужно пить, чтобы промыть желудок, — все еще протягивая кружку, настаивает Пятая.       — Я всю ночь уже пью! — в голосе истерика и усталость, взгляд острый и болезненный. Ева замирает, растерянная и встревоженная: что делать? Вдруг ее помощь только вредит?       Командующая почти ее не слушает, засыпает сидя, задремывает, все реже откликается и мычит что-то в ответ, но в какой-то момент сильно раздражается и почти нецензурно гонит Пятую, требуя оставить ее в покое. Ева фыркает, недовольно встает; потерявшая опору Фарбе валится на бок и, кажется довольная, засыпает.       Выйдя из комнаты, Ева дрожащими руками разблокирует телефон, находит номер доктора и, скрестив пальцы, чтобы та взяла трубку в три тридцать утра, ждет гудки. Голос на том конце кажется бодрым, словно ее обладателя не выдернули из теплой мягкой постели и царства Морфея. Стараясь звучать беспечно, словно на кону не стоит жизнь, просит Ёлову приехать, та соглашается достаточно быстро и без лишних вопросов, позволяя Еве спокойно выдохнуть и вернуться в спальню Командующей. Она медленно проходит по комнате, собирает пустые пластинки, оставляя на комоде только одну, остальные мнет и прячет в карман джинсовых шорт, в которые переодевается заодно, на всякий случай. Боится выбросить в мусор, словно предполагает, владея каким-то третьим чувством, что это будет не к добру; лучше сохранит, а потом выбросит подальше от дома, где-нибудь в разрушенном здании, прикопает мусором.        — Командующая, поговорите со мной, — садится на корточки возле Фарбе, теребит за плечо, заставляя снова вынырнуть из забытья. — Почему вы ничего не сказали, почему вы не сказали, что вам так плохо? Я злилась и до сих пор злюсь, но я бы вас не оставила. Я же обещала.       Магдалину снова рвет, она почти не встает, скорее просто приподнимается над тазом, Ева придерживает, помогает, но понимает, что так дальше продолжаться не может, и она приняла правильное решение. Разговаривать Командующая не хочет, а может уже и не может, путается в мыслях и словах, требует, чтобы ее оставили, наконец, в покое, потом умоляет, канючит, жалуется, зовет кого-то несуществующего, прося прогнать настырную девку. Ева трепет, теребит, трясет ее, но это помогает все меньше и меньше; закрывая глаза, пропадая в терпком сне, Командующая становится похожей на тряпичную безжизненную куклу и больше всего на свете Шикинами боится, что не успела, что зря столько времени потеряла. Гладит по рукам, пытаясь отогреть отчего-то совсем ледяные пальцы, почти плачет, бормочет что-то нечленораздельное. Эти пятнадцать минут становятся самыми длинными и тяжелыми в ее жизни, позволяя вихрю мыслей крутиться, внушая бесконечный черный страх, расстраивая, вытряхивая душу.        Насколько же ее сломали, если даже она уже не справилась?       В дверь стучат. Ева вскакивает, ударяется мизинцем правой ноги о дверь, вылетает в прихожую, бьет по кнопке, впуская доктора. Командующая бросает ей вслед что-то нелицеприятное, а девушка и рада слышать ее голос, в любом формате.       Слова спотыкаются друг о друга, не вяжутся, путаются, а Шикинами пытается быть лаконичной, трезво рассуждающей, а с губ так и хочет слететь: —спасите ее, доктор! Она такая дура!, — придумывает на ходу, упражняется в неудачном сочинительстве: прихватило живот, таблетки не помогали, решила выпить сразу много, перепутав со снотворным, а я пришла позже, и вот…       Раиса разувается, поправляет белый халат, проходит в комнату. Пятая крутится рядом, суетится бессмысленностью; доктор проверяет пульс, светит чем-то в глаза, протыкает иглой тонкую кожу, впиваясь в сине-фиолетовую вену, набирая кровь в толстый шприц, отчего у Евы, совсем не боящейся вида крови, сводит желудок и чуть темнеет в глазах, заставляя отвернуться. Нервный комок нарастает страшным склизким созданием.       — И сколько она выпила? — прикладывая к месту укола ватный тампон, безразлично спрашивает Ёлова, доставая из чемоданчика какой-то электронный прибор и маленькую стеклянную колбочку.       — Чуть меньше пластинки, — вытирает вспотевшие ладони о футболку и отходит в сторону, чтобы не смотреть ни на одну, ни на другую.       — Не думаю, что ты говоришь правду. Или ты не все знаешь, Ева.       Пятая вздрагивает от такой интонации, оборачивается и ловит на себе испуганный, потерпевший взгляд Командующей, с нотками мольбы и бесконечного страха в покрасневших глазах; боится, что девочка сломается и все расскажет, разобьется, прольется слезами, напуганная, измученная этой ночью, но Ева, хоть и хочет довериться, не чувствует предпосылок к этому, потому собирает себя в твердую твердь, и сухо отвечает: — как есть, так и говорю, не понимаю, к чему ваши подозрения, доктор.       — Ей нужно промывание. Срочно. Нужно вызывать медиков, — проверив что-то по этому маленькому приборчику, констатирует Раиса, убирая его обратно, шурша и щелкая чем-то.       — Не стоит никому говорить. И так проблем много, — монотонно проговаривает Ева и сглатывает.       — Тогда повезем ее на моей машине. Сможете идти? — Ёлова кладет руку на плечо Командующей. Та слегка кивает, бросая быстрый и беглый благодарный взгляд, но достаточный, чтобы столкнуться глазами с Шикинами и старается встать. Ее морит слабость.       Подхватив под руки, Пятая и доктор помогают Командующей добраться до автомобиля. На улице бесконечная ночная тьма: небо заволочено облаками, освещение на окраине до сих пор не восстановлено. На всякий случай, чтобы не привлекать внимания, едут медленно и без фар, часть дороги, ближе к центру уже освещается. Магдалина почти засыпает, чувствуя тепло плеча девушки, приятную мягкость сиденья авто и слыша мерное шуршание колес по асфальту. Ева встряхивает ее, что-то говорит, но та почти не реагирует.       — Я представляю, как это вас рассердит, поэтому сделаю это, — наклонившись, Пятая целует ее в губы. Лина вскрикивает, отталкивает девушку и вытирает губы рукой. Ева впервые за весь вечер искренне смеется, доктор удивленно и недоумевающе посматривает в зеркало заднего вида, но почти ничего не различает, хоть и прекрасно догадывается о том, что могла сделать Шикинами, усмехается про себя, — значит, все это правда. К чему теперь эти спектакли, Фарбе?        — Ты совсем что ли?!       — Зато теперь вы точно не уснете ближайшие минут десять, — запрокинув голову улыбается Пятая.       — Были бы силы, я бы тебе врезала!       — Не сомневаюсь, — хихикает она.       — Спасибо, — то ли шепчет, то ли Еве уже кажется.       У Нерв Командующая отключается и доктору вместе с пилотом приходится нести ее в лаборантскую. Ева помогает поставить капельницу, сделать правильный раствор, поставить зонд.       — Прости… — ей хочется попросить у доктора прощения. Рая никогда не была для нее близка как Миу, но она вторая, кто знал всю ситуацию и на кого, как Ева думала, можно положиться.       — Не пластинку она выпила. Намного больше, — холодно произносит Раиса, рассматривая что-то в микроскоп.       Пятая предпочитает промолчать, они делают уборку, пока Командующая мирно спит под капельницей. А ведь у нее утром еще совещание. Только утро настало, а Ева помнит, что Seele любят ранние совещания, чуть ли не в шесть утра по местному времени, а сейчас уже начало восьмого. Ева не имеет представления, что и во сколько у Командующей, да и кто она такая, чтобы знать?        Сидя в лаборантской на столе, набирает Миу, извиняется за столь ранний звонок, но майор отвечает довольно бодро, параллельно что-то говорит Максу, явно шепчет ему, что это Ева, а потом отмахивается от навязчивых расспросов. Шикинами кратко вводит Макиавелли в курс дела, опасаясь, что телефон прослушивается, поэтому выдает ту легенду, которой все должны будут придерживаться. Скрыть не получится. Если Командующая не явится на собрание, то потребуют ответа.       Ева все же надеется, что Командующая успеет прийти в себя.       Пожалуйста.       Скрещивает пальцы и молится всем богам, совершенно в это не веря.       — Ев, — вернувшись из своего кабинета, Раиса подходит к пилоту. Девушка все так же сидит в лаборантской на столе, наблюдая через прозрачное стекло за тем, как спит Командующая.        — Если Командующую убрать с поста, поставят меня. Тогда все изменится, — доктор прячет руки в карманы, от нее сильно пахнет ментоловыми сигаретами. У Евы словно бьется в голове вся посуда, оглушая своим звоном.        — Мы можем признать ее недееспособной из-за попытки суицида. Мне одной не поверят. Я лицо заинтересованное. Если лучший пилот, живущий с ней, подтвердит информацию, то дело будет сделано. Тем более правительство и комитет после того инцидента уверены, что ты врать не будешь.       — Рай, — вздыхает Ева, пытаясь угомонить бешеное сердцебиение, переводит взгляд на доктора. — Неужели ты веришь в это? Они не позволят тебе стать во главе Института. Они используют тебя как пешку.       — Ты не понимаешь! — злобно выплевывает Ёлова, отходя в сторону; Шикинами только вздрагивает, сочувственно глядя в ее сторону, эта вспышка лишь подтверждение — она сама боится подобного исхода. Сама почти не верит в успешность операции, но так сильно мечтает стать Командующей?       — Рай, я всеми руками и ногами за тебя. Но без нее, — Ева кивает на стекло — мы не победим.       — Ты думаешь, я глупа?       — Нет. Я думаю, что нас обманут, — специально добавляет «нас», чтобы не звучало слишком одиноко. — Ты… Ты просто многого не знаешь, а я не могу рассказать.       — Смешно! — окончательно разозлившись, Раиса сбрасывает на пол всё находящееся на маленьком столике: шприцы в упаковке, пачку влажных салфеток, какие-то не жидкие лекарства. Пятая следит взглядом за траекторией их падения.       — Я пойду, вдруг она проснется, а там никого нет, — спрыгивает со стола, слыша, как потрескивают пластинки в кармане шорт.       — Неужели она настолько тебя подчинила себе?! — кричит ей вслед раздосадованная, нервная Ёлова.       Подчинила?       Ева не отвечает, отворяет дверь, входит и попадает в поле зрения уже очнувшейся Командующей, облегченно улыбается и, не найдясь, что сказать, на автомате произносит бессмысленное и глупое: «Доброе утро», тут же жмурится, осознав всю глупость и готовая выслушать гневный или едкий комментарий.       Но Фарбе молчит, несколько секунд просто рассматривая уставшую девчонку в джинсовых шортах и какой-то растянутой черной футболке, после чего спрашивает, который час и, получив ответ, недовольно поджимает губы — опоздала.       Пятая забирается на кушетку к Командующей, садится рядом, набирает номер Миу, включает громкую связь, уверенная, что Фарбе будет говорить, но та не проронит и слова. Девушка еще раз пересказывает выдуманную версию, уточняет, знает ли майор что-то про совещание, но та лишь дает отрицательные ответы. Закончившийся вызов оставляет их в белоснежной тишине яркой лаборантской, пропахшей лекарствами и средствами дезинфекции.       Командующая все понимает: что произошло, к каким последствиям привело, что ей повезло, сколько всего для нее сделала сейчас Пятая и Ёлова, но в особенности Пятая, что каждая ошибка таит в себе последствия. А она стала ошибаться все чаще. И, несмотря на это, Ева боялась ее. Искоса посматривала, так и не зная, что будет дальше, что между ними, как себя вести и куда деть чертову новость про Шарпа. Какой же, действительно, властью, она обладала над девочкой?       — Поезжай домой, отдохни. Надеюсь, сегодня ничего не произойдет, — первой заговаривает Магдалина, сползая с кушетки.       — А вы? — боязливо выдавливает из себя Ева, стараясь, отчего-то не смотреть на нее.       — Приду в себя и займусь делами.       — Я могу чем-то помочь? — спрашивает Шикинами, испытывая чувство неловкости и желание, чтобы все заканчивалось не так.       — Нет.       Вот и все. Ева только усмехается, тут же спрыгивает с кушетки и почти бегом покидает лаборантскую. Что Командующая на самом деле думает? Почему прогоняет? Почему не хочет ничего объяснять? Что она, черт возьми, скрывает?!       Вчерашний день, плавно перетекший в сегодняшний, представляется бесконечно долгим и единым, бесконечной кинолентой противного тягомотного и дурного фильма. Приехав домой к полудню Ева просто падает в постель, спит почти до четверти четвертого, прибирается, стараясь тем самым отвлечь мысли, запутать, отпустить их, увести другими тропами, ходит в магазин, по пути избавившись от упаковок таблеток, готовит быстрый перекус, а мясо ставит запекаться в духовку, в каком-то иррациональном желании порадовать Командующую вкусным ужином.       Звонок в дверь застает ее за нарезкой овощей, мясо уже томится в духовке. Шикинами вздрагивает, а потом понимает, что Командующая же ушла без всего, в том числе и без ключ-карты; обрадованная подбегает к двери, предвкушая радость от скорого ужина, открывает.       За дверью люди в форме и лицо Евы вытягивается в удивлении и непонимании. Оба мужчины: полноватый и худощавый показывают ей удостоверения министерства безопасности Китая.       — У нас положение вас забрать, — полный демонстрирует на планшете электронную карточку с печатью и штампом.       — Да, я поняла… — понуро говорит Пятая, впуская их в квартиру. — Мне нужно выключить плиту. Я вернусь сюда сегодня?       — Нет, — сухо отвечает тонкий.       — Могу я собрать вещи? — беспомощно смотрит на мужчин, те отрицательно качают головой, поторапливая и объясняя, что ей все выдадут, она ни в чем не будет нуждаться. Выключив плиту и сняв фартук, выходит к ним.       — Квартиру осмотрим в целях безопасности. Вас так же мы вынуждены будем досмотреть.       — В чем мне что-то прятать? Посмотрите на меня: тонкие шорты и майка, даже лифчика нет!       — Таковы правила, не волнуйтесь, в наши планы не входит вас лапать, достаточно просто проверить карманы.       — Я могу переговорить с майором или Командующей?       — Нет, любой контакт с Командующей Фарбе запрещен, она под временным арестом до выяснения причин, — монотонно говорит полный мужчина, пока тонкий осматривает квартиру, делает он это без особого энтузиазма.       Раиса сделала свой ход. Предоставила доказательства того, что они привезли ночью в институт Командующую. В ее рапорте было много фактов, косвенно указывающих на психологическую нестабильность руководителя. Подобное только на руку людям из Seele. И, по воле случая, Ева единственная, чье мнение будет учитываться в этом споре. Доказательствам не хватает четкости и вещественности. Даже словесное подтверждение необходимо. Всего-то нужно выступить перед кучей людей и сказать правду. Подметить еще несколько моментов жестокого обращения с пилотами, приправить это фактами и       Что если доктор Ёлова права? Что если это шанс получить более внимательного руководителя? Но какой в этом смысл, если вот-вот случится война с Seele? Если бы только Тек был здесь...       Но верить в то, что Ёлова может стать Командующей нельзя. Вся эта ситуация с Маршалом, постоянной слежкой и попытками разнюхать и раскопать грязное белье не говорит о том, что они так легко отдадут кому-то Институт. Используя Раису, они просто сместят Командующую Фарбе и поставят на ее место своего человека. Она же видела документы Генри. Даже фотографировала их. Может следовало показать их Рае? Не стоило скрывать эту информацию?       Плевать на Ангелов, без Командующей пекинский Нерв не сможет противостоять Seele. Но все осложняет тот факт, что она так цинично убила Бена. Можно ли после такого ей доверять? Пятая и так почти все время была в немилости. Что мешает, вновь заняв пост руководителя, Командующей убрать ее?       Еву селят в квартиру с заколоченными досками окнами, кирпичными не отделанными стенами, большой кроватью, телевизором и даже компьютером с доступом к Интернету, только местному. Выдают белый махровый халат и ровно два полотенца, обещают принести поесть, но до самого утра так ничего и не дают, да Шикинами и не сокрушается, разваливается на кровати в позе звезды и смотрит в потолок, с пробегающими по нему кабелями проводки, путающимися, клубящимися, покрытыми пылью и местами паутиной.       Что сейчас думает и испытывает Командующая? Знает ли она про то, что будет? Или ей не сказали? Стоит ли защищать ее или все-таки покончить с этим раз и навсегда? Нужна ли Еве эта война?       Перекладывается на живот, включает телевизор, но совершенно не слушает его.       Увидеть бы Командующую... Вдруг она действительно сумасшедшая? И Теккери вместе с ней? Но все разбивается о ту машину комитета, которая приехала на место самоуничтожения Евангелиона 05. А рыжий наглец, снующий туда-сюда? Нельзя сказать, что Магдалина и Джон просто заигрались и поверили в свою выдумку. Если план комитета верен и Теккери ни в чем не ошибся, то их необходимо остановить, а Ёлова этого делать не будет.        — Зачем вы, черт побери, убили Шарпа?! — Ева бьет кулаком по постели.